Текст книги "На пути к инициации (СИ)"

Автор книги: Алексей Урусов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

– Герман, по Косте действия такие, – продолжил глава рода. – Завтра он вылетает в Архангельск. Я брату позвоню, он из Северодвинска пришлёт машину, заберёт его. До конца учебного года внук будет учиться там, оттуда же поступит в Питер, в Морскую академию. По окончанию – минимум один контракт службы на флоте. А потом посмотрим.

Москва. Аэропорт Шереметьево.

Понятно, что я кругом прав и побитые не заинтересованы в том, чтобы предавать огласке инцидент – они же понимают, что расследование выведет на них самих и выглядеть они в этой ситуации будут не очень. Но раз до графа Литвинова информация дошла, и он захотел встретиться с представителем рода, к которому я сейчас принадлежу, то делу вполне могут дать ход и не понятно, как всё повернётся в этом случае: граф – он и в Африке граф. Так что я волновался и звонок от Геннадия Алексеевича ждал с нетерпением, и когда он раздался, извинился и отошёл сторону от ребят: – Слушаю Вас, Геннадий Алексеевич.

– Андрей, всё отлично. Граф Леонард Эдуардович Литвинов полностью признал вину своего рода в незаконности планирования и проведении нападения на тебя в конце августа, а также в том, что в сегодняшнем инциденте возле ювелирной мастерской, охранники его рода и его внук Константин напали на тебя первыми. Он также посчитал правильными твои действия по самостоятельному поиску и наказанию виновных. В ближайшие дни юристы родов это всё положат на бумагу, параллельно будут идти разговоры о вире с рода Литвиновых. Так что можешь отдыхать спокойно.

Геннадий Алексеевич передаёт привет сыновьям, прощается, отбивает вызов. Я облегчённо вздыхаю: в Новый год – с чистой совестью. Проблема, которая тяготила меня четыре месяца, благополучно разрешилась. Хотя, может, и не совсем благополучно: вот подсунет Литвинов какую-нибудь проблемную собственность – и появится у меня новая головная боль. Придётся изучать льноводство или изготовление сыров. Или вообще – добычу икры из лягушек для поставки оной во Францию.

Возвращаюсь к нашей толпе. Которая реально, по мере приближения рейса, из группы превращается в толпу. Когда мы приехали в Шереметьево, здесь уже находились братья Окиновы – Семён и Церен, и Игорь Воронцов: все трое в парадной суворовской форме; нарядные, как новогодние ёлки – с аксельбантами и в белых перчатках, и во всяких армейских блестюшках. Потом подъехали курсанты князь Максим Анохин, Борис Глебович Перлов и примкнувший к ним гражданский, ещё один Анохин – Мирон.

Сложнее всех пришлось Борису Кошечкину – он, кроме Перловых, никого не знал и в процессе представления его князьям, было видно, что он стушевался.

Однако княжичи вели себя по-дружески, Боря владел тем же армейским сленгом, что и они; да и то, что его отец – Герой России и преподаватель академии, на отношении к нему сказывалось. Так что мы стояли, трепались, курсанты и суворовцы со смехом рассказывали, как они накануне сдавали экзамены: чёткий подход к экзаменатору и уверенная громкая речь гарантировали удовлетворительную оценку.

Естественно, каждый небольшой рассказ сопровождался смехом, юморными подколами и обещанием в будущем использовать наиболее «продвинутые» технологии сдачи экзаменов.

В паузе между разговорами слышу тонкий девчачий голос из-за спины: – Ваше императорское высочество, Ваши светлости, Вы позволите Вас на минуту отвлечь?

Разворачиваемся. Рядом стоят две девочки… Девушки… В форме Смольного института – какие же красавицы! Мягкая улыбка, нежный взгляд. Белые, с голубой отделкой шубки. Белая шапочка и такие же перчатки.

Неформальный руководитель нашей группы, Максим Анохин, широко улыбнувшись, ответил: – Добрый день, красавицы. Вы ошиблись. Императорские высочества живут в Кремле.

Девушки растерянно переглядываются, свечками приседают и та, что пониже ростом, кивает в мою сторону и произносит: – Мы приняли Вас за его императорское высочество цесаревича Александра Владимировича Романова.

Ребята улыбаются, но не комментируют.

