Текст книги "Наследница пророчества (ЛП)"
Автор книги: Анали Сбрана
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 33 страниц)
Наследница пророчества
Анали Сбрана
Столкновение пророчеств – 1
ВАЖНАЯ ИНФОРМАЦИЯ
Ответственность за скачивание, хранение и распространение несет сам читатель.
Просьба не выкладывать русифицированные обложки и текст в социальные сети
(Instagram, Tik Tok, Pinterest, Fb
др.)! Приятного чтения!
ПРОЛОГ
Семьсот платьев шуршат по розовато-мраморному полу Храма Эха, пока благословленные Даром жрицы готовятся дать бой концу света.
Выступающие ключицы виднеются из-под изъеденной молью ткани их темных одеяний. Костлявые запястья выглядывают из фестончатых1 манжет, поднося пылающие спички к жадным фитилям. Бесплодная Зима достигла двадцать девятого года, с каждым последующим годом обтачивая надежду жриц, словно резец резчика, пока не осталось веры, чтобы унять их голод.
В течение первых ста лет Свежей Зимы самая почитаемая секта всех зенаидских жриц, Хор Эха, постилась с пламенной радостью – надежды было достаточно для пропитания. Но теперь, когда Бесплодная Зима растянулась на месяцы, затем на годы и в конце концов на десятилетия, убежденность давным-давно была пожрана запустением. Эхо были ненасытны; их голод расцветал черной споровой плесенью под ребрами, и они вели непрестанную борьбу между верой и отчаянием. Они едва справлялись с порывом терзать собственную плоть, сдерживали искушение пировать на собственной алой крови.
Одна капля крови, один кусочек мяса, даже фруктовая мякоть – всё это испортило бы их пост, погубило бы их божественное призвание.
Пальцы жрицы Эха Ниры Осеннерожденной дрожали, когда она отбросила в сторону очередную сломанную спичку. Она была слаба; у нее не хватало ловкости, необходимой, чтобы зажечь головку. Если она не справится с этой задачей, их гибель будет неизбежна. Семьсот жриц должны зажечь семь тысяч свечей. Она должна внести свой вклад.
От этого зависели жизни всех живых существ.
Незажженные фитили на возвышении словно насмехались над ней, в то время как островки света распускались по всему полутемному залу, одна за другой свеча вспыхивала пламенем. Нира смахнула слезы, так как глаза начали щипать от дыма и резкого запаха серы.
Если бы только она все еще обладала магией.
Когда она была маленькой, а Круговорот Сезонности все еще был благословен, омываем сладостью Осеннего Прилива, она могла зажечь каждую свечу в этой комнате одним лишь усилием воли и тщательно выведенным инкра… без нужды в этих тонких спичках. И все же, по мере того как зима затягивалась, иссякала и магия.
Нира подавила кощунственное ругательство, когда еще одна спичка раскололась о ее большой палец. Она отбросила зазубренную щепку и усмирила свою дрожащую дрожь, закрывая глаза, чтобы вознести молитву Валрику, божеству солнца и лета.
Именно Нира увидела первую из трех комет на небе. Именно ей она приснилась, ее глаза были обожжены светом, хотя и были закрыты во сне.
А на следующий день, когда комета озарила зенаидское небо, доказав истинность ее видения, Хор Эха понял, что их молитвы были услышаны. Больше века поста не прошли даром. Начался религиозный подъем, когда были призваны святые посланники и вести отправлены в каждый храм Веридианского Царства. Когда третья комета изольет свой свет на Высокий Храм, беспрецедентный и невыносимый ужас затянувшегося зимнего сезона подойдет к концу.
Знамение того, что Наследник Пророчества, Всеми Славная, Спасение Всех, Королева, Король или Монарх Весны, будет найден.
Наконец-то Обещанная Весна настанет, исцеляя землю. Магия возродит эти края. Магия прольется с губ ее сестер, подобно спелым, румяным плодам на дереве.
