Текст книги "Наследница пророчества (ЛП)"

Автор книги: Анали Сбрана

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 33 страниц)

ГЛАВА 2

Если бы у Одры хватило смелости следовать за своими мечтами, к этому моменту она уже была бы убийцей.

Во всяком случае, фантазия о том, чтобы столкнуть мужчин из седьмого номера семейного трактира с балкона, непрерывно крутилась в ее голове, пока ее взгляд скользил от пятна, которое она оттирала на грязном полу, к распахнутым настежь балконным дверям, где трое мужчин предавались праздности на балконе, расплескивая бутылки с мутным виски среди густой завесы едкого сигаретного дыма. Пальцы Одры судорожно сжались на выбеленной деревянной ручке щетки для пола, когда она увидела, как старший брат вдавил тлеющий кончик сигары прямо в мозаику, инкрустированную в маленький столик – тот самый столик, который ее отец вырезал вручную, а мать украшала плитка за плиткой.

Уже три дня эти братья останавливались в трактире «Фернуэлл». Каждое утро, совершая обход, Одра находила по всей комнате осколки разбитых бутылок из-под виски. Вчера немного медово-лавандовой каши оставили засыхать прямо на стене, намертво прилипнув к полосатым обоям.

И теперь… это. Загадочное пятно, прожженное на оригинальном паркете «елочкой». Учитывая утренний безрезультатный протест, пот, капавший со лба и смешивающийся с мыльной пеной, боль в пояснице и упорство этого пятна, с Одры было достаточно.

Опыт подсказывал ей, что они не из тех, кто оставляет чаевые при выезде. Хотя братья, или Три Кабана, как она прозвала их про себя, скорее всего, считали свои частые сальные предложения погреть ее постель ночью достаточными чаевыми.

Она скорее бросится через перила, чем позволит кому-то из них лечь в ее постель.

Одра вытерла лоб и в последний раз бесплодно провела по полу щеткой с жесткой щетиной, прежде чем с плеском бросить ее в ведро с мыльной водой. Сколько бы мыла она ни использовала и как бы яростно ни терла, пятно не исчезало. Теперь ей придется спускаться по ледяным утесам в гавань, чтобы купить на рынке ковер и прикрыть его. Если оставить пятно на виду, оно будет подтачивать ее решимость, а ее перфекционизм не позволит счесть комнату достаточно чистой для новых гостей.

Она откинула выбившуюся косу с лица и поднялась на ноги. Она позволила себе на мгновение собрать всю свою ярость и напомнить себе, что, хотя она, возможно, и не собирается сбрасывать их с балкона, она может получить хотя бы каплю удовлетворения от этого разговора. Затем она уверенно вышла из комнаты на балкон.

– Наконец-то решила присоединиться к нам пропустить по стаканчику? – спросил младший из Трех Кабанов, которого она мысленно окрестила Малышом Кабаном, не отрывая тупого взгляда от ее груди. Одра закатила глаза. У тощего юнца не хватало совести даже притвориться, что он уважает ее настолько, чтобы смотреть ей в глаза при разговоре.

– Как я уже говорила остальные пятнадцать раз, когда вы спрашивали – нет, ни за что на свете, – произнесла Одра голосом гораздо более спокойным, чем у нее было на душе.

– Зачем тогда выходить сюда? Раз не пить с нами, – поинтересовался старший, Большой Кабан, с ухмылкой, обнажающей пожелтевшие от табаку зубы. Он был лет на пятнадцать старше двадцатитрехлетней Одры. В отличие от своего младшего братца-тупицы, старший смотрел ей прямо в глаза, когда говорил, хотя ей бы хотелось, чтобы он этого не делал. Его взгляд был угрожающим, расчетливым и жестоким, в нем не было ни капли доброты или сострадания.

Одра хотела было выдать какое-нибудь едкое словечко. Вместо этого все, что она могла сделать, – это уставиться на пепел, забившийся в щеки между плитками мозаики на поверхности стола. Ее сердце сжималось от боли при виде того, как плохо обошлись с искусством ее матери. Она достала из кармана фартука тряпку и принялась вытирать. И если какая-то часть пепла при этом падала младшему на колени… Что ж, тут уж ничего не поделать. По крайней мере, теперь его взгляд был отведен от ее груди.

