Текст книги "Грешные помыслы (ЛП)"

Автор книги: Ана К. Блэклейс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 4

Я ожидала, что тьма не рассеется. Ожидала, что умру. Такое чувство, будто я парю в космосе, запертая в скафандре. Я много раз представляла себе, каково это. Просто дрейфовать в темноте, не зная, где она закончится и закончится ли вообще. Люди думают, что когда заканчивается кислород, начинается паника, но мне кажется, что сначала ты просто обоссышся и обосрешься прямо внутри этого костюма.

Белль лишь рассмеялась, когда я однажды рассказала ей об этом, сказав, что мне пора вытащить голову из своих мрачных эмо-фантазий и начать жить той гламурной жизнью, которую могут купить деньги Бобби. Но я не хотела такой реальности. В той реальности Бобби нашел мой дневник. Он увидел мои рисунки. Он прокрутил мои фантазии о сексе в раздевалке, словно фильм в своей голове, и его губы скривились в чем-то, что не было похоже на отвращение, когда я застала его с моим дневником в руках и расстегнутым ремнем.

Он был готов дрочить, но в итоге сложил этот ремень вдвое и получил удовольствие куда более приятным способом. Он перегнул меня через стол, задрал юбку формы и порол ремнем до тех пор, пока я не лишилась сил кричать. Я просто лежала и принимала это, пока ягодицы горели огнем, а по лицу текли слезы. В тот день он кончил прямо в штаны, прохрипев: «Вот что ты заслуживаешь, грязная маленькая шлюха».

Я резко принимаю сидячее положение, и в череп вонзается жуткая головная боль. Комната плывет перед глазами, но я узнаю свою спальню. Ощущаю мягкое одеяло и подушки, вижу, как Даклинг прыгает с пуфика на кровать. Она принюхивается к моему лицу, пока я тру затуманенные глаза, и ее влажный розовый нос касается моей кожи.

Значит, я определенно не мертва.

И я больше не валяюсь на полу, а за окном уже не темно. Сталкер, очевидно, не изнасиловал и не убил меня. Я щурюсь на окно, прикладывая руку к пульсирующему месту на затылке. Зрение восстанавливается медленно, но слух улавливает голоса за дверью. По дому кто-то поспешно носится.

Я хватаю халат и плетусь в коридор, резко замирая в главном холле. Мой мозг сначала дает сбой, но он не может долго отрицать реальность, на клетчатом полу виднеются кровавые следы, а мужчины тащат тела в боковую комнату.

Я прижимаю ладонь к губам. Тень за моим окном прошлой ночью. Это был он.

Сталкер перестал быть плодом воображения.

Вся эта кровь – она могла быть моей. Она должна была быть моей. Почему это не так?

Мой взгляд переключается на охранников, которые суетятся вокруг того, что кажется зачисткой места преступления.

– Нет, это неправильно, – говорю я, сначала тихо, а затем бросаюсь к ним. К тому моменту, как я хватаю первого мужчину за руку, я уже кричу. – Стой! Вы не должны ничего трогать! Вы испортите место преступления!

Охранник вырывает руку из моей хватки, оставляя меня наедине с моей истерикой; я бросаюсь к другому, затем к третьему, задыхаясь от собственного отчаяния. Это кошмар. Никто меня не слушает, все ведут себя так, будто я пустое место. Обессилев, я смотрю на размазанную по полу кровь, и меня накрывает удушающая волна муки.

Здесь нет заградительных лент, нет обводок мелом на полу. Полиция и ноги не выставит в этом доме. Бобби не позволит ни одной государственной структуре совать нос в его дела, и теперь я вижу, как далеко он готов зайти, чтобы обеспечить это. Мне стоит сбежать и самой заявить на него, но тут я вижу Приста Уорда, идущего со стороны входа в мою сторону, и понимаю, что далеко мне не уйти.

Когда он приближается, я вспоминаю – словно сквозь сон – сильные руки, подхватившие меня с пола. Вспоминаю, как те же руки укрывали меня одеялом – нечеткое, смутное воспоминание. Должно быть, он сделал это после того, как обнаружил бойню.

