Текст книги "Грешные помыслы (ЛП)"

Автор книги: Ана К. Блэклейс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

– Я тот, кто просил Орден о помощи. С какого хера мне делать это?

– Чтобы замести следы, когда все пойдет по пизде. – Я смотрел на него сверху вниз, не моргая. – Чтобы убедиться, что Орден не посмотрит в вашу сторону, когда все неизбежно зайдет слишком далеко. Вы бы не беспокоились об этом, если бы не влиятельные друзья вашей дочери, такие как Белль Фонтейн, которая начала бы расследование, если бы Хейли окончательно исчезла с радаров. Она бы не отступила. – Я впился в него взглядом, словно рентгеном. – Так что давайте допустим вероятность того, что сталкер – это вы. Прошлой ночью погибло много людей. Высококвалифицированных бойцов. Трудно уложить их всех вот так, если только не застать врасплох. А кто справился бы с этим лучше вас? Вы были их боссом. Рядом с вами они чувствовали себя в безопасности.

Его челюсти ходили ходуном, пока он слушал, мышцы так и перекатывались от агрессии. Его терпение висело на волоске.

– Мне кажется, Старший брат, или вы уже решили, что я виновен? – Он развел руки в перчатках, выставляя грудь напоказ; пот лип к пучкам седеющих волос на его пекторальных мышцах. – Побежите во дворец Лавлессов с этой теорией?

– Это зависит.

– От чего.

– От дневника Хейли.

Он вздрогнул, будто получил пощечину. Затем фыркнул, пытаясь это скрыть:

– Вы про эти глупые фантазии школьницы?

В моих глазах вспыхнул огонь.

– Именно про них.

– Послушай, Клирик, думаю, уже всем понятно, что ты мне, блядь, не нравишься, но я знаю, что ты человек рассудительный. Иначе ты бы не занимал свое место. Этот дневник – сплошная тарабарщина, ничего серьезного. Он тебе не пригодится.

– Я настаиваю. – Я подошел ближе, расправив плечи и сцепив руки за спиной.

Он нахмурился еще сильнее.

– Там просто Хейли пускает слюни от возбуждения и расписывает все в деталях. Тебе вообще по сану положено такое видеть?

– А у тебя встал, когда ты это увидел? – Я был уже достаточно близко, чтобы он почувствовал неладное, но этот кусок дерьма был слишком занят попытками отвадить меня от дневника, чтобы что-то заметить.

– Ты намекаешь на то, что я хочу трахнуть девчонку, которую вырастил как родную дочь?

– О, я в этом уверен.

– А ты больной ублюдок. – Его губы растянулись в подобии ухмылки. – Мне это нравится. Но дневник ты не получишь.

На моем лице медленно расплылась улыбка.

– Я настаиваю, чтобы вы передумали. Там могут быть важные зацепки. В отсутствие этих зацепок мне придется остановиться на самом вероятном подозреваемом – на вас. Сомневаюсь, что мне будет трудно убедить дворец Лавлессов в своей правоте.

Мне нужно, чтобы он сорвался, поэтому я даю ему последний толчок:

– Либо ее секреты, либо ваши, Бобби. Так что выбирайте.

– Пошел нахуй, – выплюнул он.

Волна предвкушения прошила меня насквозь. Если раньше я просто хотел этот дневник, то теперь он мне необходим, и я не уйду без него, даже если мне придется разнести этот особняк по кирпичику.

– Ну что ж, ладно. – Я повернулся к нему спиной, делая последнюю ставку, и бинго.

Ублюдок сорвался.

Он схватил меня за плечо рукой в перчатке, пытаясь развернуть, но я выскользнул, блокируя его джеб и перехватывая его руку своей. Он дернулся, чтобы высвободиться, но я заблокировал его руку и переместился ему за спину, таща его назад к стулу.

Он рухнул на сиденье, вскрикнув от боли из-за острого угла, под которым оказалась заломлена рука. Это дало мне возможность схватить скакалку, ту самую, которую я приметил, как только вошел в комнату. Пока я говорил с ним, я уже рассчитал в уме все необходимые расстояния; программа работала в фоновом режиме.