– Я принесла вам вот это, – прощебетала она, извлекая из среднего кармана фартука уродливый комок обожженной глины размером с ее ладонь. Ни красивое, ни искусно выполненное, это изделие было слеплено на скорую руку Эмайром, приемным младшим братцем Одры.

У Эмайра не было таланта к лепке, лишь сплошной энтузиазм, и это был его самый недавний подарок ей. Один из примерно семидесяти. Она хранила их все, расставляя этих зловещих существ, похожих на гоблинов, на разных поверхностях по всему трактиру в надежде, что их жуткие плоские глаза удержат гостей от наглого поведения. Самые безобидные штуковины из «творчества» Эмайра она развешивала в коридорах и жилом крыле, но вот эту… Ей пришлось подавить содрогание, когда он вручил ей эту вещь. Это был толстый диск, изогнутый в неглубокую чашу, на которой Эмайр вырезал улыбающееся лицо. По правде говоря, если взглянуть на нее прямо… Ну, Одра была почти уверена, что в детстве ей снился повторяющийся кошмар о демоне с точно таким же лицом.

Все трое братьев уставились на жуткое глиняное лицо-чашу, когда она подвинула его к центру стола.

– Раз вы слишком ленивы, чтобы стряхивать пепел за перила, – Одра бросила косой взгляд на край балкона, который находился в пределах досягаемости вытянутой руки каждого из этих переростков, – то ваш пепел будет отправляться сюда. – Она указала на глиняного монстра для наглядности, на случай, если они слишком тупы, чтобы сообразить, о чем речь. – Я выброшу содержимое, когда вы съедете завтра.

Одра почувствовала легкий укол вины, прежде чем вспомнила, что Эмайр обожает, когда его искусство приносит пользу. А эта вещица защитит часть трактира, который был первой любовью Эмайра.

Средний брат, ровесник Одры, чьи волоски в носу были настолько длинными, что сливались с его усами, фыркнул, прежде чем сделать глоток из бутылки виски, зажатой в руке с тонкими пальцами. Его глаза метались между старшим братом и ею. Одра подозревала, что Усатый Кабан, похоже, лишенный собственного мозга, ждал, как отреагирует главарь шайки.

Большой Кабан не спеша вытащил свежую сигару из потертого кожаного футляра, чиркнул спичкой о стол и закурил. Он глубоко затянулся, наполняя свою бочкообразную грудь дымом, прежде чем выдохнуть его прямо ей в лицо. Одре стоило огромных усилий не показать вида, даже не взмахнуть ресницами, когда едкий дым защипал глаза.

– Завтра? Мы оплатили еще три дня. И… – Он постучал по сигаре, намеренно минуя кошмарное глиняное лицо, так что пепел упал прямо на стол. Он опустился аккуратно на нарисованную лодочку, поразительную по своей детализации для столь крошечного рисунка, если бы кто-то удосужился заметить. – Мы не принимаем приказов от девок.

Туман задери их целиком, до чего же они раздражали.

– Как досадно, – заметила она. Тон ее, чем она гордилась, был сдержанным, хотя внутри все кипело от гнева, когда она выхватила свежезажженную сигару из его мясистых пальцев и швырнула ее за перила.

Большой Кабан моргал несколько секунд, словно до конца не понимая, что произошло, прежде чем гнев догнал его зрение. Он взревел, вскочив на ноги и перегнувшись через перила, чтобы проследить за падением своей драгоценной сигары, которая летела вниз с трехсотфутовой высоты, чтобы исчезнуть в бухте Соленой Лощины. Он повернулся к ней с яростью, выжженной на лице столь же отчетливо, как то упрямое пятно в седьмом номере. Если бы только она могла накинуть на него ковер и покончить с этим.

– Сука, – прошипел Большой Кабан, брызгая слюной. – Ты за это заплатишь.