Интересно, как он отреагировал на эту находку, потому что сейчас он выглядит невозмутимым. Боже, как кто-то настолько пленительный может быть настолько ненормальным?

Но его холодность не должна меня удивлять, учитывая, что смерть и насилие – это его ремесло. Чем ближе он подходит, тем острее я осознаю, в каком я беспорядке. Эти глаза с золотисто-зелеными крапинками, так похожие на рысьи, впиваются в меня, подмечая каждый мой изъян в грубом дневном свете. Меня утешает лишь то, что здесь никогда не бывает слишком светло из-за диких кустарников, окружающих дом, и плюща, ползущего по стенам и затеняющего окна.

Я ожидаю, что он скажет, что мне здесь не место, и уведет подальше от этого сокрытия улик, которым он руководит. Но он этого не делает. Вместо этого он протягивает руку, словно приглашая меня на жуткий танец на испачканном кровью полу. Я принимаю ее – прежде всего потому, что мне нужны ответы.

Мы идем по кровавым следам к двери, ведущей на служебную лестницу. Холл наполняет мертвая тишина, и в моем животе поселяется тревожное спокойствие. Зрелище крови, ее запах – все кажется сюрреалистичным, а может, я просто так пытаюсь справиться с шоком.

– Если хочешь знать правду о том, что здесь произошло, – начинает Прист хриплым голосом, который пробирает до костей, – она прямо за этой дверью, но берегись. То, что ты увидишь, будет преследовать тебя вечно, как болезнь, которая не убивает, но от которой нет лекарства. Помни: ты не обязана этого делать. Я всегда могу скормить тебе милую сказочку, которая тебя успокоит.

Не могу сказать, что у меня нет искушения. Все мое тело кричит о том, чтобы я вернулась в кровать, уснула и проснулась в мире, где этого не случалось. В этот момент мой разум принял бы любое правдоподобное отрицание. Но прошлой ночью из-за меня погибли люди, и это никак не приукрасить. Меньшее, что я могу сделать, – это честно взглянуть в глаза уродливой правде.

Собравшись с духом, я коротко киваю.

Прист все еще колеблется.

– Ты уверена?

Я отрываю взгляд от двери, скрывающей ужас, и смотрю на него.

Священнослужитель, но демонически прекрасен. Интересно, прикован ли взгляд Папы Римского к нему так же сильно, как мой сейчас? То, как он смотрит на меня сверху вниз, заставляет меня чувствовать себя раздетой, будто он может докопаться до моих самых грязных секретов. Словно что бы я ни скрывала от него, он рано или поздно это обнаружит.

Мне не удастся обмануть его так, как я обманывала теперь уже мертвых охранников Бобби, когда сбегала в клубы. Прист Уорд ограничит мою свободу эффективнее, чем кто-либо до него, и все это на благо Бобби. Но что-то подсказывает мне: именно благодаря ему я все еще дышу, в то время как все охранники, дежурившие прошлой ночью, мертвы.

– Я уверена.

Он по-прежнему не реагирует, что сбивает меня с толку, но тут до меня доходит.

Моя рука все еще в его руке.

Мы стоим, взявшись за руки, Клирик Уорд и я, и моя ладонь ужасно вспотела.

– Повторяю, – произносит он терпеливо, и его голос буквально вырезает слова в моем мозгу, – эти картины будут преследовать тебя вечно. Они изменят тебя.

На мгновение в его глазах промелькнуло сострадание, но исчезло в мгновение ока.

– Может, мне и нужно измениться, – бормочу я достаточно тихо, чтобы услышал только он. На его лице дергается мускул, но затем он переводит взгляд на дверь.

Он берется за ручку, и петли стонут, когда он ее открывает.

Приступ тошноты бьет мне в живот.

Мертвые охранники свалены в кучу, переплетаясь конечностями. Их челюсти застыли под неестественными углами, а глаза настолько пусты, что у меня стынет кровь. Я узнаю некоторые лица. Я знала этих людей, я разговаривала с ними, когда они еще были там, когда их личности еще оживляли эти туши.

