Текст книги "Свечная лавка самозванки, или Беглая невеста инквизитора (СИ)"

Автор книги: Анастасия Миллюр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

– А мои друзья? Фрида? Мэг? – спросила я, внезапно вспомнив. – Они тоже… «настоятельно рекомендованы» к пребыванию здесь?

Лераш покачал головой.

– Обеих женщин допросили и уже отпустили. У нас нет претензий к ней.

Меня отпустили. Их – нет. Почему? Потому что их безопасность не волновала Инквизитора? От этой мысли по коже побежали мурашки. Это было уже не просто правосудие. Это было что-то личное. Что-то, что имело отношение ко мне одной.

– Я… я поняла, – прошептала я, опуская глаза.

Лераш поднялся и молча постоял еще мгновение, Мне нужно было остаться одной. Переварить. Попытаться понять, в какую именно ловушку я попала на этот раз.

– Вашу дочь, – он произнес это уже на выходе, рука на дверной ручке, – перевезут в эти покои в течение часа. С ней будет находиться служанка, если потребуется помощь.

И с этими словами он вышел, оставив меня наедине с грохочущей тишиной.

Час. Всего час, и она будет здесь. Со мной. Не на десять минут под присмотром, а... надолго. В этих стенах, которые были одновременно и убежищем, и тюрьмой.

Когда дверь за ним закрылась, я медленно подошла к окну. Сад был пуст. Ни его, ни Фледи. Только ровно подстриженные кусты и безмятежное осеннее небо.

Я обхватила себя руками, чувствуя, как дрожь пробивается сквозь онемение. Его святейшество. Роан. Человек, который был моим единственным спасением и самой большой опасностью. Он впутал меня в свою жизнь снова, и на этот раз его сети были сплетены не из грубых веревок, а из тишины, заботы и этой необъяснимой, пугающей «рекомендации».

И самое ужасное было в том, что часть меня, та самая, что помнила его иначе, не хотела отсюда уходить. Это было сложно и необъяснимо, и я понятия не имела, что с этим делать.

Отвернувшись от кона, я направилась медленным шагом к колыбельке. Я повернулась от окна и медленным шагом направилась к колыбельке, все еще стоявшей пустой у стены. Провела рукой по резным деревянным бортикам, смахнув несуществующую пылинку.

Час. Остался всего час.

Но час растянулся в мучительную вечность. Я прислушивалась к каждому шороху за дверью, и каждый раз, когда слышала шаги, сердце замирало, а в горле пересыхало. Но люди за дверь снова и снова проходили мимо.

И вот, когда тревога уже начала переходить в холодную, липкую панику, дверь наконец открылась.

Запыхавшаяся служанка, поспешно поклонившись, метнулась в комнату вместе с узелком, оставила его на диване и снова исчезла.

Сердце заколотилось. Сейчас… Вот-вот… Сейчас я увижу мою малышку…

Я замерла у кроватки, вцепившись в деревянную перекладину, не в силах сделать и шага.

Минута. Две. Пять.

Сердце, сначала бешено колотившееся, начало замирать, замедляясь, становясь тяжелым и ледяным. Воздух словно выкачали из комнаты.

Дверь снова открылась. В проеме стояла все та же служанка, но на ее лице читался ужас. Фледи у нее на руках не было.

– Госпожа… – она замялась, заходя в комнату. – Его святейшество…

Мое сердце упало и замерло. Холодная стальная пружина сдавила грудь.

Нет.

Только не это.

– Его святейшество приказал… оставить ребенка у него, – она выдавила это одним духом, глядя куда-то мне в плечо. – Мне… Мне необходимо забрать вещи.

Время остановилось. Внутри все опустело. Он забрал ее. Не просто задержал, а оставил у себя . Отдельно от меня.

Намеренно.

Служанка, не встречаясь со мной взглядом, схватила узелок и, прижимая его к груди, бросилась к выходу, словно спасаясь от пожара. Дверь захлопнулась, оставив меня в абсолютной, оглушительной тишине.

Я стояла, не дыша, все еще сжимая в окоченевших пальцах дерево кроватки. Комната, еще минуту назад бывшая местом надежды, превратилась в склеп. Пустая колыбель стояла зияющим черным провалом.