К тому времени, как его охранникам удается выхватить пушки из кобур, я уже обмотал скакалку вокруг его шеи. Кое-кто успевает взвести курки, но вовремя соображает, что целиться в меня не стоит. Только один, помоложе, замирает, уставившись на меня стальными глазами. Я одариваю его отеческой улыбкой.

– Ты уверен, что хочешь это сделать, мальчик?

Он переминается с ноги на ногу, явно сомневаясь, но я не думаю, что он бы дрогнул, если бы не знал, кто я такой, или если бы остальные не были так напуганы. Полагаю, бедолага и правда рискнул бы выстрелить, а это было бы жаль. Такие яйца – редкость, и я не хочу его убивать.

Он переглядывается с остальными. Кое-кто качает головой, в их глазах читается явное предупреждение. Он понимает. Медленно опускает оружие и кладет его на пол.

Бобби сопротивляется, наваливаясь всем весом на стул в попытке сбить меня с ног; его шея раздувается, пока он отчаянно пытается ухватиться за скакалку, врезающуюся в горло. Перчатки на руках ему только мешают. Я затягиваю сильнее, прижимая его голову к своей щеке и склоняясь к самому уху.

– Осторожнее, мы же не хотим, чтобы этот стул под тобой развалился. Ножка может влететь тебе прямо в задницу.

Мой ровный тон больше нужен для моего собственного спокойствия, чем для него. Я не могу сорваться в режим зверя и все испортить.

Я быстро перехватил его руки и зафиксировал их за спинкой стула одной рукой, а другой обмотал остатки скакалки вокруг его туловища. Спустя секунды он уже был привязан к стулу, чувствуя себя таким же беспомощным, какой, должно быть, не раз чувствовала себя рядом с ним Хейли. Ему везет, что я еще не знаю всех подробностей.

– Посмотри на себя, великий чемпион мира Бобби «Робстер» Сент-Патрик, дрыгаешься и хрюкаешь, как поросенок, которого тащат на убой, – протянул я. – Ты слабак, Бобби-бой. А Орден не любит слабаков, верно?

Закрепив веревку на затылке, я разгладил форму и поправил воротник, обходя стул, чтобы встать перед ним лицом к лицу. Его люди не посмеют сделать ничего, кроме как послужить благодарной публикой. Я достал телефон и включил камеру.

– Представь, какой будет скандал, если они увидят тебя в таком виде. Какое разочарование. Какие последствия.

Бобби рванулся всем телом, отчаянно хватая ртом воздух, слишком сильно наклонил стул вбок и рухнул на пол. Некоторые из его людей сделали шаг вперед, но передумали помогать, так что он остался дрыгаться и задыхаться на полу.

– Все, что тебе нужно сделать, чтобы спасти свою жизнь, – это отдать дневник Хейли.

Он закашлялся, его шея стала опасно багрово-фиолетовой.

– О, ты хочешь что-то сказать?

Я выключаю камеру и жестом приказываю двоим охранникам подойти и помочь ему подняться. Как только петля на шее ослабевает, Бобби жадно хватает ртом воздух, а затем заходится в уродливом, надрывном кашле. Я обхватываю его лицо ладонью, впиваясь пальцами в заросшие щетиной щеки.

– Где он? – требую я.

– Развяжи гребаную веревку, – хрипит он, морщась так, будто каждое слово причиняет ему боль, – и я покажу.

– Ладно. Но если ты выкинешь какой-нибудь фокус, клянусь богом, я вывезу тебя в лес и скормлю волкам. – То, что сначала я порублю его на куски, подразумевается само собой.

Спустя несколько минут он, прихрамывая, идет по коридору к комнате, которая оказывается хранилищем. Стена из бронированного стекла, за которой выставлены пистолеты и винтовки, приковывает взгляд, но для меня настоящее сокровище спрятано за ней. Я испытываю редкий трепет при мысли о том, что наконец-то заполучу ее дневник. Бобби прикладывает палец к панели сбоку, и стена расходится в стороны с тяжелым, скрежещущим звуком, словно древнюю гробницу вскрывают впервые в истории.

– Полагаю, банкам ты не доверяешь.