Я сгибаюсь пополам от позывов рвоты, но Прист подхватывает меня, удерживая в вертикальном положении. Его запах кажется странно утешительным, и я утыкаюсь лицом ему в грудь, вдыхая его. Это успокаивает, усмиряя тошноту. Я лишь наполовину осознаю, что делаю, когда обхватываю его руками за талию, цепляясь за него как за спасительную соломинку. Я сдаюсь слезам, мои пальцы впиваются в его черную форму, пока он гладит меня по волосам.

Его прикосновения удивительно нежны. Это унимает мою беспорядочную, уродливую истерику, смягчая ее до тихих всхлипов, пока я прячу лицо у него на груди. Меня окутывает тепло, и я невольно задаюсь вопросом – неужели именно так ощущается «безопасность»? Мне трудно с чем-то сопоставить это чувство, ведь я никогда раньше не чувствовала себя защищенной, даже когда была маленькой и Бобби еще не начал меня лапать, но думаю, это оно и есть.

Шмыгая носом, я поднимаю взгляд на его лицо, пытаясь понять, что именно так на меня действует. Я позволяю своим глазам свободно скользить по его чертам. Вчера в клубе он казался идеальным, но, честно говоря, я списала это на свет, выпивку и на то, что была чертовски возбуждена. Но теперь, на трезвую голову, я вижу это отчетливо, то особенное, что в нем есть, и что выходит далеко за рамки его до смешного красивой внешности. Кажется, эти золотисто-зеленые глаза ведали самые гнилые грехи и прощали таких ужасных людей, как Бобби Сент-Патрик, за секунду до того, как перерезать им глотку. Исповедник, который выслушает без осуждения, и палач, который убьет без пощады, слитые воедино.

Бледный, едва заметный шрам рассекает его бровь, подчеркивая опасную грань его очарования. Мне хочется коснуться его, но, боясь выдать себя, я опускаю взгляд.

На его губы.

Клянусь, у этого мужчины самый располагающий к поцелуям рот, который я когда-либо видела. Мне стоит огромных усилий держать язык за зубами и не спросить, пробовал ли он когда-нибудь женские губы на вкус. Может быть, до того, как стал Клириком? До того, как принес обеты? От этой мысли меня пронзает укол ревности. Если это и было, я бы хотела оказаться той женщиной. Его губы выглядят как чертова конфета, и в моем сознании начинает вырисовываться их контур в стиле аниме. Интересно, знает ли он уже, что мне такое нравится.

Я отвожу взгляд, чувствуя, как к лицу приливает жар. Не знаю, что ранит сильнее: смущение от того, что он знает о моих предпочтениях, или мысль о том, что он касался другой женщины.

– Все в порядке, – его голос звучит как шелк по обнаженной коже. – У тебя шок. На твоем месте так чувствовал бы себя каждый.

Он подает знак остальным мужчинам закрыть дверь на служебную лестницу.

– Нет, их нужно вынести, – протестую я, и мой голос звучит как призрачное эхо. Прист обнимает меня за плечи, притягивая к своему теплу и уводя прочь. – Пожалуйста, они не могут просто оставить их там, как выброшенные туши.

– Это и есть выброшенные туши, Хейли. Это все, что от них осталось. Тех людей, которых ты знала, там больше нет.

Он заводит меня в спальню и закрывает дверь. Даклинг прыгает с кровати на пуфик, а оттуда – прямо мне на руки. Я прижимаю теплый пушистый комочек к груди, стараясь не сдавливать ее слишком сильно. Уткнувшись лицом в ее белую шерстку, я в миллионный раз благодарю Бога за то, что он послал ее мне.

– Когда ты открыла ту дверь, ты выбрала правду. А правда в том, что тех людей не просто убили. Их вырезали. – Он делает паузу, давая мне осознать сказанное. – У твоего сталкера очень специфический набор навыков. Навыки, которые я видел только у высококвалифицированных членов Ордена.

Холодная дрожь пробегает по моему позвоночнику.

– Ты хочешь сказать, – шепчу я, – что мой преследователь… боец Ордена?

– Тот, который хотел вчера ночью кое-что доказать.

– И как же так вышло, что хваленый Старший брат этого не предвидел? Как вышло, что ты не смог их спасти?

Его брови сдвигаются, делая выражение лица более угловатым, более жестоким.

