Текст книги "Грешные помыслы (ЛП)"

Автор книги: Ана К. Блэклейс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 12

Ее губы замерли в миллиметре от моих; одна ее рука дрожит в моей хватке, а другая опустилась к моему прессу под действием адреналина, бушующего в ее теле. Она даже не осознает этого. Она думает, что хозяйничает здесь, совершенно не понимая, какой уязвимой выглядит в этой тонкой белой сорочке, с затвердевшими сосками, просвечивающими сквозь ткань, с распущенными кудрями и этими мечтательными огромными глазами, устремленными на меня. Как эта хрупкость заводит меня, какие темные стороны моей души она пробуждает.

Эта женщина открыла во мне ту часть, которая должна была сгореть в аду. Мои чувства к ней – нужда, пропитанная желанием и чем-то, что я боюсь называть, – лишь доказывают, что я монстр. Она здесь, растворяется в моей боли, в то время как все, о чем я могу думать, – это как осквернить ее невинность и посягнуть на ее девственность.

Все мое тело напрягается, когда я решаюсь на последнее усилие, на которое еще способен.

– Мы должны остановиться, Хейли.

Она иронично вскидывает бровь.

– Ты хочешь, чтобы я остановилась?

– То, чего хочу я, не имеет значения. Важно лишь то, чтобы ты спаслась. – Я закрываю глаза, надеясь, что если я не буду ее видеть, мне будет легче оттолкнуть ее. Но ее аромат лавандового масла воскрешает воспоминания об исцелении, об угасающей боли и растущей тоске. В тот миг, когда она прижимается всем телом ко мне, мы оба потеряны.

– Если ты боишься проклятия, тогда пусть это будет моим грехом.

С этими словами ее пальцы скользят под пояс моих спортивных штанов, и мои глаза распахиваются.

– Хейли, – ее имя звучит как мольба, мой голос сорван, но это лишь вызывает порочную улыбку на ее губах. Ее рука ныряет глубже, пальцы касаются набухшей головки моего члена.

Это ощущение – чистый огонь. Я едва сдерживаю стон наслаждения, стиснув зубы. Но когда она опускается ниже, обхватывая рукой основание, одного выражения ее лица почти достаточно, чтобы я кончил.

– Господи Иисусе, – шепчет она, пока я, как псих, смотрю на нее, не мигая.

Она ведет рукой вверх по всей длине – слишком порывисто, слишком сухо, исследуя мои размеры, но это она, и ничто в мире не ощущалось лучше. Тот факт, что это, очевидно, первый настоящий член, к которому она прикоснулась в жизни, добавляет остроты этому интимному опыту. То, что он оказался огромным, меня не удивляет. Меня и раньше называли «уродством». Мой член считали той частью тела, которая идеально соответствует моей чудовищной личности.

Медленно взгляд Хейли скользит вниз, туда, где ее маленькая ладонь обхватывает меня сквозь ткань. Она цепляет свободную руку за пояс и толкает штаны вниз, обнажая мою испещренную шрамами эрекцию. Ее рот приоткрывается от изумления.

Если другие части моего тела можно назвать красивыми, то мой член – нет. Даже в своем первозданном виде он никогда не был гладким; он был жилистым, толстым и диким на вид. Тонкие, едва заметные шрамы пересекают ствол – напоминание о наказании Отцов Кузницы за желание, которое я никогда не должен был испытывать. С каждым надрезом на коже дисциплина вплавлялась в мою сексуальную природу, не зная колебаний до того самого дня, пока мои глаза не упали на снимок Хейли Сент-Патрик.

– Боже мой, что они с тобой сделали? – ее голос надламывается, но боль, сочащаяся из этого надлома, становится бальзамом для всех моих израненных мест.

Я откидываюсь на пятки, позволяя ей спустить штаны до самых яичек, не отвечая на вопрос, а позволяя шрамам самим рассказать свою историю. Ее реакция – смесь негодования и страха – удовлетворяет окончательно пробудившегося во мне монстра. Я сжимаю плеть в руке, повинуясь другому вбитому в меня импульсу: наказать тело прежде, чем наслаждение возьмет верх. Сохранить контроль любой ценой.