– Вообще-то, платить будете вы. Из-за серьезного ущерба, нанесенного вашему номеру, сегодняшний вечер станет последним днем вашего пребывания у нас. Любой остаток средств, – произвела она, расправив плечи, – пойдет на возвращение номера в прежнее состояние.

Большой Кабан сжал кулаки и сделал угрожающий шаг к Одре. Учитывая крошечные размеры балкона, этого было вполне достаточно, чтобы он оказался прямо перед ее лицом – с горящим, зловонным дыханием и всем остальным. Это был не первый ее жаркий спор с постояльцем, но по телу все же пробежал неприятный холодок тревоги. Однако она не сдвинулась с места, совсем как учила ее мать на собственном примере.

– Девка, я же говорил тебе раньше, мы не принимаем…

– Я слышала, – произвела она. Ей больше всего на свете хотелось отступить назад, но она не смела уступать ни дюйма.

– Но знаешь, чьи приказы вы бы стали выполнять? – Она изогнула бровь, и на ее пухлых губах заиграла легкая улыбка. – По крайней мере, до тех пор, пока вам удавалось бы выживать в той выгребной яме, которую они называют тюрьмой? Береговой Стражи.

Жестокие, налитые кровью глаза старшего сузились, когда уголки рта Одры приподнялись в самодовольной ухмылке.

Усатый Кабан наконец заговорил. – Нам обещали, что трактир «Фернуэлл» – безопасная гавань… То есть владельцы «Фернуэлла» не станут предавать путешественников Страже.

Глаза Одры расширились, когда до нее дошло, почему средний брат до сих пор хранил молчание в ее присутствии: голос у него был таким же пискливым, как писк вылупившегося цыпленка, ищущего маму. Одра мысленно сменила прозвище Усатого Кабана на Пискуна Кабана.

– Джед, – продолжал Пискун Кабан, переведя взгляд на брата. – Она ведь не станет, правда?

– Замолчи, Джоко. У девки нет веских причин вызывать Стражу, и она это знает. – Рука Большого Кабана резко взметнулась вперед, его грязные пальцы крепко обхватили запястье Одры. – И даже если бы она позвала Стражу, мы все знаем, что они не станут карабкаться по всем этим проклятым ступенькам из-за такой мелочи, как пара постояльцев, устроивших беспорядок в дыре посреди болота.

Болезненнее самой хватки было оскорбление того, что ее семья построила с нуля. Словно почувствовав, какую нервную точку он задел, Большой Кабан усмехнулся, сильнее сжав пальцы и наклоняясь еще ближе.

– Ну что ж, раз твоя угроза провалилась, как ты собираешься искупать передо мной эту маленькую истерику? – Его взгляд теперь опустился на ее грудь, задержался на мгновение, а затем остановился на ее губах. Он облизал собственные губы, высунув скользкий язык, словно ящерица. – Эта сигара была производства Давелла. Дорогая.

Одра проигнорировала пронзительную боль в запястье и, чтобы не использовать свободную руку для высвобождения из его сальных пальцев, вместо этого вцепилась в складки фартука.

Этот тип был ей знаком. Презренный сорт мужчин, которые хотели, чтобы она извивалась, пыталась вырваться. Любая попытка к бегству лишь побудила бы его еще сильнее сжать и без того оставляющую синяки хватку.

– Виски «Голова лягушки», – процедила Одра сквозь стиснутые зубы.

– Что ты сказала? – резко бросил он, встречая ее пламенный взгляд.

Слава богу. Его пальцы разомкнулись, словно ее кожа была раскаленной добела.

Одра сдержала порыв потереть запястье или осмотреть свою смуглую кожу на предмет синяков. Вместо этого она склонила голову набок, оглядывая всех троих братьев по очереди.