– Ты – мое задание. И ты в безопасности, – отчеканивает он.

– Значит, это все моя вина, – вскрикиваю я, чувствуя, что теряю рассудок. – Это я сделала это с ними. Я сделала их жен вдовами, а детей – сиротами. – Тяжесть этой истины раздавливает меня изнутри.

Прист в несколько шагов оказывается рядом, его широкие ладони обхватывают мои плечи.

– Послушай. Человек, который это сделал, – единственный, кто несет ответственность за бойню. Он единственный, кто отвечает за свои поступки. Не те люди, которые их спровоцировали, и даже не те, кому они выгодны.

От его слов тяжесть немного отступает, позволяя мне хотя бы вздохнуть.

– Но я ведь спровоцировала его, и ты это знаешь. Поэтому ты и здесь. – Мой голос переходит на шепот. Должно быть, я звучу как сумасшедшая, делящаяся своими бреднями. – То, что я делала… – Мне так хочется рассказать ему, до смерти хочется, но слова не идут. Мне слишком стыдно.

И он не давит. Он лишь слегка проводит пальцем по моей щеке, и я не могу оторвать взгляд от золотистой бездны в его глазах. У них такой пленительный оттенок. Он обхватывает мое лицо своими широкими ладонями, и мои губы приоткрываются на вздохе. Его ладони мозолистые, и каждая частичка их текстуры напоминает мне, что мое лицо держит убийца мирового уровня, и все же единственное, чего я хочу, – это впитывать его всего без остатка.

– Если бы мы жили, постоянно думая о том, как наши поступки могут повлиять на решения других, нас бы вмиг накрыла пандемия выгорания. Ни один здравомыслящий мужчина не решит преследовать женщину, какой бы сводящей с ума сексуальной она ни была. Ты ничего не могла сделать, чтобы остановить этого придурка.

Он считает, что я сводяще с ума сексуальна?

Я вздрагиваю, когда он убирает руки и делает шаг назад, увеличивая дистанцию между нами, и не забываю сделать столь необходимый вдох. Он выглядит компетентным, приземленным и невозмутимым из-за случившегося, поэтому мне трудно поверить, что сталкер действительно смог проскользнуть мимо него. Я невольно задаюсь вопросом, не позволил ли он этому случиться на самом деле.

– Но он становится агрессивным, и нам нужно еще сильнее усилить твою защиту, – говорит он, – именно поэтому я переезжаю к тебе.

Погодите, что?

– Прошу прощения?

– Я знаю, что это не оставляет тебе много личного пространства, но это жертва, на которую тебе придется пойти, – заявляет он.

– Сталкер до меня не добрался, – спорю я. Как бы он меня ни привлекал, его проживание здесь, под одной крышей со мной, – не вариант. – Со мной все будет в порядке. – Черт, я звучу отчаянно.

– Тебе нужен постоянный, пристальный мониторинг, двадцать четыре на семь.

Моя кожа зудит. Я нервно чешусь, покусывая щеку изнутри. Мне следует удалить аккаунт. Исчезнуть с радаров. В конце концов, что за женщина продолжает развлекаться на «ОнлиФанс», когда из-за нее погибла дюжина мужчин? Хотя бы из уважения к ним, к их скорбящим близким, мне стоит перестать ласкать себя пальцами перед извращенцами в сети.

– Послушай, нам нужно поймать этого парня как можно скорее. Неужели терпеть мое присутствие будет так уж ужасно? – его тон окрашивается в густой черный цвет. Если я закрою глаза, то, кажется, почувствую его кожей.

– Это правда? – шепчу я. – Что Клирики могут гипнотизировать людей одним только голосом?

Впервые он улыбается. Это красиво, но не похоже на то, что он делает часто.

– Это называется разговорный гипноз.

– Ты можешь заставить людей говорить правду таким способом?

– Разговорный гипноз – это психологическая техника, а не эзотерический акт. Навык, а не сверхчеловеческая способность, – мне кажется, или он теперь еще ближе? – Но я Железный Клирик. Мы связаны клятвой сами говорить правду, если заданы правильные вопросы.

– Значит, – выдыхаю я, – ты проделываешь это со мной прямо сейчас? Разговорный гипноз?