Какая жестокость.

Роан не просто играл. Он демонстрировал силу. Он показал мне, что все зависит от его воли. Что я целиком и полностью в его власти.

Тишина в комнате была такой густой, что в ушах звенело. Я отпустила перекладину и шаг за шагом, медленно, отступила от колыбели.

И в этом безмолвии, в этой зияющей пустоте, меня пронзила страшная мысль. Он не просто забрал ее. Это был не просто каприз власти.

Роан узнал. Догадался.

Мысль ударила, словно обухом по голове, заставив мир поплыть перед глазами. Я прислонилась к стене, едва держась на ногах, пока сознание услужливо рисовало два возможных кошмара.

Либо он увидел, как Фледи бессознательно оживляет игрушку, как она уже это делала. И теперь она для него – объект исследования, потенциальная угроза, которую нужно изучить, обезвредить, контролировать…

…Либо магия скрывающая цвет ее глаз спала, и теперь она для него – его собственность, которую нужно защитить, изъять из-под чужого влияния и воспитать в соответствии со своей волей.

Оба варианта были чудовищны. Оба вели в тупик, из которого, казалось, не было выхода. Я стояла, зажмурившись, пытаясь отогнать накатившую тошноту, и поняла страшную вещь: я не знала, чего бояться больше.

ГЛАВА 30

Роан стоял посреди комнаты, ощущая неестественную тяжесть на своих руках. Этельфледа, наконец успокоившись, сонно посасывала кулачок, уткнувшись теплым лбом в его шею. Ее дыхание было ровным и доверчивым.

Горничная металась по комнате, собирая немногочисленные вещи Этельфледы. Ее суета была слишком громкой, слишком земной, безнадежно обыденной. Она нарушала тот хрупкий, безмолвный мир, что неожиданно заключил в себя Роана.

Он чувствовал абсурдность ситуации с физической остротой. Он, привыкший повелевать и принимать судьбоносные решения, стоял посреди комнаты и не мог заставить себя расстаться со спящим комочком, пригретым у его груди. Мысль передать это теплое, доверчиво сопящее существо обратно, а затем и вовся позволить ему исчезнуть из его жизни, вызывала в душе глухое, иррациональное сопротивление. Не логикой, а чем-то глубинным, животным, что яростно восставало против самого понятия «расставания».

Это было безумием. Необъяснимой, опасной и совершенно недостойной его слабостью.

– Готово, ваша светлость, – голос служанки прозвучал испуганно. Она замерла в почтительном поклоне, сложив вещи в дорожный узелок. – Я... я сейчас вернусь за малышкой.

Она выскользнула за дверь, оставив его наедине с ребенком.

Тишина, наступившая после ее ухода, оказалась оглушительной. Роан медленно прошелся по комнате, слегка покачивая девочку. Его пальцы сами собой выравнивали складки на ее платьице, поправляли кружевной чепчик. Каждое прикосновение было мучительным напоминанием о ненормальности происходящего.

Он подошел к окну. Закат заливал сад багрянцем. Скоро она уйдет. Навсегда. И с ней уйдет этот странный, терпкий покой, что он ощущал лишь в ее присутствии. Останется только пустота и привычный холод.

Дверь снова открылась. Горничная, запыхавшись, застыла на пороге, смиренно сложив руки на животе.

– Ваша светлость... я готова.

Роан обернулся. Сердце его, к его собственному ужасу, сжалось. Он сделал шаг, потом другой, движения его были тяжелыми, механическими. Казалось, воздух стал густым, как сироп.

Он протянул ей ребенка. Служанка почтительно склонилась, чтобы принять ношу, ее руки аккуратно обхватили малышку.

Этельфледа сморщилась и растерла глаза кулачками. Горничная осторожно прижала ее к себе, поддерживая за спинку, повернулась к двери и… Девочка посмотрела на него и сонно улыбнулась.

Посмотрела большими золотыми глазами.

Яркие, чистые, как расплавленное золото, глаза. Его глаза. Глаза его отца. Глаза рода Альвьер, которые не повторить никакой магией.

Воздух застыл в его легких. Время замедлилось, остановилось, замерло на острие этого взгляда.

