Текст книги "Наследница пророчества (ЛП)"
Автор книги: Анали Сбрана
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 33 страниц)
Несмотря на то, что сама Одра родилась здесь, в трактире, она была ребенком из одного из таких борделей, хотя и не была уверена, из какого именно.
Соленый воздух щипал ее за щеки и игриво вытягивал косы из ленты, которая не справлялась со своей единственной задачей – удерживать волосы на месте.
Одра подалась вперед, всматриваясь в гавань внизу.
Далеко внизу из бурного зимнего моря, столь темного, что оно походило на ночное небо, торчали острые, как ножи, скалы. Одно неверное движение – и падение убьет ее еще до того, как она долетит до камней, но она обожала острые ощущения, которые подкатывали к горлу от самого желудка каждый раз, когда она наклонялась над краем.
Вскоре ее взгляд снова вернулся к гавани, и тоска переполнила ее.
Она отдала бы всё, лишь бы оказаться на одном из этих кораблей.
Купить билет, выйти в море и прибыть в другую гавань. В такую, где магазины забиты платьями с шифоновыми шлейфами, созданными для того, чтобы развеваться вслед за их владелицами. Где в кафе за тесными витринами ломятся от покрытых глазурью пирожных, сдобной выпечки и бриошей с ягодной начинкой. Она могла бы попробовать каждое угощение, попивая крепкий ароматный кофе, подслащенный молоком и кленовым сиропом. Она представляла, что в этом городе ее мечты находится университет, полный молодежи, жаждущей знаний и желающей обсуждать нечто большее, чем дневная рыночная цена на рыбу.
Какое богатство знаний было им доступно, думала она. У нее хранилось немало сборников и кодексов из коллекции ее матери. Поскольку теперь она отвечала за обучение Эмайра, ей приходилось знакомиться с ними гораздо чаще, чем хотелось бы, но Одра предпочитала приключенческие истории, а их достать было труднее, чем абрикосы.
Изредка ей везло, и кто-нибудь из постояльцев оставлял после себя сборник рассказов.
В молодости они с Фиерой прятались в морских пещерах, зажав в руках огарок свечи, чтобы осветить страницы фривольных книг, которые Одра утащила у гостей.
Одра протолкнула последний кусочек хлеба в рот, наслаждаясь сладостью меда в сочетании с кислинкой закваски.
Ей нравилось представлять, будто их смех до сих пор эхом разносится по глубоким пещерам – непрекращающийся каскад, напоминание о тех беззаботных днях. Когда они обе думали, что к двадцати трем годам эта гавань останется далеко позади.
Одра принялась ковырять отколотую плитку.
Прошло пять лет с тех пор, как она в последний раз смеялась вместе с Фиерой. С того дня, как ее подруга вступила в орден Ночниц, пойдя по стопам Эилиссы в бордель «Соленый змей».
Я поработаю всего одну ночь, Одра, и только. Эта единственная ночь принесет нам щепотку табаку, а то и целых пятнадцать террас, а может, даже глиф.
Неважно, что ни одна из девушек отродясь не видела глифа, даже в свои восемнадцать. Круглая железная монета, отчеканенная в столице Рускаля, была практически мифом, когда ты вырастала в таком захолустном городке, как Соленая Лощина.
Тогда она крепко сжала руки Одры своими ладонями. Через два дня у меня будет достаточно, чтобы заказать нам обоим билет отсюда.
Она произнесла это так яростно, ее карие глаза сияли, а волосы цвета кукурузного шелка развевались на ветру, свободные, как ветер. И Одра, конечно же, протестовала. Быть Ночницей было рискованно. Но Фиера настаивала, а Одра не хотела с ней спорить. У Фиеры были большие мечты; они были у обеих. Они искренне верили, что станут теми самыми двумя девочками, рожденными в борделях Соленой Лощины, кому удастся выбраться из этого гнилого городка.