– Похоже на то?

– Такое чувство… – по моей коже пробегает покалывание. – Чувство, будто я приняла наркотик, который медленно растекается по моим венам.

– Я здесь, чтобы защищать тебя, Хейли, а не играть с тобой, – он отступает, и его чары начинают рассеиваться. Он просто дал мне попробовать, и теперь я жажду большего.

– К этому вообще можно привыкнуть? – выдыхаю я. – К смерти?

– К зрелищу? Да. К запаху? Никогда.

Мои ноздри раздуваются при воспоминании о запахе, которого я тогда даже не осознала, но теперь понимаю, что он уже навсегда выжжен у меня в памяти.

– Я никогда раньше не видела мертвецов, – я иду к нему, словно притягиваемая магнитом. – Мне говорили, что умершие выглядят так, будто они спят. Будто они могут в любую секунду открыть глаза, встать, пойти, обнять своих близких. Но те люди… они выглядели окончательно, вопиюще мертвыми. – Мой голос срывается.

– Если тебя это утешит, – говорит Прист, – смерть не всегда уродлива. Она не всегда причиняет боль, и она не всегда ужасна.

Я теряюсь в этих золотисто-зеленых глазах.

– Но для тех людей она была ужасной, – шепчу я. – Они умирали в ужасе, который исказил их лица. Это даже не выглядело… естественно.

Каждую секунду, что я смотрю на него, я помню, что он убийца, и все же я тяготею к нему, как безрассудная маленькая планета к черной дыре. После минутного колебания, мне кажется, он собирается сказать мне что-то важное, но дверь распахивается, и в комнату влетает охранник.

– Клирик Уорд, – тяжело дыша, произносит он с безумным видом. – Вы должны это увидеть.

Глава 5

Хейли держит палочками для еды клочок бумаги, который нашли засунутым в рот мертвого охранника. Текст написан кровью, чем-то острым, скорее всего, кончиком ножа. Ее глаза бегают по строчкам туда-сюда, губы обескровлены, а на лбу выступили капельки пота.

Я использовал свои навыки, чтобы успокоить ее в спальне, но эффект рассеялся в то же мгновение, когда она увидела эти слова.

Она думает, что это послание слишком загадочно для всех присутствующих, но я подготовился.

«Ночь безрассудных» – это мероприятие, которое состоится через два дня, и на кону стоят огромные деньги. Исполнители в жанре «контента для взрослых» пускаются во все тяжкие в ролевых играх, запихивая в свои дырки огромные огурцы и вибраторы по первому требованию, исполняя прихоти того, кто предложит самую высокую цену. Это аукцион, где они продают себя в качестве онлайн-секс-рабов. Такая ночь может озолотить девушку, если она правильно разыграет свои карты, так что можно с уверенностью сказать: за внимание участников торгов будет идти нешуточная борьба. Ставки взлетят до стратосферы, а требования будут извращенными.

Аккаунт на «ОнлиФанс» никогда не был для Хейли вопросом денег, и если она и подумывала его закрыть, то теперь он использует эту резню, чтобы дать ей понять: это не вариант. А еще он перебьет ставки всех остальных.

И я не намерен вставать у него на пути. Не планирую мешать Хейли облачаться в ее шлюховатые наряды. Мне нужна «Ночь безрассудных» не меньше, чем тому куску дерьма, что написал эту записку, и позволить ему подобраться ближе по-прежнему остается частью моей стратегии.

Но то, что я почувствовал, наблюдая за реакцией Хейли на этих мертвых охранников, когда ее лицо исказилось от ужаса при виде развернувшейся перед ней кровавой сцены, – этого в моих планах не было. А теперь, когда я вижу ее беспомощной и застывшей в халате, словно потерявшегося ребенка, это что-то задевает черную дыру у меня в груди.

Впервые за много лет я что-то там чувствую.

Это точно не сердце, в этом я уверен. В монастыре его вырывают из тебя, как гангрену, пока не останется лишь пульсирующая черная пустота, изрыгающая насилие, стоит тебе перейти в боевой режим. Нас этому обучали. Они выжгли в нас каждое человеческое чувство, оставив нетронутой лишь психопатическую часть – врожденную свирепость, необходимую для нанесения увечий. Если кто и способен превратить все это в смертоносное оружие, так это Отцы Кузницы.