Он сглатывает, прижимая руку к шее, словно девица в беде. Он начинает осознавать свое место.

Я подхожу ближе к пяти встроенным в стену треугольным сейфам – один в центре и четыре вокруг него.

– Почему ты хранишь ее дневник в титановом сейфе? – я вопросительно вскинул бровь.

Он фыркнул, но тут же снова поморщился от боли в горле.

Мне потребовалось немало самообладания, чтобы сохранить беспристрастный вид, пока он открывал сейф в верхнем левом углу, также используя отпечаток пальца. Сейф издал шипящий звук, когда тяжелый титан освободил замки. Но то, что Бобби достал оттуда, не было похоже на дневник.

Это выглядело как рукопись.

Целый том бумаги. Теперь я понимаю, почему он держит его здесь, в месте, к которому есть доступ только у него – это его порочное удовольствие, и его здесь много. Должно быть, у Хейли ушли годы, чтобы написать такое.

– Надеюсь, вам разрешено читать пошлые графические романы, Старший брат, – съязвил он, протягивая мне дневник. Мой взгляд скользнул по багровым отметинам на его шее, оставшимся после того, как я душил его скакалкой. Они выглядели чертовски утешительно. – В любом случае, после такого тебе, возможно, придется исповедаться. Ты не поверишь, какая дрянь творится в голове у подростка.

Блядь, как же мне хотелось впечатать его нос в череп. Звук хруста костей стал бы музыкой для моих ушей. Стоило огромных усилий оставаться холодным как змея, забирая фолиант и направляясь к выходу.

Глава 6

В подвале особняка Бобби тихо, если не считать тихого гудения оборудования, которое я установил несколько дней назад. Я сажусь с дневником Хейли, прослеживая взглядом по обложке. По пути сюда я даже не взглянул на него, дожидаясь момента, когда смогу уделить ему все свое внимание.

Похоже, Хейли потратила немало времени на оформление. Сердечки, звезды и мотивирующие цитаты заполняют нежно-розовый фон, а девочка с маленьким личиком и большими карими глазами прижимает книгу к груди, аниме-версия ее самой, держащая аниме-версию этого дневника. Но на обложке красуется надпись «Посторонним вход воспрещен», выполненная шрифтом в стиле хоррор, с которого стекает кровь.

Тот же самый шрифт, который сталкер использовал в своем послании.

Это еще больше изобличало бы Бобби. Но, по правде говоря, я никогда не верил, что сталкер – это он. Я просто использовал эту угрозу, чтобы получить от него желаемое, и заставить его страдать, что, как я теперь жалею, не записал для развлечения Хейли. Причина проста: у него не было причин преследовать ее. Хейли и так под его крышей, беспомощно предоставленная в его распоряжение. Ему не нужны были обходные пути, совсем наоборот. Кроме того, я наблюдал за ним рядом с мертвыми охранниками, видел, как он смотрел на мешки с трупами. Их смерть его выбила из колеи.

Следующие несколько страниц представляют собой собрание заметок и набросков на клочках бумаги, намек на то, что этот дневник начинался с каракулей во время уроков. Затем, судя по всему, мрачные мысли автора начали просачиваться наружу, ища выход. По мере того как я листаю дальше, рисунки наполняются смыслом, ее рука становится более опытной, а штрихи – уверенными. Талант перерастает в мастерство, вдыхая жизнь в каждую сцену.

В основном они черно-белые и изображают парней-подростков с колючими прическами и злыми взглядами, заправляющих в школьных коридорах; в облачках над персонажами раскрываются их коварные замыслы. За сюжетом легко следить, и по мере его развития становится ясен интерес героини к одному конкретному парню.

Я вспоминаю, что это дневник, и мои зубы сжимаются.

Ей нравился этот парень.

В этом дневнике-комиксе он жесток с ней и планирует унизить ее перед всей школой.

В итоге он получает желаемое.

Примерно через три главы она уже стоит на коленях, прижавшись спиной к шкафчику и лицом к нему, все еще прижимая книги к груди, пока он заталкивает свой член ей в глотку на глазах у толпы студентов. Его голова запрокинута, на лице застыл злой смех. Одна рука упирается в шкафчик за ее спиной, пальцы вплелись в ее каштановые кудри.