– Как вы думаете, сколько разбитых бутылок виски нужно было вымести в мой совок, прежде чем я узнала этикетку? Полагаю, у вас так много бутылок потому, что ваша афера с их сбытом провалилась? – Она притворилась наивно любопытной, моргая своими круглыми карими глазами. – Скажите мне, сколько времени прошло, прежде чем вы поняли, что никто к этой дряни и на пушечный выстрел не подойдёт? И не потому, что виски краденый, а потому, что он на вкус как ламповое масло. Этикетка «Голова лягушки» – это самое мерзкое похлёбочное пойло, и все – кроме вас троих, судя по всему, – это знают.

– Что ты имеешь в виду под «краденым»? – взвизгнул Пискун Кабан. Одра вздрогнула. Его голос умудрился перепрыгнуть на целую октаву. Это было поразительно. Где-то в окрестностях от такого пронзительного визга наверняка лаяли собаки.

Вся нелепость происходящего сломала остатки ее самообладания, и Одра больше не могла сопротивляться порыву рассмеяться им в лицо. Никчемные. Все трое они были никчемными бандитами. Если бы они хотели остаться незамеченными, им следовало бы соскрести этикетку не только со своих личных бутылок, но и с плохо спрятанного тайника этих бутылок, который сейчас хранился в проклятой конюшне. Не говоря уже о том, что им лучше надеяться, будто любой потенциальный покупатель родился без вкусовых рецепторов.

– Общеизвестно, что винокурня Гэбби в Эффинаме была ограблена на прошлой неделе. К тому же, – Одра на секунду заглянула под ногти, прежде чем взглянуть снизу вверх из-под ресниц на Большого Кабана, – ваши физиономии расклеены по всему причалу. Что там было написано на плакатах?.. Разыскиваются Береговой Стражей именно за эту кражу? Не говоря уже о перечне других преступлений в нижней части страницы. – Она присвистнула. – На троих у вас собралась целая библиотека.

Обычно предыдущее замечание Большого Кабана оказалось бы верным: Береговой Страже было бы плевать на тупиковое тупиковое птичье перо, что у Гэбби Хеда увели семнадцать ящиков дешевейшего виски. Стражам недоплачивали в городке за то, чтобы они о таком беспокоились, а Гэбби Хед – новоиспеченная винокурня, еще не завоевавшая сердца собственного городка, не говоря уже о Соленой Лощине, – была недостаточно прибыльной, чтобы покрывать взятки Стражам за то, чтобы те действительно выполняли свою работу и ловили преступников.

Когда Одра возвращалась домой после неудачного протеста на площади, она заметила ориентировки на розыск. Разумеется, она остановилась, чтобы пририсовать Большому Кабану демонические рогиёа, а может, и зачеркнуть пару зубов Усатому/Пискуну, когда заметила, что у каждого из них внизу каждого плаката аккуратными чернилами был выведен целый абзац предполагаемых преступлений.

И именно это дало ей преимущество.

Пискун запротестовал:

– Но нам говорили, что трактир «Фернуэлл» предлагает убежище…

– Вы услышали правильно. Нам плевать, разыскивают ли наших постояльцев местная Стража или сам король Тарик. Воруйте, грабьте, делайте что хотите, лишь бы вы нас не грабили и не проявляли неуважения. – Она повысила голос, чтобы перекричать их протесты. – Считайте себя счастлильчиками, что мы позволяем вам остаться еще на ночь. Остаток вашей оплаты пойдет на замену обоев и покупку ковра, чтобы прикрыть это пятно.

А также в качестве компенсации за боль и страдания от необходимости иметь с ними дело.

Она скрестила руки на груди – мужчины умолкли.

– А теперь, мне всё равно, курите ли вы на балконе, но с этого момента для пепла вы будете использовать этот прекрасный поднос. И если завтра в середине утра я зайду и обнаружу, что вы всё еще здесь или что сломана ещё хоть одна вещь? Что ж, у меня есть близкий друг, который был настолько глуп, что вступил в Стражу. Его гончие обучены находить любого по запаху, а вашим душком провонял весь этот номер.

Одра спрятала улыбку, когда лица всех троих братьев исказились от нескрываемого бешенства из-за того, что их переиграла какая-то «девка», работающая в трактире на «болотной дыре», но они прекратили свои протесты, и этого ей было вполне достаточно.