Но один из матросов обошелся с ней слишком жестоко. Фиера не пережила даже единой ночи.
Так много кораблей уходило каждый день, но ее подруга никогда не окажется ни на одном из них.
Они даже не нашли того матроса. Он сбежал на корабле, и его так и не привлекли к суду. С другой стороны, какая справедливость могла быть для тех, кто работал в борделе?
Туман поглоти, забери эти мрачные мысли. Одра предпочитала помнить лишь хорошие времена с Фиерой. И не думать об их обещании, что однажды они уедут. О том каверзном чувстве, что преследовало их обеих, словно проклятие… что, несмотря на все обстоятельства, им было предначертано нечто большее, чем то, чем наградила их жизнь.
И правда заключалась в том, что Одра, хотя она все еще была жива, тоже никогда никуда не уедет.
Родители приютили ее, вырастили, полюбили как родную – и все же она втайне хотела уйти, позволить их мечте разрушиться вокруг них. Это было эгоистично и неправильно, но в конце концов ее борющееся, неразрывное желание, нет, принуждение заставить семью гордиться одерживало верх. Хотя в самые худшие минуты отчаяния, когда эта тоска бежать, уйти нарастала внутри нее, угрожая выплеснуться в действия… она всегда оставалась. Управляла трактиром, поддерживала двери открытыми, комнаты чистыми, а постояльцев сытыми и довольными.
Бросить мечту родителей, подвести их… Этого она не сделала бы никогда.
Ее надежда давным-давно была стерта до костей, похоронена рядом с Фиерой.
Одра отвела взгляд от судов и посмотрела дальше, в сторону Тумана.
Несмотря на название, на самом деле это был вовсе не туман. И у него было множество названий – в зависимости от того, откуда родом был человек на континенте Хавея. Большинство из них были более тонкими, не столь примитивными. Но здесь, в Соленой Лощине, это явление знали просто по его внешнему виду, который представлял собой… стену тумана.
Вокруг Тумана ходило больше слухов, чем при любом королевском дворе. Говорили, что эти испарения ядовиты; стоило вдохнуть их, как кровь в жилах превращалась в желе. Или что они удушают каждого, кто осмеливается пересечь их границу. Или что это прямой портал в гостиную Смерти.
Конечно, никто на самом деле не знал правды, поскольку оттуда еще никто не возвращался, чтобы рассказать об этом.
Хотя… Одра улыбнулась своим воспоминаниям. Много лет назад в «Фернуэлле» останавливался один ребенок – еще в те времена, когда Одра сама была ребенком. Мальчик рассказывал историю об одном пьянчужке, который выгреб на лодке прямо к Туману, просто чтобы испытать его на себе. Согласно рассказам того жутковатого паренька – если подумать об этом сейчас, – тело пьяницы в тот самый момент, когда он пересек границу Тумана, вывернулось наизнанку, обнажив его розовые и блестящие внутренности в свете луны, и все же, несмотря на гибель, собственное тело привезло его обратно к берегу.
Этот тревожный малец даже утверждал, что видел этого превратившегося в монстра вывернутого наизнанку человека собственными глазами во время посещения музея вместе с родителями – говорил, что мог разглядеть всю съеденную им еду и все остальное, причем тот стоял так гордо, уперев руки в бока, с мрачным выражением на круглом лице.
Одра назвала его лжецом, и не только потому, что не хотела ему верить (хотя надо признать, сама идея тела, движущегося само по себе, без человека, без души, заставляющей его это делать, была по-своему завораживающей), но и потому, что в то время она понятия не имела, что такое музей, и эта мысль показалась ей выдуманной – словно существовало такое место, где выставляли напоказ людей, превратившихся в монстров, специально для того, чтобы встревоженные малыши глазели на них, когда им вздумается.
Эта мысль казалась настолько абсурдной, что она не могла ее постичь.