Мое нутро сжимается. От невозможности понять, была ли это ее фантазия или суровая реальность, голова идет кругом. Я мог бы выяснить, но хочу ли я этого на самом деле? Я бы обрушился на этого парня как гребаная кувалда.

К счастью, ответ находится через несколько страниц, когда главная героиня возвращается в свою нежно-розовую комнату и пишет о том, как бы ей хотелось, чтобы сцена в коридоре не была всего лишь сном. В реальной жизни он никогда ее не трахал, но она этого желала, и узел в моем животе превращается в огонь. Металлический привкус разливается на моих вкусовых рецепторах.

Я не был так опасно близок к жажде крови уже много лет.

Тревога пронзает мое тело, черная дыра в груди зияет, требуя насилия. Я выругался, из последних сил пытаясь вернуть контроль.

– Контроля не существует, мальчик, – звучат в моей голове голоса Отцов Кузницы. – Есть только боль. Только плеть загонит козла обратно в яму.

Кожа должна лопнуть под ударами хлыста. Слюна наполняет рот при одной мысли об этом.

Она бы позволила ему трахнуть себя в рот.

Рычание застревает в глубине горла, а зубы сжимаются так сильно, что болит челюсть. Мой член твердеет, становясь подобным граниту. Теперь я зашел слишком далеко. Пути назад нет. Мне следовало бы выпороть ублюдка, и я в ярости расстегиваю ширинку, чтобы сделать именно это, но рукав смахивает страницу со стопки, и мой взгляд падает на новую сцену.

Действие этой происходит в школьной кладовке. На Хейли полосатые гольфы до середины бедра и форменная юбка, настолько короткая, что половина ее задницы выставлена напоказ.

Я больше не в силах сдерживать свой монструозный член. Я залезаю в боксеры и сжимаю его, на кончике скапливается смазка. Блядь, я, должно быть, выгляжу как какой-то задрот-девственник в подвале. И уж точно чувствую себя так же. Прошла вечность с тех пор, как я прикасался к своему члену – достижение, которого большинство Клириков добиваются годами тренировок. Мне же потребовалось всего несколько месяцев, чтобы стать исключительно стойким, и я оставался таким, даже когда женщины вешались на меня.

Многих из них возбуждают парни с железным самоконтролем. Это особый вид понта – завести мужчину, давшего обет безбрачия. Келли Лавлесс стала одержимой именно потому, что ей не удалось пробудить во мне похоть. А теперь оказывается, что все, что потребовалось, чтобы сорвать мне крышу – это девчонка, рисующая Hentai Hellcat в своем дневнике. Она изобразила себя цепляющейся за полки, пока парень с каштановыми колючими волосами проталкивает головку своего члена между истекающими губками ее киски.

Я сжимаю член в кулаке, пытаясь сдержать бушующую в нем ярость. Я рычу, не желая ничего сильнее, чем разорвать этого парня на куски и трахнуть ее, пока я еще перепачкан его кровью. Но все, что я могу сейчас – это поставить себя на его место. Представить, что это я зажал ее в подсобке. Представить, как мой покрытый шрамами член силой прокладывает себе путь в ее розовую, влажную узкую щелку.

Сомневаюсь, что ей бы это понравилось. На всех ее рисунках изображены огромные члены, но я на совсем другом уровне. Отцы Кузницы беспокоились, что мой сексуальный аппетит будет соответствовать размеру моего достоинства, именно поэтому они связали меня и сотворили то, что сотворили.

Я бы разорвал эту ее жадную крошечную дырочку. На картинке ее брови приподняты, щеки пылают, а рот приоткрыт: она оглядывается через плечо на член, который вот-вот ее изнасилует, пока вошедший лишь головкой. Она выглядит по-настоящему напуганной.

Это заставляет меня дрочить быстрее и жестче.

Черты лица на рисунке переданы настолько реалистично, что я знаю: именно так она бы и выглядела в жизни. Еще больше смазки выступает на набухшей головке моего члена, когда я представляю, как лишаю ее девственности. На картинке ее рубашка разорвана, груди вываливаются из чашечек лифчика. Я бы прижал ее к полкам, задрав ее клочок юбки до самого верха, чтобы обнажить ее идеально круглую задницу.

