Текст книги "Свечная лавка самозванки, или Беглая невеста инквизитора (СИ)"

Автор книги: Анастасия Миллюр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Свечная лавка самозванки, или Беглая невеста инквизитора

ГЛАВА 1

– Екатерина Андреевна… – врач сделал паузу, подбирая слова. – К сожалению, результат отрицательный.

Я моргнула, пытаясь осознать услышанное.

Голос Дениса Федоровича был мягким, даже сочувственным, но легче от этого не становилось.

– То есть… опять? – спросила я почти шёпотом.

– Да. Ваш организм не принимает эмбрион. Мы сделали всё возможное. Иногда так бывает, – он чуть опустил взгляд, избегая прямого контакта. – Я бы советовал вам подумать об усыновлении.

Эмбрион. Какое холодное, бездушное слово. Для него – медицинский термин, для меня – малыш, который мог бы родиться.

– Но я… – голос сел. – У меня была тошнота и…

Увидев, как врач поджал губы, я замолчала, проглатывая слова протеста и кивнула, не устраивая сцен истерик. Я давно приучила себя не позволять никому видеть слабость. Но внутри всё сжалось в тугой ком: злость, боль, пустота.

Две недели я жила только этим ожиданием. Две недели надежды. Прислушивалась к каждому движению тела, боялась лишнего шага, ловила воображаемые симптомы и уговаривала себя верить. А теперь всё это оказалось ничем. Стерто одним словом: отрицательный.

Коридор встретил тишиной и мягким светом. На стенах висели картины: улыбающиеся женщины с младенцами на руках, сцены материнского счастья – будто в насмешку. В вазах стояли свежие цветы, воздух был наполнен лёгким ароматом. Всё выглядело безупречно, уютно, и всё же казалось чужим, враждебным.

Я вышла из клиники под моросящий дождь. Он лип к коже, пробирался под воротник, холодил. Хотелось сесть на корточки, обхватить колени руками и завыть.

Почему?! Почему женщины, которым это не нужно, легко беременели, а потом отказывались от ребенка, бросали его, словно ненужную вещь? А мне даже не позволяли испытать этого счастья, лишали самого права на надежду! Это несправедливо!

Внутри всё разрывалось на куски от боли, от обломков надежд, с которыми мой мир рухнул в бездну.

Я сильнее сжала ремешок сумки.

Нет. Я не сломаюсь. Не сейчас. Не здесь.

В кармане завибрировал телефон. Я машинально вытащила его, надеясь на пустяковое уведомление, способное хоть ненадолго отвлечь от гнетущих мыслей, но экран вспыхнул именем давней знакомой, и рука дрогнула. Я открыла сообщение – и сразу же заблокировала телефон, словно это могло стереть увиденное из памяти.

По болезненно ноющему сердцу будто полоснули раскалённым ножом. Дыхание сбилось, мир поплыл перед глазами.

На присланной фотографии был запечатлен мой бывший муж. Радостная улыбка, счастливая молодая жена рядом, а в руках у него – кулёк, перевязанный синей лентой. Их сын. Мальчик. Как он всегда и мечтал. И как я мечтала – но теперь эта мечта принадлежала другой.

Судьба словно смеялась мне в лицо, нарочно показывая то, чего я не могла иметь. Казалось, весь мир сговорился против меня, чтобы раз за разом напоминать: чужое счастье возможно, а моё – нет.

Я с силой зажмурилась, потому что удерживать внутри слезы стало почти невозможно. Это было последней каплей. Вторя моим чувствам, прогремел гром, заглушая шум моторов и голоса людей. Земля под ногами дрогнула.

Пусть. Пусть трясется и рушится. Может, тогда никто не услышит, как я буду выть от безысходности.

Меня затошнило, мир начал вращаться, и я уже не могла понять, падала ли я в обморок или сама реальность трещала по швам. И последней мыслью перед тьмой было отчаянное: «Если в этой жизни стать матерью не получилось, я готова начать следующую»

…

Очнулась я в темноте. Что-то кололо меня сквозь одежду, в нос ударил запах моря, сухих трав и смолы. Где‑то наверху скрипели доски, доносились резкие мужские крики и грубый смех. Внутри все сжалось от страха.