Но контроль потерян окончательно, когда Хейли наклоняется – быстро, словно боясь упустить шанс, – и обхватывает своим горячим маленьким ртом головку, плотно смыкая губы на рельефе под венцом.

– Хейли. – Я судорожно втягиваю воздух, ошеломленный ощущениями. Мой взгляд метнулся к деревянному кресту над кроватью, но то, что я вижу, – это не Господь. Это Отцы Кузницы, взирающие на нас с осуждающим хмурым выражением лиц.

В этот раз они не производят прежнего эффекта. Ради этой женщины я бы самого Люцифера прибили к кресту. Я смотрю вниз на эту копну густых карамельных кудрей; она начинает ритмично двигаться вверх-вниз, преодолевая небольшие расстояния и едва заглатывая половину, прежде чем начинает задыхаться.

Хейли бесконечно далека от мастерства в минете, но она делает это с чистейшим восторгом. Одной маленькой ладонью она обхватывает мои яйца, другой крепко держит основание ствола, а ее язык медленно водит вокруг венца. На разных заданиях я позволял другим женщинам делать это – некоторые из них были настолько искусны, что манипулировали самыми могущественными людьми на Земле, но никогда еще я не чувствовал себя настолько искренне обожаемым.

Видя, что она не может вобрать его целиком и смочить всю длину ртом, она выпускает его и одним долгим движением облизывает основание. На втором лизке она поднимает на меня взгляд, и мне – конец.

Очевидно, что она не сможет полностью проглотить мой член в ближайшее время, но я уже знаю, что не стану сопротивляться. Я загоню его до самого ее горла и залью все своей спермой.

Но не прямо сейчас.

Сначала я смакую момент, наблюдая, как она неумело забавляется с ним, вспоминая тот огромный вибратор, с которым она играла в «Ночь безрассудства». Я такой же крупный, и вскоре она тоже начинает замечать это сходство. После того как она заканчивает вылизывать каждый мой шрам, будто пытаясь их исцелить, она обхватывает ладонью основание ствола и начинает работать над ним так, как делала бы это для публики, используя влагу, оставленную языком.

Эффект для моего тела сокрушителен. Все мои мышцы напрягаются, и я даже не пытаюсь бороться. Мои яйца сжимаются, пока я смотрю сверху вниз на то, как Хейли ублажает меня своим маленьким ртом. Она перебрасывает волосы через плечо, подставляя мне лицо так, чтобы я видел, как головка моего члена упирается в ее щеку изнутри.

У нее нулевая техника, но это женщина, которой я был одержим с первого дня, и ничто не сравнится с тем, чтобы видеть, как она сосет мой член. Порочные мысли начинают сгущаться в моей голове, подобно грозовым тучам, и я еще раз бросаю взгляд на крест.

На этот раз я хочу, чтобы они видели. Я представляю их, Отцов Кузницы, смотрящих, как я беру эту женщину в рот, пока кровь из моих ран от плети стекает по телу, заливая священные тексты, вытатуированные на коже.

Я хватаю горсть кудрей Хейли, наматывая их на кулак, пока она не вскрикивает и не выпускает мой член. Я приподнимаю ее лицо, заставляя ее внимательно смотреть на меня, и приближаю свои губы к ее губам на расстояние вдоха.

– Прости меня за это.

С этими словами я накрываю ее рот своим, вдыхая собственный вкус в ее дыхании. Ее губы такие мягкие, что мне хочется их поглотить. Я втягиваю их, но мне нужно глубже. Она стонет в поцелуй – знак того, что я слишком сильно сжал ее волосы, но мне нужно зафиксировать ее на месте, пока мой язык вторгается в ее рот. Ее тело сдается моему, она полностью теряет волю, и это становится самым дурманящим переживанием в моей жизни.

Когда я отстраняюсь от этих розовых, манящих, непреодолимых губ, я почти теряю сознание от усилий.

– Прости меня, – повторяю я, не сводя глаз с этого рта, который будто создан для того, чтобы задыхаться от меня. Желание сделать эту женщину своей граничит с безумием. Ничто, кроме полного обладания, меня не устроит.