Я бы отшлепал ее, и она бы вскрикнула, когда ее кожа начала бы краснеть. С каждым шлепком я бы продвигался еще на дюйм в ее крошечную дырочку. Румянец залил бы ее щеки, ее пухлые губы приоткрылись бы в чистом шоке от того, каково это – быть оскверненной огромным, покрытым шрамами членом.

Ее киска ощущалась бы восхитительно тесной, ее стенки сжимали бы меня, пока я проталкивался внутрь. Я бы схватил ее за один из хвостиков, прижимая щекой к полкам, пока вколачивался бы в нее. Весь стеллаж громыхал бы от силы ударов, даже притом что мой член не вошел бы до конца, его жилистое основание виднелось бы снаружи. Она бы закричала, но я бы заткнул ей рот пальцами, заставляя давиться, в то время как пузырек с текстом велел бы ей заткнуться нахер и принимать мой член, пока ее девственность не зальет его кровью.

В ее глазах блеснула бы влага, слезы покатились бы по щекам. Я бы наклонился и лизнул ее лицо. Мой кулак сжимается вокруг члена, имитируя ее девственную киску. Мои бедра дергаются вверх, я вколачиваюсь в собственный захват, и стул подо мной скрипит. Если бы в этом подвале были зеркала, я бы, наверное, увидел, как трахаю собственную руку, словно пес.

Я немногим лучше него.

Я – извращенец в подвале, дрочу на рисунок девушки, которую трахают в школьной подсобке. Извращенец, представляющий себя в одежде священника, с членом, измазанным кровью ее девственности. Когда я представляю, как шантажирую ее, чтобы она молчала об этом, струи спермы падают мне в кулак, я рычу и ругаюсь одновременно. Мои глаза горят, пока я не отрываюсь от рисунка, глядя на ее лицо, пока кончаю, кончаю и кончаю, пока все мое тело не развалится на части. Она будет плакать и задыхаться от моих пальцев, а я буду слизывать ее соленые слезы с щеки.

Она бы кашляла, когда я вынул бы пальцы из ее рта, а член – из ее влагалища; капли спермы шлепались бы на пол, прежде чем я поцеловал бы ее в макушку и назвал хорошей девочкой. Последнее, что я сказал бы ей перед тем, как оставить ее оседать на полках школьной кладовой в полном беспорядке, – это то, что я буду ждать ее в исповедальне. Ей понадобится отпущение грехов, в то время как я отправлюсь в ад за свои.

Мои пальцы дрожат, когда я застегиваю кожаные ремни поверх и под грудью. Соски затвердели и покрылись мурашками, хоть в моей комнате и тепло. Я всегда нервничаю перед выходом в онлайн, потому что ловлю кайф от самого ощущения запретности всего этого, но сейчас я не просто волнуюсь – я на грани.

Сегодня вечером я готовлюсь устроить порношоу для человека, который убивал людей в моем доме. Я до сих пор задаюсь вопросом: он сам решил не трогать меня в ту ночь или действительно не смог пройти мимо Приста?

Каким бы ни был ответ, он был близко, слишком близко, прямо за моим окном. Он мог изнасиловать и убить меня. Это было бы так просто. С мертвой охраной я была беззащитна. И все же Прист каким-то образом уберег меня. Тот факт, что я до сих пор не знаю как, выбивает из колеи, но за этот месяц, что он провел здесь, я кое-что о нем поняла. И главное – его ничто не выводит из равновесия и ничто не может удивить.

Боже. Целый месяц мы с Пристом Уордом живем под одной крышей.

Достаточно времени, чтобы сбить его со следа настоящей «Ночи безрассудства». Через два дня после резни было мероприятие с таким же названием – вероятно, поэтому убийца его и выбрал, – но он имел в виду не его. Настоящей зацепкой была фраза «лишиться девственности». Она относилась к событию «потеря девственности онлайн», и это происходит сегодня. Все пройдет приватно, эксклюзивно между автором и его платными подписчиками. Это не пиршество создателей контента, как оригинальное мероприятие, что еще больше усложняет Присту задачу по отслеживанию. Поскольку весь этот месяц я вообще не заходила в сеть, у него нет причин следить за моим аккаунтом сейчас. В этом бизнесе месяц – долгий срок. До сегодняшнего дня аккаунт казался мертвым.