Вновь обретя надежду, Нира вдохнула носом, наслаждаясь теперь едким дымом, и подняла коробок со спичками. Следующая спичка вспыхнула, и когда она зажгла фитиль, торчавший из драгоценной восковой свечи, Нира невольно улыбнулась, хотя кожа на ее губах потрескалась и кровоточила.
Она последняя зажгла все свои свечи и, следовательно, последняя из семисот возвысила голос в молитве.
Храм Эха был воздвигнут за четыре тысячи восемьсот лет до этого, и все же акустика оставалась столь же чистой, как и в день, когда здесь прозвучали первые ноты. Нира была лишь одной из тысяч жриц, но ее орден был особенным; чтобы присоединиться к ее сестрам в этой песне, нужно было родиться с Даром Видения. Оказаться в этом зале – испытание, за которое большинство многое бы отдали; преклонить колени перед богами и возвысить свой голос, чтобы слиться с непреходящим Хором Эха, было высочайшей честью.
Хотя прошло уже больше двадцати лет с тех пор, как она в последний раз возвышала голос в песнопении, и за пятьсот лет до этого пели кантиклы жриц-предшественниц – храм был зачарован мощными инкрами, высеченными в период расцвета Высокого Лета, и потому Гимн Хора Эха никогда не дрожал, отражаясь эхом в зале, вечный.
Нира откинула голову назад, не обращая внимания на соскользнувший капюшон и позволяя косам выбиться и рассыпаться по плечам, касаясь каменного пола, когда она обнажила лицо перед богами, открываясь гимну. Молитва окутала ее, пока не показалось, будто она поет не только своим голосом, но и голосами тысяч предшественниц, преклонявших колени перед ней, чтобы спеть этот гимн.
Это будет последний раз, когда он прозвучит за всю ее жизнь. Следующая Бесплодная Зима подойдет к концу благодаря жрицам, которым еще только предстоит родиться.
Она молилась, чтобы тем жрицам не пришлось пережить затянувшуюся зиму, чтобы носитель их пророчества нашелся при рождении, как всегда было до этих пор. Как и было правильно. Гимн сделает для них то, чего не смог сделать для ордена Ниры. Наследник будет обнаружен во младенчестве и доставлен в храм, чтобы его вырастили здесь любящие сестры. Бесплодная Зима будущих жриц закончится, как обычно, и принесет с собой пору Свежей Весны.
Горечь на мгновение омрачила молитву Ниры. Это должна была быть она. Она была самой могущественной провидицей среди своих сокурсниц-послушниц, и все верили, будто именно ей приснится рождение Наследника. Именно ее видения должны были привести их к новорожденному – будь то хижина или замок, неважно. Младенца принесли бы в храм, завернув в ее руки.
Нира должна была заботиться о Наследнике, лелеять его, утирать ему слезы, петь малышу колыбельные, заставлять носителя пророчества смеяться от радости, пока тот рос, и обучать его контролировать свою темную магию, направлять эту силу во благо, а не во зло. Нира справилась бы прекрасно; у нее было столько любви, которую она могла отдать.
Слезы покатились по ее впалым щекам, обжигая потрескавшиеся губы, по мере того как горечь сменялась скорбью о том, что могло бы стать самым благодатным и почетным путем, на который жрица Эха могла бы надеяться.
Но все пошло прахом.
Ни она, ни ее сестры так и не увидели во сне этого младенца. Они постились сто лет, день за днем истово молясь, чтобы подготовить свои тела стать достойным сосудом для единственного по-настоящему важного видения. А затем они собрались в храме, зажгли свечи и запели гимн.
Только вот видение так и не пришло.
Дни тянулись неделями, недели – месяцами, и стало ясно: мало того, что то видение не сбылось, так не было и никаких других.