Горничная, будто почувствовав леденящую тишину, замерла, все еще держа ребенка на руках, не смея повернуться.

А Роан с пустым, побелевшим от шока лицом, смотрел на ребенка.

Его … Ребенка…

Словно ледяная вода хлынула в жилы, сменив прежний внутренний жар. Онемение расползлось от висков к челюсти, сковало пальцы. Мир, только что бывший таким понятным – пусть и странным, – рассыпался на осколки, каждый из которых вонзался в сознание с нестерпимой остротой.

Его глаза.

Его кровь.

Его дочь.

Слова, простые и чудовищные, гулом отдавались в пустоте его черепа. Его взгляд, остекленевший, скользнул с маленького личика на фигуру горничной. Но видел он уже не ее., а мать Этельфледы. Женщину, что сбежала от него после первой ночи. Которую он считал погибшей. Ту, что стояла за этой тайной. Ту, что скрывала это. Ту, что позволила ему считать себя… кем? Похитителем? Тюремщиком? Безликой силой, а не… не…

Горничная, не выдержав давящего молчания, робко сделала шаг к двери.

– Ваша светлость, позвольте отнести…

Ее голос, тихий и дрожащий, стал той спичкой, что поднесла к пороху.

– Стой.

Его собственный голос прозвучал чужим – низко, глухо, с опасной, шелестящей тишиной на краю. Он не кричал. Но в этом одном слове был лед и сталь, от которых у служанки застыла кровь в жилах. Она замерла на месте, не в силах пошевелиться.

Роан медленно, с той мертвой, хищной грацией, что была ему свойственна в самые страшные моменты, шагнул к горничной. Он не смотрел на нее. Его глаза, такие же золотые, как у ребенка на ее руках, были прикованы к дочери.

Он не забрал ее. Он просто… приблизился. Его рука, все еще занемевшая, поднялась, и кончики его пальцев дрогнули, почти коснувшись щечки Этельфледы. Прикосновение было таким же легким, как дуновение ветра, но в нем дрожал весь его мир, перевернувшийся в одно мгновение.

– Уходи, – прошипел он, не глядя на служанку. – Оставь ее.

В его голосе не было места возражениям. Только приказ. Только тихая, абсолютная ярость, кипящая под тонким льдом шока.

Горничная, не помня себя от страха, аккуратно, словно передавая взрывное устройство, вернула ребенка в его распахнутые, жаждущие принять ношу руки. И, не оборачиваясь, почти бегом выскочила из комнаты, хлопнув дверью.

Дверь захлопнулась, оставив его наедине с дочерью.

С его дочерью.

Он стоял, прижимая к груди маленькое, сонное существо, и смотрел в ее золотые, доверчивые глаза. Глаза, в которых он видел конец всей своей прежней жизни и начало чего-то нового, страшного и неотвратимого.

А потом его взгляд медленно, тяжело поднялся и уставился в глубь покоев. Туда, где была она .

Роан ненавидел ее за этот обман. Благодарил за дочь. Жаждал вытрясти из нее ответы и… боялся того, что услышит. Потому что где-то в глубине, под слоями гнева и боли, шевелилось что-то еще – признание ее силы. Той самой силы, что позволила ей выжить. Перехитрить его. И это бесило его и… вызывало жгучее, невыносимое любопытство, похожее на одержимость.

И в этой накрывающей его лавине он мог делать только одно – то, что умел лучше всего. Работать. Копаться в фактах. Выискивать правду в паутине показаний и улик. Это был его механизм выживания, его способ привести хаос к порядку, даже если этот порядок был ледяным и беспощадным.

Ему нужно было знать. Все. Каждый шаг. Каждое слово. Каждое действие.

Все. ВСЕ. Что привело ее – их – к этому.

Он резко дернул за шнурок звонка. В дверях почти мгновенно возникла тень Лераша. Его обычно бесстрастное лицо было напряженным, взгляд – настороженным.

– Ваше святейшество? – голос Лераша был тише обычного, в нем читалась готовность к любому приказу, даже к самому безумному.