Я поднимаюсь на ноги, продолжая удерживать ее за волосы на коленях. Прежде чем она успевает осознать происходящее, я перехватываю себя у основания и вонзаю член ей в рот, проталкиваясь прямиком к задней стенке горла, не давая ей времени приспособиться.

Слезы наворачиваются на ее глаза; она смотрит на меня снизу вверх, словно умоляя, вцепляясь в мои напряженные бедра так, будто от этого зависит ее жизнь – и это только сильнее сводит меня с ума. Я отстраняюсь на длину, которая ей привычна, лишь для того, чтобы снова толкнуться до упора, вбивая его до конца. Она давится моим членом, и мне это, черт возьми, нравится. Я слышу, как Отцы Кузницы вопят: «Мерзость!», и эти слова эхом отскакивают от стен, пока наслаждение затапливает мой член так, как не случалось... никогда.

– Я сейчас кончу тебе в рот, Хейли, – рычу я, словно извращенец, оскверняющий весталку¹¹.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, но не останавливает. Она молча бросает мне вызов – сделать с ней самое худшее.

Мои яйца сжимаются, и я больше не могу сдерживаться. Наслаждение взрывается в моем члене – настолько яростное и обильное, что сперма стекает по уголкам рта Хейли, пока я все еще забиваю его до отказа. Ее глаза закатываются, а руки на моих бедрах обмякают – признак того, что для нее это было слишком: слишком глубоко, слишком неистово.

Но то плотское блаженство, которое она мне подарила, – это безумие, это наркотик, это высшая точка моего существования. Я ни за что не откажусь от новой дозы.

Отцы Кузницы еще ничего не видели. То, что я хочу сделать с этой женщиной теперь, – вот истинная мерзость. Но, похоже, силы покидают ее, и я не собираюсь рисковать ее самочувствием, как бы сильно ни бесновались мои инстинкты. Видимо, десятилетия воздержания творят с телом жуткие вещи, и те ручные ласки, которыми я баловал себя, думая о ней, мало помогли сбросить это давление.

Я выхожу из ее рта, морщась от боли, которую причиняет необходимость отделиться от нее. Она оседает на пол, упираясь в него руками, задыхаясь и кашляя; моя сперма капает на деревянные половицы. Она тяжело дышит, стоя на четвереньках, и это зрелище бьет меня под дых.

Я сделал это с ней. Ради одного лишь собственного удовольствия.

Натянув штаны, я подхватываю ее с пола и несу к кровати. Опустившись коленом на матрас, я укладываю ее, сканируя взглядом на наличие признаков того, что мог причинить ей вред, сам того не заметив. Если это так, я заставлю себя истечь кровью на церковном алтаре.

К счастью, ей требуется всего пара минут, чтобы прийти в себя. Когда она открывает глаза, я уже лежу рядом, убирая кудри с ее лба и пытаясь по ее лицу понять, что она чувствует.

– Ты жалеешь об этом? – Я произношу эти слова, но не уверен, что хочу слышать ответ.

Однако Хейли не смотрит на меня с тем отвращением, которого я ожидал. Напротив, она улыбается, и ее глаза изучают мое лицо с теплотой человека, который влюблен. Когтистый кулак сжимает тьму в моей груди.

Я этого не заслуживаю. Не тот, кто я есть. Не после всего, что я совершил. И уж точно не с тем ужасным секретом, который я от нее скрываю.

– Не надо, – говорю я надломленным голосом.

Ее улыбка гаснет, взгляд становится испытующим.

– Чего не надо?

– Не смотри на меня так, будто знаешь, что у меня на сердце. – Мой тон сочится ядом, но ее это не пугает.

– Разве нет?

– Знать слишком много о таких людях, как я – опасно, – бормочу я.

Она поднимает руку и проводит пальцами по резким контурам моего лица. Это прикосновение настолько нежное, что я физически ощущаю исходящие от нее доверие и привязанность. – Мне плевать. Нет ничего, от чего ты не смог бы меня защитить.

Я усмехаюсь.

– Сегодняшний день доказал обратное.

– Как это он доказал? Я ведь здесь, верно? Живая и невредимая, дышу и... счастлива.

«Счастлива»... это слово из ее уст вызывает во мне ответный разряд того же чувства, но оно не задерживается. Мой взгляд падает на ее горло, над которым я надругался мгновения назад ради своего извращенного удовольствия. Это причинило ей боль, а мне, черт возьми, это понравилось.