Они позаботились о том, чтобы мы сохранили несколько базовых эмоций – вину, стыд и инстинкт саморазрушения. Это на случай, если кто-то из нас слетит с катушек. Отцы Кузницы любят, чтобы все было чистенько, поэтому большинство Клириков погибают от собственной руки.

Так что это не мое сердце сейчас реагирует на Хейли. Это черная дыра, оставшаяся после его ампутации, та самая, что толкает меня на кровавую бойню при запахе крови. Она жаждет ее, как вампирический источник питания, и только сейчас я осознаю, насколько она была истощена. Она заставляет меня желать стать призраком в ее комнате по ночам, наблюдать, как ее колени раздвигаются под одеялом, а рука скользит между ними, слушать ее стоны, когда она достигает пика в темноте.

– Мистер Сент-Патрик! – произносит мужчина у входа. Я вскидываю взгляд и наблюдаю, как Бобби Сент-Патрик врывается внутрь, словно бульдозер, а за его спиной следует группа людей.

В жизни он меньше и шире в плечах. А еще он выглядит агрессивнее, его хмурый взгляд призван запугивать. Беглого осмотра достаточно, чтобы я сделал вывод: он – это тяжелый правый хук с взрывной мощью. Человек, который полагается на силу в решении проблем. Принуждение, запугивание, шантаж – наверняка это его любимые инструменты.

– Ни слова о записке, – шепчет Хейли человеку, который нашел клочок бумаги. В ее голосе слышна дрожь, которой он, я знаю, не подчинится, поэтому я крепко хватаю его за руку, стараясь, чтобы ему стало больно.

– Сделаешь, как она сказала, – приказываю я как раз в тот момент, когда Бобби доходит до нас в сопровождении охраны.

Мужчина тяжело сглатывает, его лицо бледнеет.

– Да, сэр.

– Хороший мальчик.

Бобби останавливается, окидывая дочь беглым взглядом, ровно настолько, чтобы убедиться, что она физически не пострадала. Затем его внимание переключается на меня. Он меряет меня взглядом с головы до ног, сморщив свой приплюснутый нос.

– Значит, ты и есть тот самый знаменитый Старший брат.

Я позволяю ему еще раз осмотреть меня тем, что он считает устрашающим взором.

– И как твое настоящее имя? – хмыкает он. – Потому что оно, черт возьми, явно не Прист.

– Не о моем имени тебе стоит беспокоиться. А о дюжине мешков для трупов на твоем заднем дворе. Твои оставшиеся люди доложат обстановку. – Я вскидываю подбородок в сторону парня, нашедшего записку. Тот в ужасе переводит взгляд с меня на Бобби, боясь попасть под перекрестный огонь.

Бобби рычит, и на его темно-карих глазах залегает еще более хмурая тень.

– Не тебе здесь отдавать гребаные приказы, Старший брат. Это я решаю, что в приоритете, а что нет.

Когда я заговариваю, мой голос звучит ровно и по делу:

– Твоя дочь проснулась сегодня утром в доме, усеянном трупами. Она наблюдала, как их уволакивают прочь, оставляя за собой кровавые следы. Я утверждаю, что именно «она» – твой приоритет, ее безопасность и ее психическое здоровье.

Бобби скрипит зубами, вынужденный проглотить свой ответ. Слишком много свидетелей, и все, что он скажет, может быть и будет передано Ордену. Перед ними он разыгрывает любящего отца и встревоженного защитника, но для девушки под его крышей реальность совсем иная. Ее плечи поникли в то же мгновение, как он появился, будто она привыкла, что он заставляет ее чувствовать себя неловко и постыдно.

Мои костяшки зудят. Я застыл неподвижно, как змея на камне, но Отцы Кузницы знатно бы развлеклись, узнав о том, что сейчас творится у меня внутри.

По неохотному сигналу Бобби один из мужчин поспешно начинает докладывать. В течение часа тот выслушивает все, осматривает мешки с телами, говорит с чистильщиками и договаривается о том, кто и как будет разбираться с семьями. На протяжении всего процесса Бобби сохраняет хладнокровие, но когда мы снова встречаемся в главном холле, Хейли срывается, она падает на пол и заходится в неистовых рыданиях.