Будь то жрицы, чей Дар давал им не больше знаний, чем то, упадет ли монета орлом или решкой либо пойдет ли дождь на следующий день, или жрицы с такой силой, что они привыкли предвидеть смерть каждого встреченного ими человека или исход войн, которые начнутся еще нескоро после их смерти, – все их видения прекратились, словно украденные каким-то мстительным богом.
Тогда их пост, который должен был завершиться пиром с началом приветственного ритуала, затянулся.
Прошло двадцать три года с тех пор, как пост должен был закончиться.
Индиговый свет вспыхнул за веками Ниры, но она не открыла глаз и не сбилась в своем хоре, когда последняя комета пронеслась по небу над ними, точно так же, как Нира видела в своем видении, первом за два десятилетия.
Свет цвета индиго угас, ночь перетекла в день, а она все пела.
Несколько сестер упали, рухнули, их глаза больше никогда не откроются, последние силы были потрачены. И все же те, кто остался, молились, громкость не менялась. Ибо их голоса слились с голосами тысяч тех, кто был до них, и отражались эхом, бесконечные.
Наконец, когда последняя свеча, свеча Ниры, догорела сама собой, раздался крик, поскольку видение охватило умы каждой оставшейся жрицы, ставшей его свидетелем.
Это видение, явь наяву за их закрытыми веками, было не о будущем, а о прошлом.
Двадцать три года назад родился Обещанный Наследник, спасение мира, чтобы перезапустить Круговорот Сезонности.
Но младенец родился неправильным.
У нее не было заостренных ушей. Не было и следов той темной магии, которой должен был обладать ребенок. Мать при рождении Наследника должна была испустить дух в тот самый момент, когда младенец испустил первый крик. Ибо Наследник отличался от всех остальных детей. В нем была магия, как и у многих, но эта магия не давала видений, не наделяла ребенка способностью создавать инкры, способные выманить жизнь из замерзшей земли или растянуть горсть воды, чтобы утопить жажду целой семьи… Магия ребенка была совершенно исключительной, ибо только Наследник Пророчества обладал силой самой Смерти. Она была гнилой, мерзкой, антитезой всему живому. И пока ребенок не научился контролировать свою темную силу, ему суждено было убить всех, кого он любит.
Мать при рождении должна была лишиться жизни, и тем не менее она яростно прижала младенца к груди. Бессильные крики ребенка утихли, пока единственными звуками в видении были шепотом исполняемая колыбельная и возню сосущего грудь младенца.
Ибо, хотя каждый Наследник до этого знал лишь смерть при своем рождении, этот не мог получить доступ к своей магии.
Наследник Пророчества родился в проклятом человеческом царстве, Пустом Царстве, где магия существовать не могла.
Часть первая
Туман
ГЛАВА 1
Подхваченный соленым ветром, гимн, призыв к борьбе, праведная песня протеста разносились по всей площади. Одра Эверс стояла среди толпы разгневанных женщин, ее голос сливался с общим хором, ибо эту балладу она знала хорошо. По мере того как песня нарастала, их тела сливались воедино, превращаясь в многоголовое чудовище – и это было к месту, ведь ярость эта казалась чудовищной.
Еще одна Ночница жестоко убита, как и многие другие, – ее имя пополнило длинный список жертв, оставленных гнить в могилах без суда и следствия. Женские плакаты с протестами, наспех разрисованные дерзкими словами и лозунгами, которые не сходили у них с языка с самого детства, хлопали и трепетали на ветру. Одра крепко сжимала свой плакат, благодаря перчатки за то, что они спасали ее пальцы от замерзания.
Они кричали на Береговую Стражу – стаю мужчин в доспехах из исцарапанной кожи и с дубинками, которые они любовно называли полицейскими палками, вставших между армией секс-работниц, их близкими, обеспокоенными горожанами и матросами, занятыми погрузкой кораблей припасами, которых должно было хватить до их следующих пунктов назначения – куда-нибудь подавно от маленького, незначительного городка Соленая Лощина.