– Хейли, – начинаю я, но она не дает мне договорить. Она приподнимается на локте, глядя мне прямо в лицо так пристально, как только может.

– Сегодня ты рисковал жизнью ради меня, Прист, – спорит она. – Ты буквально использовал свое тело как щит. Даже моя мать никогда не делала для меня ничего подобного.

В последней фразе звучит скорбь. Скорбь по женщине, которая не мертва, но оставила в груди Хейли такую же огромную дыру, когда та была еще ребенком. Тьма в моем сердце дает трещину.

– Почему ты это сделал? – Она склоняет голову набок, прищурившись, словно пытаясь прочитать меня. – И не неси мне эту чушь про телохранителей, потому что такие инстинкты тут ни при чем. Никто не подставляет себя под пули, предназначенные другому, как бы хорошо он ни был обучен или натренирован.

– На что ты намекаешь, Хейли? Что я в тебя влюблен? – Насмешливый тон в моем голосе призван увести нас обоих от истины, но производит противоположный эффект. Хейли Сент-Патрик в душе тоже хищная птица, и теперь, когда она вонзила когти глубоко в мою плоть, она не отпустит.

– Знаешь, что еще ты сделал, Клирик Уорд? – эти хорошенькие глаза сужаются, не отрываясь от меня. – Ты исполнил мою самую заветную мечту. Ты привез меня в анимационную студию и договорился о моей стажировке. Опять же, то, чего никогда не сделала бы моя мать, не говоря уже об отчиме. – Затем, уже более игриво: – Что скажешь в свое оправдание?

Но мне сейчас не до шуток.

– Я не договаривался о твоей стажировке.

– Нет? Тогда чем же ты занимался, обсуждая что-то с советом директоров целыми днями? – Она вскидывает брови, будто поймала меня на лжи.

Я выдерживаю ее взгляд. Она все равно рано или поздно узнает, так что я могу сказать ей прямо сейчас.

– Я покупал тебе эту студию.

Глава 13

Хейли смотрит на меня так, будто я только что объявил ей, что она – тайная королева Англии, хотя всю жизнь она провела в трущобах.

– Что ты сделал? – выдыхает она.

Я медленно веду пальцем от ее горла к вырезу ночной сорочки. Там я останавливаюсь, но мои предательские глаза опускаются на едва заметные очертания сосков под полупрозрачной тканью.

– Ты так прекрасна, – шепчу я.

У Хейли отвисает челюсть, вероятно, она ожидала услышать это так же мало, как я ожидал это произнести. В сочетании с новостью о студии, для нее это, должно быть, чересчур.

– Это правда. – Я снова поднимаю взгляд на ее лицо, на этот раз даже не пытаясь обуздать свой голод. Тихий вздох срывается с ее губ, она сглатывает, словно пытаясь справиться с весом моих слов.

Я провожу большим пальцем по ее ключице. Эта женщина, все то, чего я не должен желать, и красть эти мгновения – ошибка. Они будут преследовать меня вечно, вымащивая мне дорогу в ад. Настанет день, когда я просто брошу оружие и позволю врагу прикончить меня, лишь бы избавиться от сердца, бьющегося в груди, – оказывается, с черной дырой внутри мне было куда уютнее. Однажды мне придется отпустить ее, хотя бы для того, чтобы она не оказалась в клетке, и это сломает меня. Но если я буду упорствовать и удерживать ее рядом, я стану ничем не лучше Бобби.

Я начинаю понимать, как этот старый ублюдок потерял голову – не то чтобы я испытывал к нему хоть каплю сочувствия.

Я зажимаю между пальцами прядь ее непослушных волос и наклоняюсь, вдыхая их аромат.

– Я купил студию, потому что мог себе это позволить.

– Это не причина, и ты сам это знаешь.

Я погружаюсь в каждый вдох между нами, впитывая ее, запечатлевая в памяти каждую черту. Все: от крошечной родинки над верхней губой до изгиба шеи и завитков ее ресниц.