Роан встретил его молчанием. Его золотые глаза, обычно холодные и оценивающие, сейчас были подобны раскаленному металлу. Он изучал своего первого помощника, одного из немногих людей, кому он доверял, который когда-то докладывал ему о смерти Марисель Брамс. Смерти, которой, как он теперь подозревал, никогда не было.

Под взглядом Инквизитора Лераш занервничал еще сильнее, и может поэтому выпалил то, что не следовало .

– Ваша пленница.. беспокоится о ребенке. Она просила передать...

– Молчать.

Голос Роана прозвучал негромко, но с такой свирепой сдержанностью, что Лераш физически попятился на шаг, словно от удара. Упоминание о ней, да еще и в контексте ребенка, стало той спичкой, что поднесло к пороху.

– Ты отдашь все материалы по делу барона Фроба Вильту. Передашь ему, что дело переходит в его ведение. Полностью. А затем... – он сделал маленькую, выразительную паузу, – ...ты отправишься в столицу. Немедленно.

Лераш замер, его лицо вытянулось от шока. Это была не перемена задания. Это было изгнание. Немилость.

– Но, ваше святейшество... Я... В чем моя вина?

– Вина? – Роан издал короткий, сухой звук, ничего общего не имевший со смехом. – Я более не нуждаюсь в твоих услугах здесь. А теперь... – он повернулся к нему спиной, демонстративно прекращая разговор, – ...выйди. И пришли ко мне Вильта.

Лераш стоял еще несколько секунд, лицо его было белым как мел, глаза широко раскрыты от непереносимого унижения и страха. Он пытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого он резко, почти машинально, щелкнул каблуками, развернулся и вышел, движения его были деревянными от потрясения.

Роан не проводил его взглядом. Он стоял, контролируя силу, чтобы не сжать дочь сильнее, чем нужно и не причинить ей боль. Гнев кипел в нем, густой и ядовитый. Он только что сжег мосты с человеком, которому доверял много лет. Но это было необходимо.

Каждому человеку давался только один шанс. Второго никогда не было и не будет.

Вскоре раздался стук в дверь, и теперь на пороге показался Вильт. Невысокий, худощавый мужчина с невыразительными чертами лица. Идеальный ищейка.

– Ваше святейшество, я получил ваш приказ от господина Лераша.

В отличие от Лераша его лицо было бесстрастным, словно вылепленным из воска. За весь срок службы Роан ни разу не видел, чтобы что-то волновало этого человека. Он словно был призраком, которому не было дела до чувств и переживаний.

– Мне нужна информация. Первое: Марисель Брамс – узнай, кто она, как попала в замок барона Фроба, где ее видели до этого. Расследуй, почему ее стали считать ведьмой. И особенно тщательно изучи детали ее смерти.

– Будет исполнено, Ваше святейшество.

– Второе: Энола Гейси. Я хочу знать о ней все, с кем она общалась, куда ходила, что делала. Узнай о каждом ее шаге.

– Есть, Ваше святейшество.

– И последнее, перепроверь отчеты Лераша по барону Фробу, дополни и передай мне.

– И последнее, – Роан сделал микроскопическую паузу, чтобы следующее указание прозвучало особенно весомо. – Перепроверь все отчеты Лераша по барону Фробу. От начала и до конца. Дополни, если найдешь новые факты, и передай лично мне. Никому более.

Теперь это было прямое указание на недоверие. Но Вильт не моргнул и глазом. Для него не существовало личных драм, только задание.

– Так точно. Приступить немедленно. Будете ли вы требовать устные доклады или предпочтете письменные сводки?

– Письменные, – указал Роан.

– Слушаюсь.

Вильт отдал безупречный, бездушный поклон, развернулся с военной точностью и вышел, закрыв за собой дверь без единого звука.

Тишина, воцарившаяся в комнате, была густой и звенящей. Не было ни облегчения, ни ярости – лишь ледяная пустота, в которой проступили чёткие контуры нового, ещё более мучительного хаоса.

Оставшись один, Роан посмотрел на дочь, мирно посасывающую кулачок.

И вся цепочка, уже логически выстроенная, выверенная и нуждавшаяся лишь в доказательстве фактами вдруг дала сбой.

Этельфледе был год.