Успешно доставив свою угрозу и пепельницу и никого из них не сбросив с балкона, Одра крутанулась на каблуках, более чем довольная. Три пары буравящих взглядов жгуче обожгли ее спину, когда она уверенно зашагала обратно в комнату.

– Забытые боги, я буду проветривать эту комнату по меньшей мере неделю, прежде чем выветрю их вонь, – пробормотала она себе под нос, собирая оставшиеся чистящие принадлежности.

По правде говоря, ей доводилось иметь дело с постояльцами и похуже, с теми, кто действительно ее пугал. Но в братьях из седьмого номера было что-то такое, от чего ей хотелось совершить убийство. Она не совсем понимала, что именно – они были квинтэссенцией того типа путешественников, которые останавливались в трактире «Фернуэлл», и потому вовсе не представляли собой ничего из ряда вон выходящего.

Хотя большинству гостей все же удавалось не мазать кашу по проклятым стенам.

За два десятка лет, что Одра прожила и проработала в трактире, она заметила закономерность среди их постояльцев. Почти каждый посетитель укладывался в определенную категорию путешественников.

Эти братья, чьи физиономии красовались на ориентировках о розыске почти на каждой городской площади по эту сторону Змеиной Реки за воровство, бандитизм, грабежи и прочие мелкие преступления, уютно расположились в категории «Никому не нужны… кроме Стражи». Точнее говоря, они относились к породе «мелких преступников и бандитов». Как и большинство клиентов трактира «Фернуэлл», они были слишком омерзительны, чтобы пользоваться более респектабельными, дорогими и охраняемыми постоялыми дворами, усеивающими Королевский Тракт.

Выходя из седьмого номера, она проверила, надежно ли зацеплен универсальный ключ за ее пояс. В широком коридоре сквозило, и она последовала за легким ветерком за угол, к лестничной клетке, которая вела на первый этаж, где располагались кухня трактира «Фернуэлл», таверна и самый большой из кладовых шкафов.

Сняв рабочий фартук, она убрала его вместе с остальными принадлежностями в чулан рядом с кухней. Она погрузила руки в стоявшее наготове ведро с холодной водой и тщательно вымыла их, мысленно пожелав, чтобы нашелся способ поддерживать воду теплой. Она вспомнила то таинственное пятно и оставшееся на запястье ощущение чужого прикосновения от руки Большого Кабана. Она потерла руки еще раз, а затем вылила воду в слив, просто на всякий случай. Кто знает, чем могло оказаться то загадочное пятно в седьмом номере? Ее передернуло при одной только мысли об этом.

ГЛАВА 3

Войдя на кухню, Одра с довольным вздохом ощутила, как жар от очага приятно согрел ее щеки и немного снял напряжение в плечах. Она надела кухонный фартук, привычным движением завязав завязки на спине.

В центре комнаты над выложенным камнями кострищем стоял большой котел. Его содержимое булькало, и клубы пара разносили аппетитный аромат имбиря и перца чили. Взяв свою любимую деревянную ложку – еще одно изделие, вырезанное ее отцом, – она погрузила ее в котел и помешала рагу. Всего через час пряная говядина будет сама отваливаться от костей, а картофель пропитается богатым вкусом.

Трактир «Фернуэлл» состоял не только из отвратительных постояльцев, стирки белья и ноющих от постоянной уборки мышц. Иногда это были тихие минуты на кухне, подобные этой.

Ее желудок тихо заурчал в ответ на аромат, поэтому она отрезала три толстых ломтя от одной из буханок хлеба, которые извлекла из большой кирпичной печи часом ранее. Она щедро намазала их маслом, сбрызнула небольшим количеством меда, завернула каждый в ткань, сняла фартук и вышла из кухни.

Сегодня в общем зале было мало постояльцев, что ей как раз нравилось.