Что-то не так.

С колотящимся в горле сердцем я села и резко распахнула глаза. В ушах зашумело, и я моргнула, не веря в то, что видела.

Это…

У стены стоял сундук, объятый полумраком тесной комнаты, в углу виднелось ведро, а пол был выложен толстым слоем соломы.

От шока у меня пересохло горло. Я пару раз хлопнула себя по щекам, но картинка перед глазами не изменилась.

Это тюрьма – вынес заключение разум, усиливая мою панику.

Но как я могла оказаться в тюрьме?! Сидящей на соломе?! Из меня вырвался нервный смешок, фиксируя безумие происходящего, но тут пол подо мной качнулся. Я вскрикнула от неожиданности и вцепилась в сухие пшеничные стебли, хотя они мало чем могли помочь.

Меня бросило в ледяной пот.

Качка была до боли знакомой. Так качало на корабле, но… Что я забыла на деревянном корабле? И не будем забывать про гребаную солому! Никогда я не была так близка к тому, чтобы уверовать в свое сумасшествие.

Вдруг дверь распахнулась, и на пороге показалась низкая полная женщина с крючковатым носом, волосами, убранными под фартук (?), в закрытом темном шерстяном платье.

– Чего расселась?! Живо вставай, госпожа ждёт! – рявкнула она.

Да, что здесь творится?! Какая еще госпожа?

Нет, все слишком странно, поэтому с этой женщиной лучше не спорить. Если я сошла с ума, то она и подавно. А с психами лучше во всем соглашаться.

Сглотнув, я поднялась.

– Совсем обнаглела! Заставляет госпожу ждать и даже не поторопиться! – проворчала незнакомка и, развернувшись, торопливо засеменила по коридору.

Я вышла следом, ощущая в животе тугой узел паники. С каждой минутой происходящее пробивало дно безумия дальше и дальше.

Коридор покачивался под ногами, доски жалобно поскрипывали, сквозь щели тянуло сыростью и солёным ветром, пахло морем и гнилью. Где‑то внизу глухо гудели волны.

«Какая у меня болезненно богатая фантазия» – саркастично заметила я про себя, стараясь унять страх. Но с каждым шагом сердцебиение сильнее грохотало в ушах, а от непонимания в груди разрасталась тревога.

Где-то в глубине души я уже знала – все было слишком реальным, чтобы быть плодом моего нездорового воображения.

Незнакомка остановилась перед дверью в одну из кают, рывком распахнула её и кивком велела мне войти.

Замявшись, я помедлила пару секунд, оттягивая неизбежное, и все же перешагнула порог. Передо мной открылась богатая каюта: бархатные подушки и шёлковые покрывала громоздились в беспорядке, резные сундуки стояли раскрытыми, из них торчали ткани и кружево.

В центре, у большого треснувшего зеркала, сидела девушка – пухлая, краснолицая, с растрёпанными волосами. Она яростно дёргала гребень в спутанных прядях, шипя от боли. В каждом движении чувствовалась нервозность. Казалось, ещё миг – и бедный гребень полетит в зеркало. А может он уже и летал – иначе откуда там трещина?

– Поклонись! – зашипела на меня провожатая и добавила раболепным голосом: – Госпожа Розамунда, я привела её.

Девушка с гребнем – которая видимо и была Розамундой – метнула в меня взгляд, полный раздражения, и ткнула гребнем мне навстречу.

– Расчеши мне волосы, лентяйка! – приказала она, вскинув подбородок.

Приказ прозвучал настолько абсурдно, что я даже оглянулась, проверяя, мне ли он был адресован. Но позади никого не было.

– Куда смотришь?! – с раздражением вскричала девица.

Я еле заметно прищурилась. Когда это я успела записаться в чьи-то служанки? С чего она решила, что у нее есть право мне приказывать? Но решила не лезть в бочки и пока побыть паинькой – по крайне мере до тех пор, пока хоть немного не разберусь, что тут творилось.