– Это был единственный способ гарантировать, что ты получишь все, чего хотела, даже когда эта миссия закончится. – И меня больше не будет в твоей жизни. – Чтобы не было преград. Чтобы тебе не пришлось просить об одолжениях. Чтобы никто не стоял у тебя на пути. Ты думаешь, я бы доверил нечто подобное случаю?

– Почему тебя заботит мое будущее за пределами твоего присутствия в нем? – Ее голос срывается на шепот, он интимен, ее тело открывается моим прикосновениям.

Это вопрос, на который у меня нет готового ответа.

Ее взгляд перемещается с моего лица на мои руки; в ее глазах проскальзывает жажда с каждой татуировкой, которую она пытается прочесть, с каждой струйкой крови, по которой она проводит пальцем. Она делает это нежно, ее прикосновение легче перышка, но с осторожностью медсестры, прощупывающей раны. Очевидно, что, несмотря на то очарование, которое мое тело оказывает на нее, она не стремится меня завести. Она хочет изучить мою боль, исследовать мое прошлое.

Но моя предательская плоть оживает от возбуждения. Я резко вдыхаю, почти вскрикиваю, задаваясь вопросом: не это ли чувствует мертвец, если воздух снова наполняет его легкие после долгих лет в земле?

– Пожалуйста, Хейли, прекрати, – молю я, но голос звучит гортанно. – Ты слишком близко к огню.

Ее соски торчат сквозь белую сорочку. Потребность овладеть ею накрывает меня с головой, разжигая инстинкты, словно запах крови. Я хочу причинить ей боль, но лишь настолько, чтобы она подчинилась моей власти.

Чтобы почувствовать уверенность, что она никогда тебя не покинет.

Мои челюсти сжимаются, заглушая эти голоса. Если бы Отцы Кузницы знали, что я чувствую к этой женщине, они бы заставили меня убить ее собственными руками.

– Я уже давно в огне, Прист, – размышляет она. – Ты просто отказываешься признать, что горишь вместе со мной.

– Отказываюсь? – повторяю я, растягивая слово в тоне, который заставляет ее осечься.

Медленно, намеренно я обхватываю ее горло, поддевая большим пальцем подбородок, чтобы заставить ее поднять лицо. До этого момента она стояла на коленях на кровати, пока я лежал на боку, подставив окровавленную спину окну, но теперь я сажусь. Она смотрит на меня так, будто не может поверить, что я способен так быстро двигаться при такой боли, но она не видела и половины того, что я творил с собой, и тем более того, что я способен вынести.

– То, что мы делали раньше, – выдавливаю я сквозь зубы, – разве это было похоже на отказ?

Моя рука сжимается на ее горле ровно настолько, чтобы она не могла отвести взгляд, пока я приближаю свое лицо к ее. Ее глаза расширяются, и я оскаливаюсь. Мне говорили, что мои черты меняются, когда хищник под моей кожей прорывается наружу. Когда поводок, на котором я держу свои инстинкты, перетирается.

Она подается вперед, навстречу моей хватке; ее пульс под моими пальцами бьется ровно.

– Нет, – шепчет она. – Ты не отказывался.

Ее голос звучит уверенно, но горло под моей рукой вздрагивает – она сглатывает остатки колебаний. Ее пальцы приходят в движение, такие легкие и дразнящие, они скользят вверх по моему предплечью, по сухожилиям, натянутым под кожей.

– Но сейчас ты это делаешь, – продолжает она. – Хотя мы оба знаем, что ты этого не хочешь.

– Остановись, Хейли, – хриплю я. – Пока еще есть шанс, что мир вернется в прежнее русло.

Если я возьму ее сегодня ночью, завтра все станет иным, таким, как она даже не в силах себе представить.

– А что, если я не хочу, чтобы мир возвращался в прежнее русло? – говорит она, эта безрассудная девчонка. – Что, если я хочу, чтобы он сгорел?

– Ты сама не понимаешь, о чем просишь, – мрачно бормочу я.

– Похоже, это у тебя проблемы с пониманием, так что я скажу по буквам. Я прошу тебя забрать мою девственность, Прист Уорд, потому что у меня нет сомнений: ты – тот самый.