Но его ребенку должны быть не больше четырех-пяти месяцев.

Ледяная волна недоумения, холоднее любого гнева, прокатилась по его жилам. Он подошел к колыбели и переложил тула дочь, вглядываясь в ее черты, как в сложнейшую шифрограмму. Никаких эмоций. Только чистая, беспристрастная констатация факта, не вписывающегося в картину.

Почему?

Он отвернулся от кроватки. Ответа там не было. Ответы были в другом месте. В фактах. В документах. В женщине, что была заперта в другой комнате.

Роан медленно прошелся к столу, заваленному папками. Его движения были точными, экономными. Внутренний ураган был укрощен и направлен в одно русло – тотальное, дотошное расследование.

Он не пойдет к ней. Не сейчас. Возможно, не скоро. Встретиться с ней сейчас – значит показать свою слабость, свою неуверенность, свое смятение. Он видел себя со стороны: Инквизитор, вершащий судьбы, пришедший к заключенной ведьме с дрожащими руками и немыми вопросами в глазах. Нет. Это было невозможно.

Сперва – знание. Полное, тотальное, выверенное. Он узнает о своей сбежавшей невесте, о матери его ребенка все. Каждый ее шаг, каждую мысль, каждую тайну.

Все. Потому что она принадлежала ему. И он будет владеть ей без остатка.

ГЛАВА 31

Роан Альвьер

Роан ждал два отчета.

От Вильта.

И от служанки о состоянии его невесты.

Именно в таком порядке.

Он пытался вернуть свой разрушенный до основания мир в прежнюю колею.

Но снова потерпел поражение.

– Ваше святейшество… – голос горничной дрожал, она не смела поднять на него взгляд. – Госпожа… Госпожа отказывается есть. Говорит, что пока не увидит ребенка, не возьмет в рот и крошки хлеба.

Воздух в кабинете застыл. Роан не двинулся с места, ощущая, как внутри него, с тихим и страшным звуком, ломается что-то важное.

Терпение.

Всё его беспрецедентное, выстраданное терпение , которое он собирал по крупицам все эти дни. Его попытки быть не палачом, а… кем-то другим. Сдержанность, когда хотелось вломиться к ней и всё разнести в щепки. Его решение разбираться с фактами, а не с ней лично – всё это он считал немыслимой уступкой с своей стороны. Неслыханной милостью.

Она восприняла это как слабость. Как право диктовать ему условия.

Она не имела права .

После всего, через что он прошёл. После той ночи, после её бегства, после долг поисков, которые он вёл, считая её мёртвой, после всей этой боли… Она не смела теперь устраивать ему эти истерики. Ставить его в безвыходное положение, когда единственный способ её спасти – это сдаться. Снова позволить ей выиграть .

Роан резко поднялся, и служанка, в ужасе, отшатнулась от него, прижимаясь к стене. Мельком он посмотрел на игравшую на полу Этельфледу, которая теперь смотрела на него с ожиданием и непониманием.

– Забери ребенка, – его голос прозвучал негромко, но с такой силой подавленного неистовства, что девушка с визгом выскочила за дверь.

Он остался один. Дышал тяжело и редко, чувствуя, как красная пелена застилает глаза. Он прошёл к стене, уперся в неё ладонями, пытаясь остыть, но ярость не отступала, требуя выхода. Требуя действия.

Лети оно все в бездну!

Роан оттолкнулся от стола и направился к двери. Шаг. Еще шаг. Каждый его шаг отдавался гулким эхом в каменной тишине кабинета.

Дверь распахнулась так, что ударилась о стену. В коридоре замерли двое стражников. Их лица побледнели, пальцы непроизвольно сжались на древках алебард. Они видели гнев Инквизитора много раз – холодный, расчетливый, облеченный в ледяные приказы. Но такое – животное, слепое бешенство, пылающее в его глазах – такого они не видели никогда.

Роан прошел мимо, не видя их. Его мантия взметнулась за ним, как крылья. Слуги, попадавшиеся на пути, шарахались в стороны, прижимаясь к стенам. Шёпот затихал под его взглядом, острым, как лезвие.

Он не сворачивал. Не замедлял шаг. Его цель была в конце коридора. За той самой дубовой дверью с железными накладками.