Отвечаю: – Вы ошиблись. Я из простолюдинов, Андрей Андреевич Первозванов. Проживаю в городе Владимире.

Девушки слегка улыбаются, согласно кивают, снова приседают. Та, что повыше, слегка тянет подружку за рукав, но та упрямо произносит: – А с Андреем Первозвановым сфотографироваться можно?

– С такими красавицами честь сфотографироваться для любого парня. Думаю, мои друзья с удовольствием составят нам компанию.

Ребята срываются, окружают девушек. Под шуточки про длинные ресницы, мешающие обзору и волшебную предновогоднюю атмосферу, достаём смартфоны и делаем селфи с разных ракурсов.

* * *

Встав на горизонтальный эскалатор, уносивший их из зала, воспитанницы Смольного института смогли выдохнуть.

– Наташка, ты когда-нибудь влетишь со своими неожиданными инициативами, что и тебе всыплют, и мне достанется!

– Ну, всё же нормально прошло, побеседовали с юной аристократией, сфотографировались!

– Ты ошиблась. Нашим родам могли предъявить и чем бы всё закончилось?

– Ни в чём я не ошиблась. Это – цесаревич!

– Но он же сказал…

– Если на клетке слона прочтешь надпись «буйвол», – не верь глазам своим! * Просто его императорское высочество Александр Владимирович изволит путешествовать инкогнито. Ты видела в какую шапку одет этот «простолюдин»? Из баргузинского соболя. Это – самый дорогой мех. И, кстати, очень подходит к его кофейно-коричневой куртке. Новёхонькой, кстати. А часы ты видела? А ты вообще куда смотрела? Снова на мальчиков красивых? И конечно, не обратила внимания, что часы у него не только дорогущие, но еще и на правой руке. Потому что цесаревич левша и часы носит на правой. Но даже если бы всего этого не было, ты себе представить можешь такую картину: стоят в аэропорту княжичи, а Окиновых я узнала точно, очень у них внешность нестандартная; вокруг несколько охранников. И тут к ним подходит простолюдин и говорит: я Андрей из Владимира, простолюдин. Давайте я вам анекдот расскажу… Да его бы за несколько метров остановили и отправили туда, откуда пришёл. А то и ещё подальше; в охране, знаешь – ребята простые работают, им наши манеры не знакомы. А он стоял, рассказывал, все смеялись. А когда приглашал на фотографирование, сказал, что это – его друзья. Так что береги эти фото, в жизни они нам пригодятся.

* * *

Занимаем места в самолёте, сажусь к иллюминатору. Боря Кошечкин спрашивает: – Его императорское высочество желает лететь в одиночестве или разрешит присесть рядом?

Салон сотрясает от дружного армейского ржача… Вот быстро Боря вписался в коллектив – вроде ещё и не служит, но его лексика на сто процентов позволяет любому армейцу понять, что он – свой!

* Козьма Прутков, афоризмы.

Глава 14

Бурятия. Недалеко от Байкала.

– Судья!

Шёпотом откликаюсь в микрофон: – Я!

– Тренировка завершена. Покинуть позицию, вернуться на базу!

– Есть!

Аккуратно выползаю из-под веток, нависающих надо мной сверху, поднимаюсь, вешаю на себя снайперскую винтовку, собираю «коврик». Можно не прятаться и смело ступать по снегу, – тренировка закончена. Четыре часа в снегу. Холодно не было, замёрзнуть невозможно – современные технологии позволяют сделать такую одежду и обувь, что при любой температуре будет комфортно. И тепловой фон от меня не идёт – специальная накидка блокирует. И радиофон тоже. Так что лежи, наблюдай, всё замеченное надиктовывай в дневник.

Машина, ожидавшая меня, быстро доставила до штаба. Захожу в штабной домик, докладываю: – Рядовой Судья с выполнения задания прибыл.

Нас приучают, что «в боевой обстановке» по фамилии обращаться нельзя, и я уже со своим позывным свыкся.

– Садись, однако. Разберём твои действия, – Иван Кельбертинов, наш преподаватель, берёт в руки листки моего дневника и начинает их читать.