У самого большого окна сидел бегающий глазами торговец, стол перед ним был скрыт под стопками бумаг, а сам он сидел спиной к просторам залива, гордо сверкавшего в лучах полуденного солнца. Торговец казался вытянутым, его конечности были слишком длинными, и он, к сожалению, изо всех сил цеплялся за последние шесть пучков волос, росших на макушке. Подумала Одра с легким удивлением, он тоже постепенно становился чем-то вроде завсегдатая. Для него это будет… она мысленно вернулась к последнему году, перебирая дни, недели и месяцы, затуманенные дымкой горя… уже третье пребывание здесь. Ей следовало бы постараться получше запомнить его имя.

Она испытывала некоторую гордость от того, что запоминала завсегдатаев.

Но этот конкретный торговец… было просто чудом, что она вообще его узнала. У него было одно из тех лиц, по которым взгляд неизменно соскальзывал дальше, и стоило ему скрыться из виду, как ты тут же забывала, что вообще его видела.

Что, между прочим, делало его идеальным кандидатом для своей категории: временами нечистый на руку торговец, сбывающий сомнительные товары.

Единственные торговцы, путешествовавшие по суше так далеко от защиты, которую предлагал Королевский Тракт, были либо:

Разыскиваемыми преступниками.

Шарлатанами (в том смысле, что если вы были достаточно глупы, чтобы купить и принять их эликсиры, они вовсе не заставят дочь мясника влюбиться в вас и не избавят от мучающей вас проблемы с бородавками, как было обещано… а вполне могут вас убить).

Лицами под запретом или иными нежелательными элементами (в тех проявлениях, которые Одра отказывалась исследовать).

Сочетанием всех трех вариантов.

Этот не казался плохим, по крайней мере до тех пор, пока он следовал их правилам и не пытался навязать свои товары кому-либо из других гостей. Во всяком случае, не там, где она могла это видеть.

Детский смех оторвал ее взгляд от моря за спиной торговца.

Две предоставленные самим себе маленькие девочки с растрепанными волосами, одетые в поношенные и, без сомнения, колючие платья из мешковины, играли в костяшки из надколотого стекла за столом, расположенным ближе всего к ярко пылающему огню в очаге. Одра улыбнулась и подмигнула девочкам. Они были худыми. Слишком худыми. Большие глаза смотрели на нее с птичьих лиц.

– Ваши животы все еще полны? – Ранее она тайком принесла девочкам теплое молоко с медом, ломоть соленой оленины и яблоко. И это несмотря на то, что подобные перекусы между завтраком и ужином не входили в стоимость проживания.

Они синхронно и застенчиво кивнули, а их смуглые щеки порозовели даже от такого малого проявления внимания со стороны взрослого.

– Все еще полны. – Они похлопали себя по животам, чтобы доказать это.

– Хорошо, но дайте мне знать, если проголодаетесь до ужина, ладно?

Она могла бы поставить щепотку табаку на то, что их мать наверху предавалась пьянству, а отец навещал один из многочисленных борделей внизу у причала. К сожалению, эта семья входила в третью и последнюю категорию постояльцев… Блудные путешественники, которые сделали неверный поворот (или целых семь) где-то на жизненном пути и имели несчастье оказаться в Соленой Лощине.

Прискорбное расположение трактира означало, что он являлся полной противоположностью того, что большинство сочло бы особенно безопасным местом. Поэтому у них редко останавливались семьи с детьми.

Одра широко улыбнулась.

– Если вы обе вернете каждый шарик в мешочек, когда закончите играть, думаю, я смогу сегодня раздобыть дополнительную порцию тыквенного масла к нашим булочкам на ужин; что скажете?

– Мы сможем это сделать! – выпалила младшая, которой на вид было не больше четырех лет, а вокруг ее лица запрыгали крупные кудри. Одра мысленно отметила себе разыскать мешочек с мятными леденцами, который она запрятала где-то в погребе на прошлогоднем Празднике Заморозков.

Она еще раз подмигнула девочкам, прежде чем решить заняться проблемой своего отца.

Лицо Одры омрачилось, когда она заметила Камари Эверса, дремлющего за стойкой бара. Всего полгода назад живот отца был круглым, щеки – полными, а смех – громким. Его никогда бы не застали спящим там, где его могли увидеть постояльцы.