Но это не значит, что он не изучал его в прошлом, и от этой мысли меня бросает в дрожь.

Так же, как меня трясет каждый раз, когда я вспоминаю ту проклятую ночь.

Боже, как же я зла на Приста за это!

Он мог спасти всех тех людей, но не сделал этого. Он не заинтересован в защите кого-либо, кроме меня, потому что таковы его приказы. Так что помешает убийце перерезать горло Белль, чтобы проучить меня, если я откажусь делать то, что он хочет? Если он «сын Ордена», ему это сойдет с рук. Сколько времени пройдет, прежде чем я проснусь и увижу мертвое тело Даклинг рядом со своей подушкой?

Хотя это, пожалуй, единственное, чего Прист, скорее всего, не допустит.

Я знаю, что она пробралась ему под кожу, пусть он этого и не показывает. Первые несколько дней, что он был здесь, она опасалась, но теперь мчится к нему, задрав хвост, будто папочка вернулся домой. Спустя несколько дней она уже терлась головой о его ботинки, мурлыча так, словно от этого зависела ее жизнь. Он ни разу не присел, чтобы погладить ее, но всегда притормаживает, совсем чуть-чуть, позволяя ей делать свое дело. А когда она вьется у него между ног, он внимателен, чтобы не наступить на нее.

Иногда я гадаю, был бы он так же осторожен со мной, если бы я запуталась в его руках. Говорят, что у большинства мужчин возникает хотя бы одна сексуальная мысль о каждой женщине, которую они встречают, и я каждый день задаюсь вопросом, была ли такая у него обо мне. Но эти рысьи глаза невозможно прочесть, этого человека невозможно разгадать. Я чувствую, как он выслеживает меня каждый раз, когда мы в одной комнате, даже если он не смотрит. Но это его работа, так что это ничего не значит.

Интересно, наблюдает ли он за мной через камеры наблюдения, когда я не нахожусь в пределах его досягаемости.

Однажды я спросила его, есть ли камеры в моей комнате. Я не смогла их найти, но технологии ушли далеко вперед. Они могли быть невидимыми. Он ответил, что была одна, в моей ванной, направленная на ванну, но он снял ее в тот день, когда я ходила на обед в главный дом с Бобби и двумя его спонсорами, где мне пришлось играть роль любящей и благодарной дочери. Он пообещал, что в моей комнате у меня будет полная приватность, и я ему поверила. В конце концов, Клирик поклялся всегда говорить правду.

И все же я едва привыкла к тому, что он живет здесь, не говоря уже о том, чтобы чувствовать себя уютно. Даже когда его нет рядом, он каким-то образом присутствует, таится, словно призрак. Он следит за тем, чтобы я никогда не смогла взломать его систему безопасности и ускользнуть так, как я это делала с охранниками Бобби. Весь этот месяц он не позволял мне выходить из дома, за исключением того обеда у Бобби, а Белль – единственная из посторонних, кому Прист разрешил находиться рядом со мной, – тоже не смогла приехать из-за череды мероприятий на красных дорожках. Мне они никогда не нравились, но я бы предпочла их этой тюрьме в любое время.

Прист продолжает утверждать, что это ради моей защиты, но мне становится трудно дышать, и иногда разочарование достигает такого накала, что я готова выцарапать ему глаза. В другие дни я до боли жажду его внимания, и не думаю, что дело только в нехватке общения.

Особенно учитывая, что от того рода «общения», которое мне предстоит сейчас, я бы с радостью отказалась.

Я смотрю на свое альтер-эго в зеркале как на гостью из параллельной вселенной. Лучший способ смириться с ее существованием – это напоминать себе, что у большинства людей есть второе «я». Разница лишь в том, что на мое слишком сильно давили, и оно вырвалось наружу. Но на Приста тоже давили, так что я не могу не задаваться вопросом, насколько сильна его теневая сторона и как сильно она отличается от того, что я вижу.