Скрывая чувства, я шагнула вперёд, взяла гребень, посмотрела мельком в зеркало и... оцепенела. В отражении вместо меня была незнакомая девушка с сияющими зелёными глазами, нежными чертами лица и длинными персиковыми волосами, собранными в пышную косу.

Опа…

Сердце ухнуло, волоски на теле встали дыбом.

Какого…

Я уставилась в зеркало во все глаза.

Какого черта…

– Чего уставилась? – нетерпеливо крикнула Розамунда. – Делай, что велено!

Я стиснула гребень в руке, чувствуя, как ногти впиваются в дерево, и, сдерживая всколыхнувшееся раздражение от наглой девицы, заставила себя подойти ближе и поднять руку к её волосам, чтобы распутать колтуны.

Разум тем временем пытался найти логическое объяснение всему происходящему. Но логических объяснений не было!

Тем временем Розамунда подозрительно затихла, и, подняв взгляд, я увидела, что она была увлечена восторженным рассматриванием портрета мужчины.

– Скоро я приеду к тебе, мой дорогой жених-инквизитор, – прошептала Розамунда с нежностью, поглаживая рамку. – И ты уже никуда от меня не денешься. Ты будешь мой, весь мой, слышишь, господин Альвьер?

В этой нежности было что‑то странное и тревожное.

Краем глаза я посмотрела на портрет, и внутри прошёл ледяной озноб. Во взгляде "господина Альвьера" не было ни капли тепла. Он смотрел прямо, сдержанно и холодно. Чёткие скулы, прямой нос, светлые почти белые волосы и поразительные золотые глаза – красивый, несмотря на жёсткость во взгляде. У меня внутри всё сжалось: этот человек явно не выглядел счастливым.

– Марисель, подай мне шкатулку с драгоценностями!

Я встретила взгляд Розамунды в зеркале. Она недовольно свела брови.

– Тебе все по сто раз нужно повторять?!

Очень хотелось взять в горсть ее волосы и дернуть посильней. Но я поджала губы и, кивнув, шагнула к резному трюмо, где стояла изящная шкатулка. Я подняла ее, и как назло, именно в этот момент корабль с глухим стоном под животом сменил крен – пол ушёл из-под ног. Потеряв равновесие, я пошатнулась и не удержала шкатулку. Она с глухим звуком ударилась об пол, раскрылась, и драгоценности, пересыпаясь, посыпались на пол.

– Перстень! – Розамунда взвизгнула так, что у меня заложило уши. – Перстень моего жениха!

Одно кольцо с алым овальным камнем катилось прямо к щели между досками. Прежде чем успела осознать, я уже кинулась за перстнем. Я не успевала, оно неминуемо должно было упасть вниз, но вдруг будто замерло на месте, позволяя его поймать. Камень сверкнул в отблеске лампы, словно ожил, и я уставилась на него, словно завороженная.

– Дай! – Розамунда жадно вырвала перстень и медленно подняла его к свету. Голос её стал тягучим, почти торжественным: – Это фамильная реликвия дома Альвьер. Даже великий инквизитор не с мог ничего противопоставить, когда на него стала давить церковь под влиянием батюшки. Папа всегда говорил, что деньги подкупят даже святого.

Камень в перстне, словно услышав её, поймал отблеск лампы и мягко вспыхнул – тёмно-красным, словно жар под золой. Тепло от этой вспышки странно отозвалось где-то у меня в груди, заставив кожу покрыться мурашками. Я не успела решить, показалось мне или нет, как ладонь Розамунды со свистом описала дугу и впечатывалась в мою щёку. В ушах зазвенело, по губе выступил солоноватый привкус крови.

– На меня смотри, а не на перстень!

Щека горела огнём, в ушах звенело, но я заставила себя поднять взгляд. Внутри всё кипело от унижения и ярости, но снаружи я упрямо держала спину прямо, не позволяя ей увидеть мою слабость. Однако это казалось окончательно вывело Розамунду из себя.

– Хватит! – сорвалась она, лицо её налилось красным. – Ты специально хотела украсть моё кольцо! Все это видели!