Гортанный звук вырывается из моего горла; ее слова сотрясают сами основы, на которых Отцы Кузницы выстроили мою личность. Я уже не спасусь, и теперь, когда я удерживаю ее на месте, приближая свои губы к ее губам, она тоже обречена. Есть множество способов, которыми секс со мной сломал бы ее, дай я себе полную волю, и именно поэтому я замираю в волоске от ее рта.

– Хейли, – предупреждаю я. – Я не умею быть нежным. Я на это не способен. И как бы я ни гордился своим умением сохранять самообладание, с тобой контроля нет.

– Я и не хочу, чтобы ты был мягким. Это мой первый раз, и я хочу почувствовать тебя таким, какой ты есть – настоящим.

– В моем мире это смертный грех, – бормочу я ей в губы; мой контроль висит на волоске.

– Тогда давай разделим его и расплатимся за него вместе. – Ее яремная вена пульсирует в моей ладони. Она следит за своими пальцами, которые скользят вниз по моей щеке, оставляя за собой кровавые дорожки. Ее глаза вспыхивают, будто это зрелище ее заводит, и на этом все.

Последние остатки моей решимости рассыпаются в прах.

С тихим рыком я накрываю ее губы своими.

Она издает звук – полувздох, полустон – и я проглатываю его, углубляя поцелуй до тех пор, пока не чувствую вкус ее капитуляции. Моя свободная рука запутывается в ее волосах, удерживая ее на месте, пока годы отрицания и сдержанности рассыпаются в прах. Я знаю с костным чувством уверенности: пути назад нет. Отцы Кузницы были правы, когда боялись такого желания – оно пылает жарче любого пламени, которое они когда-либо надеялись обуздать.

Только голод по остальным частям ее тела позволяет мне оторваться от ее губ и перейти к челюсти, к шее, все еще удерживая этот хрупкий изгиб в своей руке. Мне требуется титаническое усилие, чтобы поцелуи оставались мягкими, пытаясь дать ей всю ту «ваниль», на которую я способен, хотя этого будет немного.

– Ах, Прист, – бормочет она, ее руки скользят под моими подмышками к спине, пальцы ложатся на кровавые дорожки, ухитряясь не касаться самих ран от плети. Будто шестое чувство ведет ее, хотя, возможно, это то самое, существование чего я боялся признать уже какое-то время – подсознательная нить между нами, связь, которую больше невозможно разорвать.

Я рычу от ощущения ее рук на себе, желая, чтобы она просто сделала это – просто провела пальцами по ранам. Я хочу, чтобы она причинила мне боль в обмен на то наслаждение, которое я собираюсь забрать у нее. Это было бы все равно что вкушать сладчайший грех и одновременно нести за него кару.

Что касается ситуации в моих штанах, она становится невыносимой. На мне нет белья – я был фактически одет ко сну, когда она вошла, – поэтому ничто не сдерживает мой член, вновь раздувающийся до полных размеров. Она ахает, когда чувствует его между нами; это неизбежно, учитывая, как она выгибается навстречу мне, отчаянно жаждая контакта.

– Пожалуйста, не двигайся, – шепчу я ей на ухо, прежде чем слегка прикусить мочку. – Если ты продолжишь, я не смогу долго оставаться нежным и обходительным.

– Я же сказала тебе, Прист, мне не нужна нежность, – ее голос прерывается на дрожащем выдохе. – Я хочу, чтобы ты обрушился на меня, как мучение.

– Ах, кошечка, – шепчу я, покрывая медленными поцелуями ее ключицы и спускаясь к груди, укладывая ее на кровать прямо под деревянным крестом, господствующим на стене. Это комната, которую Сиренна годами держала для меня в этом отеле, отсюда и спартанский декор, и крест – символ Железного Клирика. На нем нет распятого Иисуса, потому что для Клирика Он где-то там, воин, как и мы, но кажется, будто сами Отцы Кузницы сочатся из этого дерева.

И все же, даже воспоминания об их ножах, кромсающих кожу на моем эрегированном члене, пока я был прикован к стене, на этот раз не в силах усмирить мою яростную эрекцию. Хейли сильнее любого воспоминания. Ее аромат лаванды действует на меня опьяняюще.