Его оболочка – чистая сталь, но в то же время в нем есть глубина, которая окутывает тебя бархатным коконом. Если расслабить зрение, его радужки кажутся туманностями во вселенной, далекими галактиками. Целые миры, ждущие своего исследователя. Некоторые из них могут быть полны руин и скорби, иные – опустошены и истерзаны войной, но в каких-то, на самых дальних горизонтах, наверняка есть нетронутые пляжи и пологие горы, чьи пещеры полны тайн, а густые леса шепчут о магии. Интересно, осознает ли Прист все эти миры? Чувствует ли он, как под его кожей текут их реки, когда закрывает глаза?

В этом мужчине скрыт целый космос, затерянный в череде поколений, которые привели к его рождению. Я почувствовала это в его тепле и услышала в глубоком тембре голоса, когда он вошел в мою комнату той ночью. За этот месяц поиск информации о нем стал зависимостью, и Белль помогала мне в моих изысканиях. Мне повезло, что она у меня есть. Она прирожденный детектив.

Но до сих пор моим самым надежным инструментом оставалось наблюдение.

Когда клирики закончили обустраивать первый этаж для Старшего брата, они поклонились ему – я наблюдала за этим из-за колонны. В этой картине было что-то почти сатанинское. Он стоял там, словно вневременной жрец, слишком молодой для своего положения и того страха, который внушал.

Молодая королевская кровь. Неприкосновенный. Несокрушимый.

Я не перестаю думать о том, каково было бы развратить этого человека. Стать первой женщиной, которой удалось бы пробить брешь в его стенах.

Поправляя кошачьи ушки на голове, я представляю, как Прист получает сексуальное удовольствие – со мной. Как эти золотисто-зеленые глаза сосредоточены на моем лице, точно так же, как я сейчас смотрю на него в зеркале. Я кладу бледную ладонь на свою шею, воображая, что это его рука.

Его рука обхватила бы мою шею и слегка сжала, удерживая меня на месте, пока он медленно входил бы в меня. Он сделал бы это прямо здесь, на моем туалетном столике, и издал бы низкий бархатистый стон, когда наконец прорвал бы мою девственность. Он бы нахмурил брови, его прекрасные губы приоткрылись бы. На его лице удовольствие смешалось бы с чувством вины. Он бы вколачивался в меня все сильнее, сжимая мою шею, чтобы наказать за то, что я заставляю его чувствовать, но все равно осторожничая, чтобы не пережать дыхательное горло, а ведь он мог бы сделать это так легко. Он бы двигался быстрее, жестче, теряя контроль, пока в конце концов не прижал бы меня спиной к зеркалу. Стекло за моей спиной треснуло бы. Это бы завело его еще больше, и он бы кончил.

Я опускаю руку под крошечные кружевные стринги с маленьким красным бантиком – символом моей девственности, подарком, который сегодня будет выставлен на аукцион для того, кто предложит самую высокую цену. Возможно, этот ублюдок-убийца заставит меня истечь кровью на слишком большой вибратор, о который я терлась во время онлайн-сессий, так и не решившись ввести его внутрь.

Если мне придется сделать это сегодня, я буду думать о Присте.

Мой палец скользит между гладко выбритыми складочками моей киски и замирает там. Я смотрю прямо себе в глаза в зеркале – глаза, которые я накрасила так, как научилась по корейским туториалам. Они кажутся огромными и детскими, щеки – невинно-розового оттенка, локоны тщательно уложены, чтобы казаться естественными. Объем волос заставляет плечи выглядеть совсем крошечными, почти как у куклы. Бледная, сияющая кожа, которой я добилась, втирая хайлайтер после ванны, дополняет образ фарфоровой статуэтки. Мне бы хотелось преподнести себя Присту именно в таком виде – перевязанной подарочной лентой.