Она закричала так громко, что дверь почти сразу распахнулась, и в каюту ворвались двое мужчин в грубых матросских куртках. Розамунда ткнула в меня пальцем:

– Уведите её! В трюм, к крысам!

Один из мужчин рывком схватил меня за руку и потащил к выходу. Я задыхалась от возмущения: я же спасла это дурацкое кольцо! В груди клокотал протест, ярость боролась со страхом, но руки матроса сжимали меня железной хваткой. Сопротивляться было бесполезно. Я лишь чувствовала, как по щекам разливается жар унижения, пока меня волокли прочь, вниз по скрипучим ступеням – туда, где пахло плесневелым сеном и слышался визг крыс.

Один из матросов распахнул железную дверь, а второй толкнул меня внутрь. Потеряв равновесие, я упала на несвежую солому, подняла голову и встретила взгляд чужих глаз.

В этой клетке я была не одна.

В темном углу, сжавшись в комочек, сидела девушка. При тусклом свете фонаря я разглядела её круглое лицо, прикушенные от страха губы и трясущиеся ладони, осторожно лежащие на округлившемся животе.

Она была беременна.

Посреди всего происходящего вопиющего безумия в сыром трюме среди крыс, как вишенка на гребаном торте, сидела перепуганная беременная девушка!

Решётка за спиной с лязгом захлопнулась, и меня словно переклинило. Я не могла позволить этой бедняжке оставаться здесь. Не тогда, когда она вынашивала чудо.

Резко поднявшись, я вцепилась в прутья клетки и бросила вслед уходящим матросам:

– Вам ведь известно, что у женщины от страха могут начаться преждевременные роды?

Один из них хмыкнул и, обернувшись выдал:

– Ну, и че?

И то ли я окончательно сбрендила, то ли сама атмосфера трюма нашептала слова, но я неожиданно для себя выкрикнула:

– А вы знаете, что судно, на котором умрёт новорождённый младенец, навеки будет проклято?!

Слова мои ударили по ним сильнее кулака. Один из матросов побледнел и торопливо приложил два пальца сначала ко лбу, потом – к груди, другой резко сплюнул через плечо, бормоча молитву и вцепился в висящий на груди оберег. В их глазах мелькнул суеверный страх, и они, толкаясь, поспешили убраться прочь.

Я прижалась лбом к холодному железу и, прикрыв глаза, выдохнула.

Попытка исправить усугубила положение.

– Ты… ты хотела мне помочь… – услышала я испуганный шепот и обернулась.

Девушка смотрела на меня с примесью испуга и благодарности.

У меня сжалось сердце, но прежде, чем я успела ответить или попытаться ее подбодрить, раздался звук торопливо приближающихся шагов, а затем железная дверь вдруг со скрипом отворилась. В проходе показался один из ушедших матросов.

– Что б вас! Ведьмы проклятые! – выругался он и обратился к моей «напарнице по камере». – Чего расселась? Выходи. Нечего нам беду накликивать!

Девушка испуганно поднялась, скользнула по мне коротким виноватым взглядом и, прижимая руки к животу, торопливо последовала за ним. Дверь за ней с грохотом захлопнулась. Я осталась сидеть в сыром мраке среди соломы и писка крыс.

И как ни странно, я была этому даже рада. У меня, наконец, появилась возможность обдумать все произошедшее без визгливых девиц и грозных служанок.

Я растерла лицо руками и протяжно выдохнула, собираясь прийти к выводу еще более сумасшедшему, чем все творящееся вокруг.

Это не похищение, не дурной сон и не галлюцинация. Я больше не в том мире, где вчера проходила мимо витрин с детскими колясками. Сколько бы разум ни твердил о безумии этой мысли, нутро знало – я здесь, на чужом корабле, в чужом теле, в чужом мире.

И… Быть может я окончательно сбрендила, но вместо страха и тревоги, я чувствовала, как в груди, окутывая теплом и светом, рождалась робкая надежда.