Двое других стражей у той двери вытянулись в струнку, но рука одного непроизвольно дрогнула, поправляя шлем.

Роан не произнес ни слова. Его пальцы с силой впились в массивную железную скобу вместо ручки. Дверь с скрипом подалась, и он переступил порог, с грохотом захлопнув её за собой.

Тишина. Только его тяжелое дыхание и биение крови в висках.

И тогда он увидел её .

Увидел. И застыл.

Она была... нечеловечески прекрасна. Черты, которые он смутно помнил, отточились, заострились страданием и силой, обретя пугающую, совершенную чёткость. В её позе, в наклоне головы, в самой линии плеч читалась история, которую он не знал, боль, которую не разделял, и вызов, который он не мог принять.

И это совершенство, эта тихая, сокрушительная сила её красоты, ударила в него, как физическая пощечина. Вся его ярость, всё слепое бешенство, что несло его сюда, столкнулось с ней и рассыпалось в прах. Дыхание перехватило. Сердце, что бешено стучало от гнева, вдруг замерло, а потом рванулось в новом, диком и болезненном ритме.

Он смотрел. Нет. Он пожирал ее взглядом. Всю ее.

Персиковые волосы, собранные в небрежный узел. Изящные линии скулы. Округлость щеки. Острый подбородок. И глаза… Огромные, цвета молодой весенней листвы, с золотистыми искорками внутри. Они заглядывали прямо в его душу. Глядели без тени страха , но со жгучим вызовом.

Он желал её.

Эта необходимость, потребность пронзила его, как молния посреди ясного неба, и вмиг захватила все тело, как опасная болезнь.

Желал не только тело. Он должен был обладать каждой частицей этого существа – её упрямством, её умом, её тихой, несносной силой. Протянуть руку и прикоснуться, чтобы убедиться, что это не мираж, не порождение его больного сознания.

– Вы, наконец, явились, Ваше святейшество. Я должна знать, что с моей дочерью. И по какому правы вы оставили ее у себя, хотя с меня сняты все обвинения!

Ее голос, низкий и вибрирующий от сдерживаемых эмоций, прозвучал как удар хлыста. Она поднялась с кровати, и ее прямая спина, высоко вздернутый подбородок были вызовом всему его могуществу. В ее словах не было просьбы. Это было требование. Обличая его действия, она сама переходила в атаку.

И этот внезапный переход, эта смелость, граничащая с самоубийственным безумием, добили его.

Роан тяжело сглотнул, впервые в жизни сталкиваясь с ураганом гребаных эмоций и не имя ни малейшего понятия, как им сопротивляться. Пальцы сжались в кулаки.

«Зачем назвалась моей невестой? Почему ты сбежала? Почему не обратилась за помощью? Зачем было подвергать себя опасности? Затем нужно было заставлять тревожиться?» – сотни тысяч вопросов крутились в его голове.

Но озвучен был только один. Самый болезненный, идущий из самой глубины. Обнажающий до стыда.

– Как ты могла скрыть ее от меня?

Голос Роана был сам на себя не похож. Глухой, подземный, лишенный привычной стали.

Услышав его, она вздрогнула, будто получила пощечину. Испуг, растерянность, боль – все это промелькнуло на ее лице, смывая маску непокорности и обнажая то, что она прятала глубже всего. Совершенная красота дрогнула, исказившись сожалением и такой мучительной виной, что у него свело живот.

Она отступила на шаг, плечи ее сгорбились под невидимой тяжестью. Взгляд, еще секунду назад полный огня, потух и ушел в пол.

– Я… – ее голос сорвался на шепот, хриплый и беззащитный. – Прости.

Слово повисло в воздухе. Тихое и сокрушительное.

Внутри Роана всё остановилось. Его ум, всегда работавший с холодной точностью, встретился с явлением, которое не имело алгоритма решения. Не было процедуры для этого. Не было прецедента.

Медленно, почти механически, он покачал головой. Это был не жест отрицания или несогласия. Это была физическая попытка стряхнуть наваждение, вернуть ясность. Безуспешно.

Он посмотрел на неё, и его взгляд был пустым – не от отсутствия мысли, а от её переизбытка, от беспомощности перед хаосом, который не поддавался систематизации.