За последние несколько месяцев я отточила навыки макияжа до совершенства, и теперь посмотрите на меня, идеальная секс-игрушка из хентая. Еще больше влаги стекает на мои трусики, когда я представляю, как Прист Уорд трахает эту фарфоровую куклу, пока она не разлетится вдребезги. Новая фантазия пробирается в мое тело: фантазия об оргазмах, затопляющих меня, пока моя идеально накрашенная кожа трескается вместе с зеркалом за спиной, обнажая проблески моего истинного «я». Она темнее, чем кажется сейчас, потная и скользкая. Женщина, пахнущая сексом, тяжело дышащая и выгибающаяся, как сука во время течки. Вот кто я на самом деле под всем этим слоем грима.

Раздается сигнал будильника, напоминая, что время пришло. Я трясу головой, заставляя себя остановиться. Сделать то, что должно быть сделано.

Я принимаюсь за работу, настраивая оборудование, но никак не могу выкинуть Приста из головы. Я цепляюсь за мысли о нем, как за способ хоть немного облегчить то, что мне предстоит.

Блядь, какая же я идиотка.

Даже если бы в какой-то параллельной вселенной я была ему интересна, Hentai Hellcat, оттолкнула бы его навсегда.

Меня пробирает дрожь при одной мысли о том, что он может увидеть мои видео в сети. Весь смысл того, что я полезла под софиты, заключался в том, чтобы держать Бобби на расстоянии и заставить его чувствовать себя таким же опозоренным и грязным, какой он заставлял чувствовать меня. Теперь, из-за Приста, это чувство усилилось в десять раз.

Я запираю Даклинг в ванной вместе с ее пушистой корзинкой, розовым одеялом и любимыми игрушками, а затем задергиваю шторы. Просто на всякий случай, хотя ставни закрыты уже несколько часов.

Затем я делаю глубокий вдох, мысленно готовясь тереться о стул перед камерой на потеху кучке извращенцев, прячущихся в маминых подвалах, и нескольким мерзким богачам, которые отвалят целое состояние, чтобы поглазеть, как я ублажаю себя на глазах у всех. До этого момента они были для меня лишь никнеймами и аватарами. Но не теперь. Теперь я слишком отчетливо осознаю, что один из них оставил гору трупов в моем доме.

Я сажусь, принимаю позу и провожу по экрану. Монитор загорается, как и кнопка записи на камере, установленной на штативе сбоку. Проходят считанные секунды, и появляются первые приветствия, «мяу» и «мррр». Скоро к ним добавятся эмодзи баклажанов и капель пота. Я прячу ладони между бедрами, застенчиво сводя колени, опускаю подбородок и пожимаю плечами, глядя в камеру огромными невинными глазами.

Словно девочка-кошечка.

Посыпались строки комментариев, поначалу безобидные: «малышка», «сладкая» и даже «жена мечты». При ближайшем рассмотрении это выглядит тошнотворно. Я тщательно накрашена, чтобы казаться намного моложе своих лет. Желание жениться на ком-то подобном, такое же извращение, как и желание трахнуть.

Волна чего-то вязкого и неправильного захлестывает чат, когда я наклоняюсь вперед и вытягиваю губы для поцелуя в камеру, выставляя грудь. Она наливается, черные крестики из скотча натягиваются на сосках, а кожаные ремешки впиваются в кожу.

Комментаторы сходят с ума. Они хотят большего. Кто-то просит показать язык.

Я высовываю его, и грудь вздымается еще сильнее, когда я глубже запускаю руки между бедер, хотя я еще не касаюсь себя. Они этого не видят, потому что все происходит вне кадра. Им кажется, что я слегка подпрыгиваю, будто уже начала ласкать себя, и тут прилетает первый по-настоящему грязный комментарий.

«Вот она, маленькая грязная потаскушка».

После этого плотину прорывает: токены и подарки сыплются градом.

– Готовьтесь к шоу, – шепчу я одними губами, а затем улыбаюсь, подмигиваю и складываю «сердечко» обеими руками.

Я встаю и разворачиваю стул спинкой к «публике». Деревянная перекладина отмечает верхний край стула, и между ней и следующей достаточно места, чтобы я могла просунуть туда грудь. Я сажусь на стул верхом; мои крошечные кружевные трусики с бантиком видны прямо над сиденьем. Ноги широко расставлены, а гольфы до середины бедра добавляют той самой остроты, от которой мои зрители теряют голову.