Обняв согнутые колени руками, я прижалась к ним лбом и закрыла глаза. Я стану Марисель. Найду работу получше, чем прислуживание сбрендившей девице. Встречу хорошего мужчину, и вместе мы создадим счастливую семью. Все так и будет.

С этими мыслями и улыбкой на губах я и задремала, а проснулась от тихого шепота:

– Марисель! Марисель!

Я вздрогнула и подняла голову: у решётки стояла та самая беременная девушка. Теперь в ее взгляде не было страха, они светились решимостью.

Поднявшись, я приблизилась к ней, а она вдруг схватила меня за руку через прутья решетки, и меня пронзило ощущение, будто кто-то чужой проник в самое нутро, заставив мысли распасться на обрывки и шорохи. Холод пробежал по коже.

Я дернулась, невольно пытаясь вырвать пальцы из ее захвата, но она держала крепко.

– Судьба привела тебя сюда не случайно, – произнесла она, ее глаза лихорадочно блестели.

Её губы шевелились, будто в молитве. Тёплая дрожь прошла по моей коже, от запястья вверх; по руке словно потянулась тонкая светлая нить. Испугавшись, я снова попыталась вырвать руку – но не успела.

И прямо на моих глазах на внутренней стороне предплечья тонкими штрихами вспыхнул узор: веточки и волны, будто море и дерево сплелись воедино. Я вся покрылась мурашками.

– Что ты… – голос сорвался, и гул корпуса заглушил слова. – Что ты делаешь?!

– Отдаю долг, – прошептала она едва слышно. Ее глаза заблестели слезами. – Береги его.

А потом отняла руку и, развернувшись, быстро скрылась в коридоре. Только мерцающий узор на коже напоминал, что всё это было наяву. Я провела пальцами по метке. Она была немного выпуклой и шершавой.

В этом мире… была магия?

«Класс. Всегда мечтала о волшебной татуировке! Вот уж спасибо»

Сдерживаться дальше было выше моих сил, и из горла вырвался нервный смех, который с каждой секундой лишь продолжал набирать обороты. Но вскоре я затихла и, снова сев на солому, приняла прежнюю позу, надеясь проспать до утра.

К сожалению, этим надеждам было не суждено сбыться.

Судно вздрогнуло, качнулось так резко, что я едва не свалилась с койки. По корпусу прокатился гулкий удар, сверху послышались крики и топот. Ветер завыл так, будто хотел вырвать мачты с корнем, и грохот волн сотрясал стены трюма. Я вскинула голову, сердце гулко забилось в груди. И в этот момент дверь трюма распахнулась настежь, впуская свет фонаря и чью‑то яростную фигуру.

– Марисель! – голос Розамунды перекрыл треск бушующего шторма. – Мерзавка! Сейчас ты за все заплатишь!

ГЛАВА 2

Свет фонаря слепил глаза. Я пыталась отвернуться, но матросы крепко держали за руки, не давая пошевелиться. Розамунда таращилась на меня разъяренной бестией и несла какой-то бред.

– Вертихвостка! – визжала она. – Говори! Отвечай немедленно! Как ты посмела приблизиться к моему жениху! Он мой! Ясно тебе?! Если понадобится, я руку тебе велю отсечь, но кольцо тебе не отдам!

Я молчала.

Женщину в таком припадке ярости остановить не могли никакие слова. Напротив, они лишь усугубили бы ситуацию. Хотя я была бы очень ей благодарна, если бы мне перестали светить фонарем прямо в глаза.

– Госпожа! Молю успокойтесь! Вы сорвете голос! – причитала стоящая за Розамундой горничная. – Вы же знаете, ей не жить! За воровство у своей госпожи ее все равно повесят!

Ситуация была настолько абсурдной, что из меня вырвался нервный смешок, после которого в трюме наступила поразительная тишина.

– Ты еще смеешь смеяться? – прошипела Розамунда.

Ее глаза сверкнули бешенством, она замахнулась.

«Сейчас снова ударит», – успела я подумать и зажмурилась, готовясь к обжигающей вспышке боли, но…

Корабль внезапно вздрогнул, как живое существо, получившее смертельный удар. Стены трюма застонали, и где-то в деревянных переборках что-то треснуло – резко и зловеще. Крепко державшие меня матросы разжали пальцы и переглянулись. В их глазах мелькнуло нечто такое, отчего у меня по спине прошли мурашки.