Матросы по большей части игнорировали их, так как уже накануне вечером отведали главных достопримечательностей города – борделей и таверн, усеивавших причал, – и теперь были готовы подняться на борт своих кораблей и оставить этот городок позади. Береговая Стража, многие из членов которой были приезжими, присланными из столицы для поддержания порядка в небольших, не имеющих значения городах, напротив, огрызалась, встречая праведный гнев женщин уничижительными колкостями и оскорблениями.
Береговую Стражу не волновало, что во время работы была убита еще одна Ночница; они не расследовали ни единого дела за все двадцать три года жизни Одры, да и, судя по словам ее старших, не делали этого и раньше.
По их мнению, несмотря на то, что их призванием была защита каждого гражданина в этом городе, мертвая проститутка была сродни бродячей собаке, забитой до смерти в переулке.
Толпа качнулась назад, когда один из стражников Береговой Стражи вытащил свою дубинку и ударил женщину по плечу. Одра отступила назад, но сумела удержаться на ногах.
– Не поддавайтесь на провокации! – крикнула она, но, конечно, кто-то, обуреваемый праведной яростью, отпрянул назад и смачно плюнул в жестокого стражника. Пока тот усмехался, вытирая щеку, его приятель шагнул вперед и ударил женщину дубинкой по челюсти.
Она рухнула.
Другой стражник поднял дубинку и размашисто ударил в толпу, не заботясь о том, кто стоял на пути и какой ущерб он наносит.
Мирный протест взорвался бунтом юбок и кулаков.
Наконец взгляд Одры отыскал женщину, которую она искала.
Мать ее дорогой подруги, некогда гордая женщина с едким остроумием и смехом, который был слышен с улицы, теперь представляла собой лишь бледную тень прежней себя, чей смех затих со смертью собственной дочери, зарезанной скрывшимся с приливом матросом пять лет назад. Несмотря на это, мать Фиеры по-прежнему с легкостью пробиралась в первые ряды протестующих.
– Эилисса, нет! – завопила Одра, но ветер унес ее слова, да и вряд ли Эилисса стала бы прислушиваться к ним.
Эилисса подняла собственный плакат – повидавший немало протестов – и обрушила его на голову стражника. Бумажный плакат не причинил бы особого вреда, и все же ее за это посадят в тюрьму, а штраф окажется настолько высоким, что ее вполне могут отправить на долговые рудники вглубь страны.
Одра выругалась, бросила свой плакат и ринулась вперед. Удачно рассчитанный удар ногой между ног стражника – и тот выпустил мать Фиеры.
– Бегите! – тяжело дыша, выпалила Одра, увлекая женщину за собой.
Они вырвались из хаоса, но успели сделать лишь три шага, как другой стражник преградил им путь; нижняя половина его лица была скрыта платком. Одра уже собиралась снова ударить ногой туда же, куда и первому, когда услышала:
– Одра, это я!
Одра с облегчением ахнула, когда он опустил платок.
– Шей, слава богу. Можешь вывести нас отсюда?
В то же время Эилисса прошипела:
– Предатель.
Шей Оди привык не обращать внимания на это слово, но не смог скрыть боль, промелькнувшую на его лице. Особенно от Эилиссы, которую знал всю свою жизнь.
– За мной.
Несмотря на неприязнь к Шею, Эилисса все же последовала за ним, когда они свернули за прилавок торговца рыбой и нырнули в переулок.
Звуки протеста стихли, пока они мчались по переулкам, причем Шей и Одра рассчитывали скорость так, чтобы пожилая женщина не отставала. Все трое знали эти переулки как свои пять пальцев, так как родились и выросли в Соленой Лощине, но Эилисса была уже не так молода, как они, да и горе сильно истощило ее тело и разум.
Дверь «Соленого змея», борделя Эилиссы с многолетним стажем, а ныне ее дома престарелых, была распахнута настежь, поджидая любого участника протеста, ищущего там укрытия.