Моя рука соскальзывает с ее горла, змеей спускаясь по груди, пока я прокладываю поцелуями путь ниже, подбородком оттягивая ворот ее свободной сорочки. Когда ткань перестает поддаваться, я просовываю другую руку внутрь, обхватывая ее грудь и обнажая ее, чтобы воздух поцеловал ее за мгновение до того, как это сделаю я.

– Господи Иисусе, – вскрикивает она, когда мой рот смыкается на ее розовом, затвердевшем соске. Ее спина выгибается над кроватью, но я тут же снова хватаю ее за горло, пригвождая к подушке.

Она мечется под моими ласками, жаждая еще больше того наслаждения, что дарит ей мой рот, и я забочусь о том, чтобы она его получила. Мой язык кружит вокруг соска, мой голод растет, пока я не разрываю ее сорочку – треск ткани прорезает тишину комнаты. Она судорожно втягивает воздух, вздрагивая и инстинктивно пытаясь сжаться, но я не позволяю. Животное внутри меня поднимает голову. Началось. Зверь выходит на поверхность, и она вот-вот встретится с ним лицом к лицу.

– Зачем ты пытаешься прикрыться? – говорю я низким голосом охотящегося хищника, и мои губы растягиваются в созвучном оскале. – Ты сама об этом просила. Ты передумала?

Розовый румянец заливает ее грудь и шею, дыхание становится поверхностным.

– А ты бы остановился, если бы я передумала? – В ее тоне сквозит соблазн, который лишь подстегивает меня, и она это знает.

– Твой шанс был раньше, – рычу я. – Это точка невозврата.

Она облизывает губы, ее щеки пылают, а в глазах к желанию примешивается порочность. Это глаза Hentai Hellcat, смотрящие на меня из-под тени этих изогнутых темных ресниц. Ее кинки просыпаются, и я готов этому потворствовать.

– Ну, если ты хочешь, чтобы это случилось, – дразнит она соблазнительным голосом, – тебе придется меня заставить.

Это все, что мне нужно было услышать.

Я снова сжимаю ее горло, сбивая ее с толку на несколько секунд, пока тянусь в сторону. Моя плеть лежит на полу, там, где я только что яростно брал ее рот, но я достаю новую – из зазора между матрасом и каркасом кровати. Комната может казаться пустой, но она до отказа набита смертоносными инструментами в самых неожиданных местах.

– Только Клирик способен доставать оружие прямо из воздуха, – замечает Хейли с томным видом.

– Слишком дерзко для девственницы, – бросаю я опасно, принимая ее правила игры. – Кое-кто может почувствовать искушение применить исправительные меры.

– Почему бы тебе не сделать этого... Отче? – Она чуть заносчиво вскидывает подбородок, как сущая дерзкая девчонка, в то время как ее руки все еще прикрывают грудь, а ноги под моим весом беспокойно сжимаются. Я упираюсь коленями по обе стороны от ее бедер, но уже через мгновение я буду прямо между ними.

Я убираю руку с ее горла лишь для того, чтобы перехватить ее запястья там, где они скрещены на груди, и рывком вскидываю ее руки вверх. Она ахает, становясь совершенно беспомощной, пока я обнажаю ее грудь. Я притягиваю ее руки к изголовью кровати кожаными ремешками плети и умело затягиваю узлы вокруг ее запястий.

– Похоже, ты делал это раньше, – в ее голосе звучит ревность, и мне, черт возьми, это нравится.

– Не в таком контексте, уверяю тебя.

– О. – На ее лице снова появляется эта хитрая, самодовольная улыбка. – Тогда для тебя это тоже впервые.

– В каком-то смысле – да. Но не в тех, которые имеют значение.

Я решаю не уточнять, что она в руках опытного человека. Я спал с женщинами раньше, но исключительно ради миссии и полностью контролируя себя. Никогда – из желания, и уж тем более не с лавиной эмоций, извергающейся из черной дыры, которая давным-давно заменила мне сердце. Так давно, что я совсем забыл, каково это – чувствовать, пока она не ворвалась в мою жизнь и не разнесла в щепки все, что выстроили Отцы Кузницы.

Или, может быть, не все.

Мой хищный взгляд опускается к ее груди; я провожу языком по губе, считая секунды до того момента, когда она будет содрогаться подо мной, пока я буду входить в ее девственную щелочку. Я спускаюсь с кровати, и матрас пружинит вверх, освободившись от моего веса.