– Рифы! – донесся с верхней палубы душераздирающий крик.

– Борт пробило… – помертвевшими губами прошептал матрос.

И в это же мгновение корабль содрогнулся снова.

Холодным, стремительным потоком вода ворвалась в трюм, поднимаясь с каждой секундой. Яркий свет фонаря погас, и лишь тусклое мерцание отблесков где-то сверху выхватывало из темноты чьи-то лица – Розамунду, застывшую с искаженным яростью и ужасом выражением, горничную, прижимавшую руки ко рту, матросов, бросившихся к люку.

– Заперто! – кто-то закричал, ударив кулаком по скобу. – Чёртов люк заклинило!

Пол под ногами накренился так резко, что я едва удержалась на ногах. Ящики и бочки полетели вниз, ударяясь друг о друга с грохотом, похожим на артиллерийскую перестрелку. Розамунда рухнула на колени, её белые руки вцепились в скользкие от воды доски, а её рот всё ещё кричал что-то, но звук тонул в оглушающем гуле разрушения.

Потолок трюма дрогнул – и вдруг, с ужасающим треском, разошёлся по швам со всех сторон. Сквозь разлом хлынула ледяная вода, ослепительно белая в темноте.

Нас смыло мгновенно.

Я не успела крикнуть, не успела вдохнуть – только успела понять, что падаю в чёрную пучину, пока море смыкается надо мной, как гигантская ладонь.

Темнота.

Тишина.

И где-то далеко-далеко, почти как эхо – последний звук тонущего корабля: низкий, протяжный стон, будто сама смерть вздохнула над нами.

***

– Что у нее на руке? – услышала я незнакомый властный женский голос.

– Насколько я могу судить, Ваша светлость, это наговор.

– Колдовство?! – возмутилась женщина. – Эта торговка посмела приехать к моему сыну с подобной грязью на руке?!

Извините, силы Небесные… А можно сделать так, чтобы я перестала просыпать в рандомных местах?!

Уже наученная горьким опытом, я постаралась дышать ровно, не позволяя присутствующим в комнате понять, что уже не спала. И видимо не зря, поскольку вокруг снова творилось нечто необъяснимое.

– Это нужно убрать немедленно!

– Прошу прощения, Ваша светлость, – голос мужчины был мягким и успокаивающим. – Но подобные наговоры невозможно снять. К тому же конкретно это довольно безобидное.

– Вам повезло, что этого не слышит мой сын! Не зазнавайтесь, Карл! Даже долгая служба нашему роду не убережет вас от костра, если Роан решит, что вы выгораживаете ведьму! – прошипела женщина.

– Ну же, Ваша светлость. Вы ведь не дали мне закончить, – произнес Карл с мягким укором. – Наговор позволит госпоже Розамунде зачать после первой же ночи с Его святейшеством. Неужели и это не смягчит ваше сердце?

На удивление, Ее светлость и впрямь замолчала.

– Что ж, пусть так, – наконец, произнесла она. – По крайней мере торговка знает на что годится. Пусть родит мне внука, а затем я сошлю ее в монастырь.

Я всё ещё лежала, не шевелясь.

Мурашки пробежали по спине, будто кто-то медленно провёл лезвием по обнажённым нервам, оставляя за собой холодное жжение. Насколько бессердечной нужно быть, чтобы разлучить мать с ребёнком? Не просто бессердечной – бесчеловечной.

На месте Розамунды я бы…

Нет.

Я не просто вырвала бы ей глотку.

Я бы заставила её задохнуться от собственной крови, чтобы она чувствовала, как жизнь уходит из её тела. Я бы выколола ей глаза, чтобы перед смертью она видела только тьму и ужас. Я бы сломала ей руки, чтобы она поняла – никто не имеет права отнимать то, что мне дороже жизни.

Нет.

Никто не посмел бы тронуть моё дитя.

Только через мой труп.