Шей прекрасно понимал, что заходить внутрь вслед за Эилиссой не стоит; он был там нежеланным гостем, поскольку три года назад вступил в Береговую Стражу, чтобы спасти мать и братьев с сестрами от выселения на улицу. «Соленый змей» не закрывал двери перед другими стражниками – лишь перед теми, кого хорошо знал. Впрочем, Шею были без надобности эти заведения: они с Одрой удовлетворяли желания друг друга, когда представлялась возможность.
Шей и Одра обменялись быстрыми взглядами, сказавшими в этот миг все необходимое, после чего он приподнял шляпу перед Эилиссой (которая проигнорировала его) и скрылся в надежде помочь унять протест без излишнего насилия, хотя Одра сомневалась, что он сможет сильно усмирить буйный нрав и жажду жестокости своих сослуживцев.
Одра поблагодарит его позже, и, вероятнее всего, не только словами.
– Сидите, – приказала Одра Эилиссе.
– Не командуй мной, как девчонкой, Одра Эверс. Не забывай, что я знаю тебя с пеленок.
Одра фыркнула.
– Ты ничуть не лучше непослушного ребенка, Эилисса. Ты обещала держаться меня на сегодняшнем протесте.
Эилисса опустилась на диван в гостиной, а затем протянула руку, чтобы унять дребезжащую вазу на дубовом приставном столике. В этот ранний час богато украшенное помещение пустовало. Через несколько часов оно заполнится свежеприбывшими матросами, окрестными фермерами, глубоководными рыбаками и торговцами, и все они будут искать одну-две Ночницы, чтобы развлечься во время стоянки в Соленой Лощине.
– Я так и собиралась! – вспыхнула Эилисса, разглаживая юбки. На ее лице промелькнуло выражение вины. – Особенно учитывая, как любезно ты зашла за мной сегодня утром и отвела туда… но я просто прихожу в… такую ярость, а я знала, что сегодня будет бойня. В воздухе искрило слишком много электричества, и было лишь вопросом времени, когда стражники набросятся на девчонок. Уж лучше я, чем кто-либо из них – им ведь еще нужны целые лица, чтобы работать.
Выражение лица Одры смягчилось, несмотря на досаду.
– Будет лучше, если все останутся с целыми лицами, Эилисса. – Одра опустилась рядом с Эилиссой, похлопав ее по руке. Когда она успела стать такой морщинистой? И кожа такой тонкой?
– Фиере следовало быть здесь… протестовать вместе с нами. – Голос Эилиссы снова стал тихим. Единственное, что заставляло ее выходить из борделя теперь, – это участие в протестах; казалось, будто защищать девушек, бороться за лучшую жизнь для них – это все равно что бороться за Фиеру.
Когда Эилисса не участвовала в протестах, она писала письма королю и окрестным дворянам, умоляя их сделать хоть что-нибудь.
Секс-работа в Рускале была легальной; каждая Ночница платила налоги – они заслуживали защиты. Хотя даже если бы она была нелегальной, они все равно заслуживали безопасной и добровольной рабочей среды.
– Она здесь с нами. Туман знает, что она бы размахивала своим плакатом вместе с тобой, Эилисса. – Одра снова сжала ее руку. – Полагаю, остальные скоро вернутся, чтобы посидеть с тобой. А мне нужно возвращаться в трактир.
– Да-да, я отняла у тебя достаточно времени. Передавай привет своему отцу, хорошо? Скажи Камари, что он всегда желанный гость у нас внизу, если ему захочется компании.
Одра приподняла бровь с дразнящей улыбкой.
– Эилисса, только посмей…
Эилисса рассмеялась.
– Не такой компании. Ты же знаешь, твой отец никогда не уделял ни одной из нас внимания, он слишком сильно любит твою мать. Редкой души человек.
Одра рассмеялась, ее грудь наполнилась теплом и гордостью.
– Так мне все матроны говорят.
Эилисса сложила руки на юбке, устраиваясь поудобнее среди подушек.