Назвав его лжецом, она слегка толкнула его – просто на всякий случай – и побежала искать мать, твердо решив прятаться за юбками Аиши до тех пор, пока его семья не уедет.
И все же, несмотря на все свои громогласные заявления о неверии в эту историю, Одра целую неделю спала в постели родителей, преследуемая мыслью о том, что Туман тоже превратит ее в вывернутого наизнанку монстра.
До встречи с тем мальчиком Туман ее не беспокоил. Он просто всегда был там. Такой же неотъемлемой частью мира, как море или небо. Ей всегда нравился кусочек гавани, видимый из ее окна. Сверкающая бухта Соленой Лощины… входящие и выходящие корабли… и мертвенно-белый Туман прямо за ними, простиравшийся вверх и стиравший границу между небом и морем.
Но внезапно она не смогла выносить вид этого зрелища.
Аише пришлось приколоть занавески Одры к оконной раме, чтобы они не сместились и Туман не попал в поле зрения.
Теперь, в свои двадцать три года, она могла смотреть на Туман, не содрогаясь; она делала это прямо сейчас и вовсе не испытывала беспокойства. К тому же она знала, что такое музей.
В теории. Побывать в нем ей еще не довелось.
Но она знала достаточно, чтобы скрепя сердце признать (хотя и не в присутствии того мальчика, если он когда-нибудь вернется), что вывернутый наизнанку пьянчуга, связавшийся с магией, – это как раз тот экспонат, который стал бы выставлять музей.
Туман, возможно, и был ядовит, но, насколько судила Одра, на этом магия и заканчивалась. И все же удивляло, что вокруг него рождались такие слухи; ведь это был единственный остаток магии, сохранившийся на континенте Хавея. И единственное, в чем сумели прийти к согласию все восемь королевств. Это был просто инструмент. Мощный, непроницаемый и неестественный, да… но вовсе не такое заклинание, которое способно полностью изменить физиологию человека.
Будь сила Тумана хоть немного сложнее, человеческие короли, королевы и императоры Хавеи за последние несколько тысяч лет обязательно нашли бы способ заставить его исчезнуть.
Такова уж природа людей.
Они неизменно презирали магия.
Одра поднесла руку ко лбу и прищурилась от яркого полуденного солнца. Ей на мгновение показалось, что в дымке было движение – какая-то темнота портила белое покрывало. Но едва она успела заметить ее, как тень исчезла.
Но… была ли стена тумана выше, чем обычно?
Обычно Туман поднимался лишь на пару мачт выше, чем мог долететь птичий полет. Но сегодня что-то изменилось; он казался выше, даже здесь, где она сидела на крыше трактира, стоявшего на краю самого высокого утеса в Соленой Лощине.
Движение в Тумане повторилось. В одно мгновение оно было там. В следующее – исчезло. У Одры на затылке зашевелились волосы.
Туман казался живым – он словно дышал и разбухал.
Одра подалась вперед, вцепившись руками в карниз крыши, потрескавшаяся черепица впилась ей в ладони, а по лбу прокатился холодный пот.
Он расширялся.
Ее сердце подпрыгнуло к самому горлу.
– Забытые древние боги, – прошептала она.
С такими темпами, если он продолжит разбухать, то вскоре поглотит суда, промышляющие в глубоких водах за пределами бухты в форме полумесяца.
И корабли тоже заметили это; она наблюдала, как они разворачиваются, раскрывая паруса и мчась прочь от густого, вязкого тумана.
Но даже несмотря на то, что зимний ветер был на их стороне, дуя прямо к гавани, наполняя паруса лодок и словно подгоняемый богами, которые давным-давно их покинули… прошло всего несколько ударов сердца, прежде чем самая дальняя от берега лодка, настолько крошечная вдали, что она походила на деревянную игрушечную лодочку, с которой та когда-то играла в ванне, была проглочена целиком.