И даже тогда – я забрала бы с собой всех, кто вознамерился ему угрожать.

Ее светлость – которая без сомнения была матерью жениха Розамунды – я уже ненавидела. Это чувство знакомо прожгло нутро, будто кто-то сорвал рубильник. Слишком уж она напоминала мне собственную свекровь.

– … да, – продолжила Ее светлость. – Монастырь в землях за топями вполне подойдет. Там она никак не сможет опорочить имя нашей семьи и не навредит моему внуку.

Ребенок еще даже не был зачат, а эта старая кошёлка уже говорила о нем, как о своей собственности!

– Не спешите ли вы, Ваша светлость, – осторожно заметил Карл. – Не будет ли против Его святейшество?

Почему-то этот вопрос волновал и меня. Неизвестный жених, чьего лица я даже не видела, вдруг стал мне слишком знакомым. Теперь я знала, какой он.

Мысли бешено крутились в голове, выстраивая знакомую до боли цепочку: властная свекровь, безвольный муж, несчастная невестка. Будто по щелчку, в памяти вспыхнули ненавистные воспоминания, как Олег в сотый раз отводил глаза, когда его мать вытирала об меня ноги. "Ты даже родить не способна" – эти слова жгли как раскаленное железо, а он... Он лишь глубже закапывался в свое кресло, делая вид, что не слышит.

Господи, да неужели в этом доме повторится та же история? Неужели этот жених, чьего лица я даже не видела, тоже предпочтет спрятаться за маменькину юбку, лишь бы не встретиться с правдой?

Но следующие слова Карла не только вырвали меня из воспоминаний, но и заставили напрячься.

– Ведь девушка гораздо красивее, чем говорили слухи. Одни ее редчайшие розовые волосы чего стоят.

Я одеревенела.

Розовые волосы.

Розовые. Волосы.

Я зажмурилась ещё сильнее, но темнота не спасала – перед внутренним взором плясали эти проклятые розовые пряди, будто выжженные на сетчатке глаза. В ушах зазвенело, заглушая внешние звуки, оставив только набат собственного сердца: это про меня! Все это время они говорили обо мне!

Нет. Не может быть!

Но разум уже ехидно шептал: «Может, куколка. Хотела семью и мужа? Получите и распишитесь!»

С губ сорвался нервный смешок. И в комнате мгновенно наступила тишина.

Похоже притворяться больше не было смысла.

С колотящимся в горле сердцем я открыла глаза и сразу наткнулась на прищуренный взгляд немолодой женщины.

Она была самим воплощением холодной власти.

Ее высокий стан был облачён в платье из тяжелого парчового бархата цвета ночного неба, расшитого серебряными нитями, будто инеем. Лицо – резкое, с орлиным профилем, было лишено косметики, если не считать легкой тени под глазами – следы бессонных ночей и бесконечных забот. Губы тонкие, сжатые в ниточку, будто намертво запечатанный свиток с тайными указами. А в глазах ни капли человечности – только расчет и презрение.

Рядом с ней стоял невысокий полноватый мужчина – Карл. Одежда на нём была дорогая, но мятая – бархатный камзол с потускневшей золотой вышивкой, будто забытый в сундуке на годы. Пуговицы на жилетке едва сходились на округлом животе. А тщательно припудренная блестела, как полированная кость.

– Рад, что вы очнулись, госпожа Розамунда, – неизменно мягким тоном произнес он. – Как вы себя чувствуете?

«Они приняли меня Розамунду. Они думают, что я – это она», – стучало набатом в голове.

Сглотнув, я крепче вцепилась в одеяло.

Но почему?!

Ее светлость скривила губы.

– Прибереги свои спектакли для подходящей публики. Нечего из себя строить растерянную беспомощность!

Да, что я ей сделала?! Злыдня.

Нужно просто открыть правду и сказать, что никто тут не собирается посягать на ее драгоценного сыночка! Но… Что-то словно останавливало меня от этого.

– Что произошло? – охрипшим голосом спросила я. – Последнее, что я помню – как корабль налетел на риф.

Карл сочувственно улыбнулся.