Роан развернулся. Медленно, почти машинально. И молча, не сказав больше ни слова, не оборачиваясь, вышел из комнаты, закрыв за собой дверь с тихим щелчком.

***

Тихий щелчок закрывшейся двери прозвучал громче взрыва, заставив меня вздрогнуть всем телом.

«Как ты могла скрыть её от меня?» – звенело в ушах, накрывая чувством вины.

Бесчисленное количество раз, укладывая Фледи спать, наблюдая за ее смехом я думала о нем. Думала, что он пропускает эти драгоценные моменты, даже не зная о них. Думала, что это я лишила его их. Но всегда говорила себе, что так правильно.

Я знала – просто не будет.

Подозревала, что он узнал правду, но уже не могла вынести неизвестности.

Я готовилась к войне и затачивала оружие. Он должен был злиться на меня, ненавидеть, обвинять, шантажировать. Это то, что я ждала от него – от человека его положения, который привык, что вся власть была в его руках.

Но то чего я не ожидала… Это глухого вопроса: «Как ты могла скрыть её от меня?»

Он не обвинял. Он спрашивал. Из самого надлома души.

И тяжесть моего поступка, не щадя, вдруг обрушилось на меня со всей жестокостью.

Я медленно опустилась на колени, и ковер подо мной словно поплыл. Пальцы вцепились в ворс, ища точку опоры, которой не было. Он просто… ушёл. Оставил меня наедине с этим вопросом. С этой обжигающей, невыносимой правдой, которую больше нельзя было отрицать.

Я сделала это.

Я скрыла от него его ребёнка.

И какими бы благими ни были мои причины – сейчас они рассыпались в прах.

Ни разу. Ни разу я всерьез не задумалась. Какого было Роану. Может потому что он казался непоколебимой глыбой льда, которого всерьез не задевает ничто в этом мире? Какое ему дело было до женщины, сбежавшей от него с его ребенком в утробе? Так я думала.

Так я оправдывала себя.

Но…

По телу прошла дрожь, когда я вспомнила его застывший взгляд. Не гневный. Не холодный. Пустой . Как у человека, который только что получил удар в самое незащищённое место и ещё не успел осознать боль – лишь ощущает зияющую дыру на месте того, что должно было быть нерушимым.

И этот взгляд добил меня окончательнее любых его слов. Потому что я увидела . Увидела не всемогущего Инквизитора. Увидела мужчину. Раненого. Преданного. И совершенно одинокого.

А самое страшное было в том, что в этом взгляде я, к своему ужасу, узнала саму себя. Такую же раненую. Такую же одинокую.

Из тяжелых мыслей меня вырвал стук в дверь, за которым последовала служанка с подносом.

– Его святейшество велел принести вам… – начала она, но осеклась, увидев, что я сидела на полу. – Госпожа, вам нездоровится?

Я качнула головой, не в состоянии сейчас разговаривать и махнула рукой на стол, чтобы горничная оставила там поднос. Я ведь решила объявить голодовку, пока не увижусь с Фледи. Думала, что раз меня оставили здесь для защиты от Фроба или ради других целей, то моя жизнь для Инквизитора имела хоть какое-то значение, из чего следовало, что он не позволит мне голодать. И моя ставка сыграла – он явился сразу же, как ему доложили о моем намерении.

Но…

Поднявшись, я тяжелым шагом дошла до стола и рухнула на стул, глядя на еду.

Я скучала по Фледи. Невыносимо сильно. Я отчаянно хотела ее увидеть, но… больше не чувствовала в себе права сражаться также упорно, как раньше, не оглядываясь ни на кого.

Взяв ложку дрожащей рукой, я зачерпнула бульон и поднесла его ко рту, ощущая, как глаза застилают слезы. Теплая жидкость обожгла губы, но не согрела внутри.

Что же он чувствовал все это время, раз это открытие причинило ему такую боль?

Мысль пришла внезапно, тихая и беспощадная. И мне было страшно на нее отвечать.

Аппетита не было, но я заставляла себя есть. Ведь это было единственным… Единственным, что я сейчас могла для него сделать.