– Но если ему вдруг захочется сыграть в карты и выбраться из этого трактира… – Она зевнула.
– Я передам ему, – пообещала Одра, поднимаясь на ноги. Впрочем, ее отец не покидал трактир уже полгода. И партии в карты со старыми друзьями было бы недостаточно, чтобы вытащить его наружу, не говоря уже о том, чтобы спуститься по коварным, покрытым льдом утесам в город.
– Надеюсь, ты найдешь такую любовь, Одра. Которая длится вечно и вдохновляет на такую преданность.
Одра застонала. Она почти ускользнула…
– Только не с этим Шеем. Он был таким милым мальчиком. Всегда таким обходительным. А потом взял и пошел в Стражу. Никакой верности, в нем – ни капли.
Шей с его практически симметричным лицом, россыпью очаровательных веснушек и улыбкой, полной собственных зубов, был одним из немногих прилично выглядящих мужчин родом из Соленой Лощины. Она не питала надежд на великую любовь с этим человеком; у него практически отсутствовало чувство юмора (хотя сама она, по ее мнению, была весьма забавна), да и особой сообразительностью он не отличался (доказательство тому: он добровольно вступил в Стражу). И все же она ценила тот уют, который приносили их быстрые утехи, когда кому-нибудь из них удавалось выкроить крошечный клочок времени из своих огромных забот, чтобы насладиться ими.
Одра поморщилась.
– Либо это, либо идти за отцом в море на лодке, чтобы семье было где жить, – а ты же знаешь, как опасно рыбачить в глубоких водах.
– По крайней мере, это честный труд.
У Одры не нашлось возражений на это. Береговая Стража была отвратительна, и большинство вступивших в нее обладали соответствующими характерами; никто не знал этого лучше Эилиссы, бывшей Ночницы.
Одра поцеловала ее в щеку и подмигнула одному из детишек из борделя, который спустился вниз, чтобы проверить Эилиссу. Эилисса теперь была матроной, одной из немногих пожилых женщин, живших на этаже для пенсионерок в борделе. Она отдала служению годы и теперь пользовалась величайшим уважением в преклонные годы. В ответ она помогала с многочисленными потомками на детском этаже – детьми Ночниц, пока те работали, – и малыши в свою очередь заботились о ней.
Одра выскользнула наружу, готовясь к холоду, хотя к тому, как ветер хлестнул ее по лицу, подготовиться было невозможно.
Было обидно, что Шей вступил в Стражу, но она не считала, что он заслуживает такого полного осуждения со стороны общества – он знал Эилиссу столько же, сколько и она, и дружил с Фиерой.
И Шей был одним из хороших парней – слишком уж добрым сердцем обладал, чтобы растрачивать его на коррумпированную Береговую Стражу Соленой Лощины.
Хотя Одра не знала, как долго еще сможет оправдывать связь с ним, учитывая его работу. Она поставила бы ему ультиматум: брось их или брось меня, – но она знала, каким будет его ответ, и была еще не готова отказаться от столь легкого секса.
Она и так уже от многого отказалась.
И по крайней мере, у нее был свой человек внутри, который не только приглядывал за Ночницами, но и выступал защитником «Фернуэлла», когда приходилось выставлять вон особенно буйного посетителя.
Через просвет в переулке она заметила полоску белогривого кобальтового моря, и старая боль в груди вспыхнула ярко и свирепо. На одно безумное мгновение ей захотелось побежать к докам, купить билет отсюда… но у нее был уже десяток лет практики подавления этого порыва, поэтому она ссутулила плечи и направилась к утесам, к таверне «Фернуэлл», к дому.
Одра запахнула пальто поплотнее и дунула на руки, хотя дыхание совсем не могло согреть ее затянутые в перчатки пальцы. По привычке, наверное, подумала она, и тут же замерла на месте, заметив приколотые к фонарному столбу плакаты о розыске и три знакомых лица, сиявших на них.