Ветер унес крик Одры, когда она с испугом попятилась назад, не сводя глаз с надвигающейся стены тумана. Она пятилась до тех пор, пока не провалилась через открытое окно, рухнув на свою кровать. Она скатилась с опрокинутых кашпо, опускаясь на колени среди раздавленных стеблей, листьев и рассыпанной земли. Дрожащими, неуклюжими пальцами она захлопнула окно и задвинула заржавевший засов.
Впервые за тысячи лет магия вернулась в Соленую Лощину.
ГЛАВА 4
Одра распахнула дверь и бросилась вниз по трем пролетам лестницы, призывая всех немедленно спускаться вниз.
– Что случилось? – Торговец у окна оторвался от своих бухгалтерских книг, и его голос сорвался на испуганный вскрик, когда Одра вбежала в комнату, а следом за ней мчались четверо постояльцев.
Две маленькие девочки, продолжавшие игру за столом у очага, посмотрели на Одру с широко раскрытыми от страха глазами.
Наверное, она выглядела совершенно обезумевшей.
Она и чувствовала себя обезумевшей. Ей хотелось, чтобы все это было лишь плодом больного воображения – потерей рассудка. Иногда с ней такое случалось. Она слишком много мечтала. Слишком живо. Но на этот раз все было по-настоящему.
– Что-то происходит в гавани, это… – Она сглотнула, закашлявшись. Во рту пересохло от страха.
– Ну же? Выкладывай, Одра, ты пугаешь наших гостей, – скомандовал отец. Теперь он был полностью бодр, а кусок дерева и нож для резьбы были забыты там, где небрежно упали на барную стойку. Он казался таким маленьким. Древним. Когда это он успел настолько усохнуть? Он ведь должен быть большим, высоким, сильным и…
– Что-то происходит с Туманом, – выдохнула Одра. – Он разбухает, растет, он… он проглотил корабль.
Надо отдать им должное, никто не назвал ее лгуньей и не стал спорить, хотя она знала, что произнесенные ею слова в таком порядке лишены всякого смысла. Туман не двигался. Ни отлив, ни прилив, ни тот ураган, который едва не сбросил этот самый трактир со скалы, когда ей было одиннадцать… Даже те ветры не повлияли на Туман. Не могли повлиять на Туман. Ничто не могло. Туман был неизменен. Он не набухал, не расширялся и уж точно не заглатывал корабли.
Все зашевелились одновременно, бросаясь к западной стене комнаты, где ряд окон выходил на море. Они отталкивали в стороны столы и стулья, взбирались на скамьи, чтобы увидеть гавань внизу.
Или то, что должно было быть гаванью.
Там, где раньше открывался четкий вид на причалы, теперь не было ничего, кроме сплошной пелены белизны. Словно весь мир исчез без следа.
Женщина завизжала.
Мать двух девочек, разбуженная от пьяного сна, вбежала в комнату, подхватила дочерей и прижала их к груди.
– Так, никто не паникует, – произнес отец. – Одра, проверь, не идет ли кто-нибудь.
Она была благодарна ему за то, что он не добавил: «Или что-то еще». Ей не хотелось думать о стражах-чудовищах, которые, по легендам, таились в Тумане.
– Позови Эмайра из конюшни – ему может понадобиться идти на звук твоего голоса.
Одра выругалась, оглядывая общий зал. Множество испуганных лиц. И ни одного лица Эмайра. Почему он до сих пор не зашел внутрь? Она же велела ему явиться к ужину!
Она бросилась к парадной двери и распахнула ее. Туман уже преодолел утес в задней части трактира, но внутренний двор спереди был чист. Выбежав на площадь, она принялась звать брата, чтобы он уходил из конюшни, но неестественный порыв ветра заглушил ее голос. Она окликнула его снова. Даже сложив руки рупором и крича изо всех сил, она не могла докричаться – звук словно тонул.