Я смотрю на нее сверху вниз с пустым лицом, мои плечи напряжены, а руки прижаты к бокам. Ее узкие плечи дрожат вместе с копной шоколадных кудрей, и это бьет по черной дыре в моей груди. Когда она поднимает на меня свои огромные, полные слез глаза, эти удары превращаются в ножевые ранения. Мои челюсти ходят ходуном, а мозг дает сбои, как неисправный двигатель.

Мне хочется помочь ей подняться, но то, что применимо к Бобби, применимо и ко мне: обо всем, что я делаю, будет доложено Ордену, и Сент-Патрик набросится на меня при первой же возможности. Не то чтобы я боялся последствий. Отцы Кузницы вытравили из меня и это чувство. Страху нет места, когда суть твоей работы – забирать жизни. Но для Хейли это обернулось бы бедой.

И это сняло бы меня с задания – мысль, которая с каждой минутой нравится мне все меньше.

Я все еще борюсь со своим инстинктом спасителя, когда Бобби грубо хватает ее чуть выше локтя, вздергивая на ноги. Ее лицо искажается от боли, и мои пальцы сжимаются в кулаки; костяшки так и чешутся врезать этому ублюдку по лицу, вбив переносицу прямо в череп.

– Возьми себя в руки, – приказывает он сквозь зубы, холодно, как удар плети. – Ты даешь этому засранцу именно то, чего он хочет, и он вернется за добавкой.

Мы с Хейли обмениваемся быстрыми взглядами, а затем смотрим на парня, который нашел записку во рту покойника. Я бросаю на него многозначительный взгляд, напоминая, что это должно остаться между нами тремя до самой его смерти.

Но Бобби замечает этот обмен репликами, что заставляет его давить на Хейли еще сильнее, ведь она единственная, на ком он может сорваться.

– Есть что-то, о чем ты мне не говоришь? – Его хватка заставляет ее извиваться в попытке вырваться.

– Довольно. – Слова вылетают из моего рта прежде, чем я успеваю подумать. Чисто инстинктивная реакция, которую мне следовало бы подавить.

Глаза Бобби медленно поднимаются к моим.

– Никто ничего от тебя не скрывает. А если бы и скрывал, то только по моему приказу. Так что если хочешь на кого-то давить, дави на меня.

Его зубы со скрипом сжались, заставив Хейли вздрогнуть. Она привыкла к этому звуку, и он ее ужасал. Мне следовало бы разбить этому мудаку рожу, прямо здесь и сейчас.

– Я понимаю, что тут возникли проблемы с субординацией, Клирик, но спешу напомнить, что это мой дом, а Хейли – моя семья. Возможно, вы и получили назначение от Ордена, но именно я привел все в движение. К тому же, моя сладкая малышка Хейли сама спровоцировала эту ситуацию, и из-за нее погибли люди.

Его слова сочились жестокостью, и моя рука зачесалась в желании схватить хлыст. Он именно тот тип парней, на которых мне нравится его использовать.

Он дернул Хейли к себе, скаля зубы прямо перед ее лицом. Она отвела взгляд, перепуганная до смерти.

– Мистер Сент-Патрик. – Я встал между ними, заставляя его отпустить ее. Бобби уставился на меня со всей той злобой, что предназначалась ей. – Мне нужно поговорить с вами наедине.

Он в ярости, но выбора у него нет. Бросив на Хейли последний злобный взгляд, он разворачивается и топает к выходу, а его люди спешат за ним. Но я не двигаюсь с места. Не ему здесь указывать дорогу.

– Я также попрошу вас помнить, что ваша дочь прошла через ад. Неудивительно, что она глубоко потрясена. Немного больше сочувствия было бы уместно, – я прибавил голосу громкости, чтобы слышали все. – И профессиональная поддержка.

– Если мы не можем привлечь полицию, то как, по-вашему, мы можем привлечь терапевта? – огрызнулся он через плечо.

– Подойдет и друг. Уверен, Белль Фонтейн будет рада помочь.