– Что ты делаешь? – протестует Хейли. Я усмехаюсь, слыша легкое отчаяние в ее голосе, но продолжаю стоять к ней спиной, моей окровавленной спиной, которая, я уверен, ее заводит.

Я позволяю действиям говорить за себя: поднимаю плеть с того места, где она застала меня за самобичеванием, и возвращаюсь, не сводя глаз с ее лица. Очертания ее идеального тела, словно сошедшего со страниц хентая, сейчас слишком невыносимы для меня, поэтому я пока избегаю смотреть на него в упор – просто чтобы продлить эту сладкую пытку, которой станет ее прелюдия. Я снова забираюсь на кровать, на этот раз устраиваясь между ее ног и раздвигая их коленями.

– На твоих руках моя кровь, – тяну я. – Как насчет того, чтобы я окропил ею все твое тело?

Я поднимаю плеть; кожаные ремни зажаты в моем кулаке у самой рукояти. Любая другая женщина была бы смертельно напугана, но на ее лице я вижу лишь любопытство и ожидание. Доверие.

Я касаюсь плетью ее груди, прямо под горлом, а затем позволяю окровавленным ремням упасть, ворохом ложась на ее кожу. Она резко вдыхает от холода кожи и влажной жидкости, прилипшей к ремням, пока я медленно веду ими вниз по ее телу, наблюдая, как они оставляют на ней бледные следы. Она выглядит как подношение вечно голодному богу войны, перед которым преклоняются Отцы Кузницы, – прямо здесь, под их крестом.

Она дрожит под кожаными ремнями, извивается, пытаясь свести свои молочно-белые бедра, но мои ноги не дают ей этого сделать. Ее тонкие руки напрягаются, она тянет путы, но все безрезультатно. Хотя я позаботился о том, чтобы не причинить ей боли, она могла бы биться так всю ночь, ей не развязать мои узлы.

Единственное, что стоит между мной и ее сладкой щелочкой – это крошечный лоскуток ткани, ее трусики. Мой член настолько тверд, что головка упирается в пояс штанов, готовая вот-вот вырваться наружу, но я заставляю себя сдерживать зверя, хотя каждая секунда ожидания хуже удара плетью.

Я веду плетью ниже, наблюдая, как кожа впитывает жар ее тела, прокладывая путь по животу. Ее дыхание перехватывает, когда я замираю чуть выше этой жалкой пародии на белье – последнего барьера между мной и ее влажной, нетронутой киской. Я увожу плеть в сторону, размазывая свою кровь по внутренней стороне ее бедра, помечая ее так, что она не сможет отмыться – по крайней мере, какое-то время.

– Скажи мне, кошечка, – хрипло произношу я, голос низкий и напряженный, – тебе нравилось ласкать себя на глазах у всех этих мужчин?

Ее дыхание сбивается. Я смотрю на нее из-под бровей и вижу, как ее щеки пылают, словно спелый персик, а в глазах появляется страх. Уголок моих губ приподнимается в улыбке. Теперь она начинает ощущать жестокую сторону желания.

– Давай же, Хейли, – рычу я. – Ты должна была знать, что я смотрел. Я всегда смотрю. Нет ничего, что бы ты сделала, ни единого твоего движения, которое бы укрылось от моего взора.

– Но как... – она качает головой, словно пытаясь перекроить реальность. – Ты видел все?

О, если бы она только знала. Мои секреты начинают закипать внутри, но я с силой захлопываю крышку. Ей нельзя знать. Ни сейчас, ни когда-либо. И сейчас речь не об этом.

– Ты бы довела себя до оргазма на глазах у всех, если бы они тебе позволили? – спрашиваю я, снова поднимая плеть, чтобы начать новый ласкающий путь по ее великолепному телу. На этот раз ничто не может отвлечь меня от того, насколько она прекрасна, и мой член чертовски болит.

– Я... я не могу...

– Не можешь сказать мне? – произношу я с опасным спокойствием, наблюдая, как она извивается в попытке снова прикрыться. Теперь она чувствует себя еще более беззащитной, и это чувство становится угрожающим. Она учится бояться меня.