За последние пять месяцев его живот опал, щеки ввалились, и Одра уже почти забыла, как звучит его смех. Возможно, ей стоило подбить его навестить Эилиссу. Партия в карты со старыми друзьями пошла бы ему на пользу.

Что же касалось его осунувшегося живота, сегодня вечером она обязательно добавит ему к булочкам лишнюю ложку тыквенного масла.

Одра положила один из завернутых кусков хлеба на стойку перед отцом, чей громкий храп сопровождал потрескивание огня. Из запертого шкафчика за баром она достала свое самое теплое пальто, накинула его и выскользнула через парадную дверь навстречу прохладному зимнему ветерку.

Сам трактир, хоть его и любили и содержали в таком порядке, насколько позволяли силы, отчаянно нуждался в ремонте – и далеко не в одном. Фундамент с одной стороны просел, а один номер сейчас закрыли из-за огромной дыры в крыше.

Соленая Лощина – городок, который в пору постройки трактира находился на подъеме, – обещала вырасти в портовый город, способный соперничать со столицей. Здесь должны были проложить королевский тракт. Построить верфь. Ее родители вложили оба своих скудных наследства, отдали буквально все до последнего гроша, чтобы купить землю и возвести этот трактир – эту мечту. И все же финансирование верфи свернули. Королевский тракт так и не появился. Городок чах вместе с их надеждами на славное и знаменитое заведение. Гостей было мало, а из-за специфичности контингента цены приходилось держать низкими, так что денег хватало лишь на самый скромный уход за зданием.

Несмотря на это, ее до боли упрямые, бесконечно преданные и верные своему делу родители оставались непоколебимы в своей привязанности к мечте. И от Одры, первой и единственной дочери, ждали, что она разделит эту мечту и посвятит ей всю свою жизнь.

И все же, несмотря на проблемы с конструкцией, внутренний двор был великолепен.

Аиша, мать Одры, потратила годы на создание мозаики, которая покрывала весь двор, используя морское стекло, собранное ими вдвое на берегу далеко внизу. У Одры ушло все детство на то, чтобы отыскать достаточно материалов для завершения карты. Теперь солнечный свет играл на гладком стекле, и это знакомое сияние приветствовало Одру.

Я хочу, чтобы каждый из наших гостей чувствовал себя здесь как дома, – говорила Аиша, раскладывая коллекцию плиток в реалистичное изображение нежных длиннорогих быков с равнин Гобехел. Здесь были представлены все провинции человеческого царства Хавея: от Давелла, обширной ледяной пустыни далеко на юге, до Лакри-Толл, плавучего ледяного королевства к северу от Рускаля.

Слезы защипали глаза Одры, когда она обошла мозаику стороной. После смерти матери ей претило ходить по ее искусству. Прошло уже полгода; сколько еще времени пройдет, пока вид мозаики перестанет вызывать эти воспоминания, заставляя горе, застрявшее в груди, подниматься волной сметающей все на своем пути?

– Эмайр! – позвала Одра в сумрак конюшни, наслаждаясь скептическими взглядами, которые лошади бросали на нее за нарушение их покоя. Ближайший к ней конь, крупный вороной жеребец, забил копытами и фыркнул на нее. – Прости, дружок, у меня для тебя нет угощения. – Она погладила его по морде. Кому же принадлежал этот великолепный зверь? В конюшне обычно стояли ослики, козы, старые клячи да время от времени повозки, доверху набитые краденым добром.

– Эмайр! – окликнула она его снова. Ее приемный братишка наверняка спал на сеновале. Отец «нанял» этого юного беглеца конюхом два года назад. Он бросил один взгляд на порезы мальчика, на следы от синяков и тут же предоставил ему эту должность. У Эмайра была своя комната в их семейных покоях, но счастливее всего он чувствовал себя в конюшне.

Одру это вполне устраивало, за исключением тех случаев, когда он забывал прийти в дом поесть.