– Сожалею, госпожа Розамунда, у меня нет для вас ответа. Можно лишь предположить, что ваше судно потерпел крушение. Его святейшество может знать больше.

Темными пятнами перед внутренним взором появились воспоминание. Крик матросов. Ледяная вода, утягивающая в свои глубины.

Я вздрогнула.

– Как же… как же тогда спаслась я?

Карл и Ее светлость замерли в молчаливом диалоге – их взгляды скрестились, прежде чем она резким движением отмахнулась от его немого вопроса.

– Кольцо, – произнесла Ее светлость с шипящей досадой, будто само слово обжигало язык. – Тебя спасло кольцо нашего рода. Ума не приложу, почему оно решило осквернить себя такой, как ты.

Я не дрогнула – оскорбление проскользнуло мимо, словно скользкая рыба, но пальцы непроизвольно сжались в кулак. Почему-то я уже знала, что увижу, прежде чем опустила взгляд.

Кольцо.

То самое. Знакомое до боли.

Его золотая оправа с виноградной лозой, вплетенной в гербовые львы, сверкало на моем пальце так, словно смеялось надо мной, подмигивая гранатовым глазом.

И вдруг все встало на свои места.

Вот почему Розамунда спустилась за мной в трюм! Кольцо уже тогда оказалось на моем пальце. Но как?..

Целостная картина происходящего обрушилась мне на плечи, и я вдруг осознала, что не имела ни малейшего понятия, что делать. Стоило ли мне сказать правду? Но как я объясню кольцо на пальце? Кто поверит, если я скажу, что оно само?

«Вы же знаете, ей не жить! За воровство у своей госпожи ее все равно повесят!» – услужливо вспыхнули в памяти слова служанки Розамунды.

И в этот же миг я решила – нет, ни за что. Я не обреку себя на казнь добровольно. Подыграю, а как появится возможность – сбегу. Только вот… Что если жених уже видел невесту?

– Где… – я судорожно закопалась в недрах сознания, пытаясь отыскать там имя «суженого». – Где господин Альвьер?

Ее Светлость замерла на мгновение, будто не веря своим ушам, а затем затряслась, как осиновый лист на ветру. Но не от страха – от бешенства.

– Его святейшество! – прошипела она, и каждый звук в этом слове обжигал, как раскаленная игла. – Для тебя он – Его святейшество, невежественная ты тварь!

Я не отвела взгляда, но пальцы впились в край простыни, пока Карл, поспешно вмешавшись, не ответил:

– Он в отъезде, госпожа Розамунда. Ждем его возвращения со дня на день. – Его губы дрогнули в улыбке. – Его Святейшество хотел лично встретить вас в порту. Никто не предполагал... такого стечения обстоятельств.

Я прикусила губу, чтобы не выдать охвативших меня страха и волнения, и медленно ответила улыбкой:

– Благодарю, господин...

– Брамс, – он покраснел, будто юноша, признающийся в первой любви. – Карл Брамс, к вашим услугам. Я семейный лекарь рода Альвьер.

– Приятно познакомиться, пусть и при таких обстоятельствах. – Я намеренно сделала голос мягче, слабее, играя роль испуганной невинности. – Скажите, вы уже осматривали меня? Могу ли я вставать? И... – замялась, ощущая на себе немигающий, змеиный взгляд Ее Светлости. – Я бы хотела принять ванну.

Карл открыл рот, но Ее Светлость взмахом руки, резким, как удар кнута, остановила его:

– Оставь нас.

Едва дверь затворилась за лекарем, как она ринулась ко мне, впиваясь в меня взглядом, будто пытаясь пронзить насквозь.

– Не знаю, что ты задумала, мразь, – зашипела она. – Но у тебя ничего не выйдет. Ты и так схватила кусок, который не сможешь проглотить. Я не позволю тебе разрушить жизнь моего сына. И буду следить за тобой до самой свадьбы. И после.

Резко развернулась, не оставив мне ни шанса ответить.

Дверь захлопнулась с глухим стуком, оставив меня наедине с одной-единственной мыслью: «Кажется, мне крышка».