Дело было не в том, что ветер превосходил ее голос по громкости. Напротив, весь мир будто приглушили, и само звучание притупилось настолько, что не могло пробиться сквозь особую густоту воздуха. Хотя свирепый ветер трепал ее платье, волосы, жаля глаза гравием, песком и обломками ракушек.
И все же, с глубоким леденящим ужасом осознала она, ветер не издавал ни звука.
Ей придется забрать его из хлева. Скоро Туман доберется до двора. Она открыла дверь трактира и захлопнула ее за собой, отрезая струйки пара, плывущие прямо над землей и норовящие пробраться внутрь. Туман, но он не обжигал ей лодыжки. По крайней мере, это оказалось лишь слухом.
– Одра! – крикнул отец с порога трактира, сжав дверь в кулаке.
– Он меня не слышит. Мне придется забрать его. Заприте дверь. Я постучу трижды, чтобы вы знали, что это я!
– Ты задохнешься, если пойдешь туда! – крикнул кто-то.
– Или сгоришь! – завопил другой.
– Не впускайте ее обратно. Туман может не остаться снаружи, как есть сейчас! – настаивал какой-то мужчина. Один из Кабанов из седьмого номера, подумала Одра, но она не была уверена, потому что уже повернулась, чтобы уйти.
– Вернись ко мне, Одра. – Голос отца был полон страха.
Дверь с грохотом захлопнулась за ее спиной. Она не услышала щелчка замка, но почувствовала вибрацию дерева спиной. Натиск массивного дуба был единственным, что удерживало ее на земле, пока Туман пожирал мир.
Хотя Туман заглушал все вокруг, шум крови и стук собственного сердца грохотали в ушах диким хаосом. Ладони вспотели. Ей было так страшно. Страшнее, чем когда-либо в жизни. Она больше не видела конюшню.
Одра прижала рукав свитера к лицу, закрывая рот и нос, хотя знала: если в Тумане действительно есть яд, шерсть ее не спасет.
Мозаика, мамина мозаика, исчезла.
Она шагнула с площадки, и белое облако поглотило и ее.
Давящая тишина. Мир исчез. Она сделала неуверенный шаг вперед. Грудь сдавило, когда она затаила дыхание, отказываясь вдыхать Туман.
Туман стал еще гуще, чем всего секунду назад. Он давил на глаза и уши, а когда она судорожно попыталась вдохнуть, пересилив желание выжить ради ноющих легких, он попытался забиться ей в рот.
Вот что значит быть храброй.
Она услышала голос матери из другого времени, из иного мира, где Туман не был чем-то, о чем она вообще задумывалась, потому что он просто существовал – как небо наверху, океан внизу.
И все же слова Аиши звучали мягко, напоминая о временах, когда та с любовью сдувала влажные кудри со щек маленькой пухленькой Одры, перепачканных солью. Ее разбудила ласка матери, и она сонно моргала в растерянности. Была глухая ночь. Единственным светом в комнате было серебристое сияние луны.
Одра, должно быть, снова кричала во сне; горло саднило, и ей было больно сглатывать внезапные рыдания, вызванные воспоминанием о кошмаре, в ловушке которого она находилась. Он был полон существ, вырезанных из самого зла; вместо плоти на головах у них белели лишь выбеленные черепа. Никаких глаз, но они отслеживали каждое ее движение. Острые как бритва когти тянулись к ней, хватали ее. Они хотели разодрать ее.
Они хотели… Ей было слишком страшно сопротивляться, слишком страшно даже бежать.
Вот что значит быть храброй: бояться, бояться до такой степени, что едва можешь дышать или думать – но я хочу, чтобы ты все равно боролась, мой дар, боролась со всем, что тебя так пугает. Борись вопреки своему страху.
Тогда Аиша рассмеялась – ее смех был глубоким, теплым и знакомым, – кутая маленькое тельце Одры в лоскутное одеяло. Она вытащила бы ее из постели, чтобы прижать к груди, укачивая в той утешительной, инстинктивной манере, на которую способны только матери.