Злобная гримаса застыла на его лице. Очевидно, Бобби пытался изолировать Хейли от друзей, и делал это систематически, на протяжении многих лет. Нетрудно догадаться о причинах, но сейчас я предпочитаю об этом не думать. Я бы оторвал ему башку, а она мне пока нужна на его плечах.

Он возобновил свой топот к выходу, словно огр, даря мне последнее мгновение наедине с Хейли. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, ее волосы копной завитков обрамляли маленькое бледное лицо. Невинное создание, одинокое в этом мире и запуганное человеком, который должен был ее защищать. Неудивительно, что она встала на путь саморазрушения. Теперь я тот, кто должен оберегать ее, и моему члену совсем не пристало реагировать на нее с такой извращенной нуждой.

Она беззвучно прошептала «спасибо», на которое я не ответил. Я лишь кивнул, развернулся на каблуках и направился к выходу, не проронив больше ни слова.

Это может показаться жестоким, но так будет правильно. Я последний человек, который заслуживает ее благодарности. И прямо сейчас мне нужно собрать в кулак весь свой самоконтроль, чтобы защитить Хейли Сент-Патрик и не добавить ее в список своих смертных грехов.

Кабинет Бобби Сент-Патрика – это боксерский зал на верхнем этаже его особняка, пространство, которое легко могло бы служить бальным залом. Высокие арочные окна открывают щедрый вид на роскошные сады вплоть до самых ворот. Это настолько величественная комната, что боксерская груша, свисающая с потолка, кажется скорее оскорблением, чем причудой.

Я подмечаю детали, пока иду к нему, и каждая из них говорит чуть больше о бывшем чемпионе, который сейчас снимает пиджак и рубашку. Он бросает их одному из своих людей, пока другой несет боксерские бинты и перчатки. Бобби разминает плечи, подчеркнуто не глядя на меня, пока готовится.

– Ты хотел поговорить, – ворчит он. – Я слушаю.

Я перевожу взгляд с него на грушу.

– Не похоже.

– Это помогает мне думать, – говорит он, бинтуя руки. – Хочешь присесть? – Он указывает своим людям на стулья, выстроенные вдоль стены. Охранник подносит один из них, предлагая мне сесть.

Я остаюсь на ногах, но в голове уже зреет план, связанный с этим стулом.

– Чтобы это сработало, мне понадобится правда, – говорю я, пока Бобби заканчивает бинтовать кулаки и натягивает перчатки. Он делает первые несколько выпадов в сторону груши, просто для разминки.

– Не уверен, что понимаю, о чем ты.

– Данные об этом деле, которые я получил из дворца Лавлессов. Половина из них – полная чушь.

Его следующий удар ложится жестко, заставляя тяжелую грушу раскачиваться. Он что-то бурчит своим людям, и один из них выходит вперед, чтобы придержать ее. В тот момент, когда парень обхватывает грушу руками, Бобби начинает вколачивать в нее серию стремительных ударов.

Я позволяю ему вымотаться, слушая удар за ударом.

Человек, держащий грушу, выглядит так, будто испытал облегчение, когда Бобби наконец замедлился. Бывший чемпион продолжает пружинить на ногах, поглядывая в мою сторону и проверяя, произвело ли это шоу впечатление.

Я явно недооценил масштабы его тупости. Это гребаный позор, что такие люди, как он, становятся настолько неприлично богатыми.

– Ты намекаешь на то, что я лгал дворцу Лавлессов? – тяжело дышит он.

– В ключевых вопросах. – Я сцепляю руки за спиной. – Вы позволили им поверить, что вы биологический отец Хейли. Это не так.

– Я об этом не лгал. – Он пожимает плечами, словно не удивлен моим знанием. Среди людей нашего круга общеизвестно: от Клирика долго секретов не утаишь, если он за них взялся. – Но какое это вообще имеет значение?

– Это имеет значение, потому что вносит вас в список подозреваемых.

Он фыркает.

– Да брось, Клирик. Мы оба знаем, что я не сталкер.

Удар-удар – кожа хлопает о кожу с каждым его попаданием.

– Разве?

Последний удар оказывается настолько сильным, что парень, держащий грушу, кряхтит от натуги.