Только она набрала воздуха, чтобы позвать его в третий раз, как Эмайр высунул голову из-за края сеновала. Он был мал для своих лет, с копной непослушных кудрей, а в последнее время у него над верхней губой пробивался едва заметный пушок усов. Увидев ее, он ухмыльнулся и с легкостью съехал по лестнице вниз.

Его улыбка стала виноватой, когда он заметил завернутый сверток в ее руке.

– Оди, я же собирался зайти позавтракать, честное слово, – заверил он, протирая сон в своих теплых карих глазах.

– М-м. Завтрак подавали несколько часов назад.

Он жадно взял у нее хлеб и вцепился в него с той яростью, на которую способны лишь растущий паренек да дикая кошка.

Одра сузила глаза и уперла руки в бока с наигранной строгостью.

– Тебе лучше зайти к ужину. Пожалуйста, не оставляй меня снова ужинать в компании одних лишь постояльцев?

Его ответ был заглушен огромным куском хлеба во рту, но кивка было вполне достаточно.

Она взъерошила его густые кудри, вытащив оттуда соломинку, и ободряюще улыбнулась, прежде чем направиться обратно к трактиру.

– И у тебя грязь на верхней губе; не забудь как-нибудь умыться!

Его приглушенные протестующие крики затерялись в порывах сильного ветра, дующего со стороны моря.

Одра обошла мозаику мамы, проскользнула через парадную дверь и направилась прямо к лестнице.

По воле невероятного чуда ей действительно удалось подняться на три пролета лестницы, преодолеть всю длину коридора, закрыть и успешно задвинуть задвижку на двери своей комнаты, и при этом ни один постоялец ни о чем ее не попросил. Никаких требований принести свежие полотенца, или ключ от лучших купален, которые они держали под замком по очевидным причинам, или даже расспросов о том, во сколько будет подан ужин – несмотря на то, что это расписание висело в каждой комнате, в каждом коридоре и на стене в общем зале… Ни единой просьбы.

Чудеса все-таки случались.

Знакомая комната была тесной, одну из стен покрывали обрывки записей и рисунки. На кривых полках выстроились маленькие бумажные животные, ракушки, поделки из плавника и несколько ранних глиняных скульптур Эмайра. На подоконнике теснились вялые, перелитые растения. Комната представляла собой пеструю смесь творений, вещиц и диковин, собранных ею за всю жизнь.

Будучи не в силах предать мечту родителей и трактир, она съехала из семейных покоев в эту комнату на свое восемнадцатое наречение имени. Это была самая маленькая комната в трактире, на верхнем этаже, прямо у чердака, но она любила ее так сильно, как только может любить человек в ловушке.

Именно в этой комнате она и родилась.

Она пересекла комнату в три шага и отворила окно, зашипев, когда ледяной бриз ворвался в помещение. Стараясь не задеть растения и перешагнув через них, она вылезла на крышу.

Здесь, снаружи, она больше не слышала звона колокольчиков постояльцев и не отвлекалась на десятки дел из своего списка задач, поскольку все утро провела на протесте и пыталась уберечь Эилиссу от неприятностей.

Она развернула свой ломтик медового хлеба и откусила кусочек. Она даже не стала сдерживать стон удовольствия, с наслаждением пережевывая пищу. Эта партия муки была более высокого качества, чем обычно, и она проявила особую заботу – буханка получилась мягкой и тягучей, с нужным количеством золотистости на корочке. На этот раз она действительно довела рецепт до совершенства. Гостям он наверняка понравится; мама бы гордилась.

Она могла потратить еще пару минут на то, чтобы насладиться моментом здесь, прежде чем возвращаться к своим обязанностям. Маленькие мгновения, украденные на кухне, были хороши, но истинный покой она обретала на крыше, где могла наблюдать за кораблями и воображать себя на одном из них, плывущем далеко-далеко.

Немногие жили в Соленой Лощине постоянно, но это место было идеальной перевалочной базой для траулеров, торговцев и матросов, совершавших плавания в крупные порты и обратно. Из-за этого в унылой деревушке было больше таверн, чем магазинов, и больше борделей, чем таверн.