Одра, моя дикая девочка, когда тебе страшно, ты должна бороться… Бороться просто назло своему страху.
Одра зажмурилась, спасаясь от белизны, судорожно глотая воздух из-за острой, неистовой боли от тоски по матери, от желания, чтобы она была здесь, – как никогда в жизни. Она все еще чувствовала фантомную тяжесть материнских рук, обнимавших ее. Слышала стук ее ровного, неизменно размеренного, всегда спокойного сердца там, где лицо Одры прижималось к ее груди. Она словно перенеслась в прошлое, ощущая даже мягкость потертого одеяла – квадраты и стежки, ровесники самой Одры, туго обернутые вокруг нее.
Она сможет это сделать. У нее нет выбора.
Эмайр был там, снаружи.
Одра ходила от парадной двери трактира до конюшни каждый день своей жизни, с тех пор как научилась ходить; ей не нужно было видеть, чтобы знать, когда носок ее ботинка стукнется о порог конюшни и под ногами зашуршит слой сена.
Но ничто не могло подготовить ее к зловещей тишине. Не было привычного хруста сена, ни хора ржания, ни топота копыт.
Она прикрыла рот одной рукой, призывая Эмайра и пытаясь протащить свой голос сквозь конюшню. Она нерешительно продвигалась вперед, а волосы на затылке вставали дыбом, пока она вела рукой от стойла к стойлу. Лестница должна быть где-то впереди.
Она нашла ее, мысленно поблагодарив родителей за то, что те никогда не перестраивали конюшню. Она начала подниматься по деревянным перекладинам, оставаясь слепой, хотя глаза ее были открыты. Что, если Эмайра здесь нет? Что, если он испугался и сорвался с уступа? Или еще хуже – что, если она разминулась с ним во дворе, и он заблудился или растерялся? Подошел слишком близко к обрыву? Ее сердце бешено колотилось в груди.
Как бы тщетно это ни было, она все равно звала его во время подъема, хотя ее голос не издавал ни звука.
Добравшись до сеновала, она закинула колено на край и подтянулась, медленно выползая вперед. Туман был настолько густым, что она ощущала его на лице, как ткань.
Она пробиралась сквозь сено на сеновале, хотя доски под сеном были грубыми, и она рисковала занозить пальцы. Ей не хотелось напугать Эмайра. Он и в лучшие дни был дерганым; она не хотела рисковать, напугав мальчика так, что он упадет. Она продвинулась еще дальше, шаря руками перед собой, разгребая сено, чувствуя его под пальцами, но не слыша того шуршения, которое, как она знала, должно было там быть. Ни запаха сухой травы, ни резкого духа навоза, пропитывавшего конюшню.
Одра вскрикнула, когда почувствовала что-то мягкое и теплое – ногу. Эмайр! Сквозь слезы она выкрикнула его имя. Она нашла его!
Мальчик попытался вырваться из ее хватки, отпрянув назад и отбиваясь от нее. Она держала его крепко, даже когда он лягнул ее второй ногой, и его ботинки врезались ей в плечо. Вспыхнула боль, но она отбросила ее в сторону, сжала зубы и продолжала держать его, протянув вторую руку, пока не нащупала тонкие кости его плеч, и прижала его лицо к своей груди.
Она нежно провела руками по его щеке и тихо заурчала. Возможно, он не мог расслышать ее голос, но она была уверена, что он чувствует вибрацию в ее груди; она шепнула ему на ухо: Я держу тебя, я держу тебя, я держу тебя. Он неуверенно поднял руки, шарящими пальцами ощупывая ее лицо. Когда тепло ее щек передалось его кончикам пальцев и до него дошло осознание, его напряженное тело полностью расслабилось. Он понял, кто его держит.
Она еще раз крепко прижала его к себе, прежде чем поползти назад к лестнице, вытягивая его следом за собой.