Вздыхаю. Тоже мне, действия – лежать четыре часа. Вылупив глаза считать ворон. Причём, реально ворон – каждая птица, которую я не учёл в дневнике идёт в минус к итоговой оценке. Как и каждая не замеченная мной пошевелившаяся ветка. Начинаю листать дневник, который я надиктовывал эти четыре часа. В целом, преподаватель доволен, я мало пропустил «фактов», не то, что поначалу. А вот с выводами, пока не очень получается.

– Однако, не спеши перелистывать. Вывод какой? – задаёт вопрос наш снайпер-инструктор.

Пожимаю плечами.

– Думай. Учись думать по-снайперски, однако. Главное у снайпера не винтовка. Не зоркий глаз и не точный выстрел. Главное у снайпера – мозги. Вот твой дневник, однако, – Иван Кельбертинов сморщенными коричневыми пальцами щёлкает по страницам, – в нём всё правильно записано, однако: сорока пролетела быстро, заяц пробежал. Вывод какой?

Задумчиво молчу: ну – сорока и сорока. Летит и не каркает, крыльями машет. Делает всё, что сороке положено зимой. Вот если бы она яйца на лету сносила – реально бы удивился.

– Правильный вывод, такой, однако, – начинает за меня размышлять старый эвенк, – сорока заполошно летела, быстро. В панике. Значит согнал её кто-то. Если сорока летит по своим делам, однако, она крыльями не спеша работает. Дальше. С той же стороны заяц побежал. И тоже быстро; убегал, однако. Заяц вообще днём не бегает. Он днём спит, и, если побежал, значит, и его, однако, согнали. И не гнался за ним никто – ни лиса, ни волк. Значит, не они. А убегал заяц со всех ног. Кто такой в лесу страшный, что от него все бегут? Не оленя, не тюленя, – человек самый страшный. Его, однако, все звери боятся и убегают. И твой вывод такой должен быть: там человек, а так как там враги, то и этот человек, который ещё не появился, но уже зайца и сороку согнал – тоже враг. И если ты знаешь, что он там есть, а он не знает, где ты – то уже победил. Не полностью, но наполовину победил.

* * *

Казарма на самом деле таковой не являлась – это неплохо обставленные двухместные номера. Мы живём в одной комнате с Артуром Гефтом. И это – самое приятное в этой поездке «на учения». Ну, самое главное в этих каникулах, это то – что стрельбе из снайперок нас учат профессионалы высочайшего класса. А самое приятное как раз то, что я смог увидеться со своим старым другом. Я не знал, что отец Артура договорился с князем Окиновым, чтобы Артур и его приятель Клаус тоже приехали. Так что, неожиданно увидевшись, мы крепко обнялись. А потом три дня рассказывали друг другу о своей жизни. Ну, рассказывал, в основном, я. Хотя, как оказалось, Артур немало знал – смотрел новости и видео в сети, где периодически моя фамилия мелькала. О нападении на меня в конце лета и про мою последующую «охоту» он ничего не знал, как и о строительстве деревни, и о «Москвиче», подаренном мне на день рождения – это всё не публичные события. Зато видел в сети забег Македонца и фейерверк на моё четырнадцатилетие. Вопросы сыпались из него, как из рога изобилия: об общих знакомых, лицее, Перловых, Алёне. Артур оценил и от души посмеялся над «маскировкой» компьютерщиков, которых приписали к «кирпичной экологии».

Я ему вопросов не задавал – мы об этом договорились сразу. Гефт рассказывал сам, что считал нужным. Понятно, что с работой отца ему приходилось держать язык за зубами. Недопонимания между нами в связи с этим не возникло. Тем более, что и я не мог рассказывать своему другу всё до конца: ни об энергетическом зрении, ни об умении лечить. Артур же все недоговорки компенсировал своими «показательными выступлениями» – каждый вечер или даже днём мы выходили на полигон, расположенный рядом с казармами, и он демонстрировал, чему смог научиться после инициации.

– Я сам только осваиваюсь, – виновато рассказывал он. – Когда я инициировался, получилось сразу сто шестьдесят четыре балла. Месяц спустя – уже сто восемьдесят. Недавно на третий уровень перешёл. И ещё мало что умею на нём. Там реально скачок в возможностях, но в реале откат: ты новыми возможностями пользоваться ещё не научился, а старые тебе уже тесны, как маленькая обувь.

Артур рассказывает это всё, переодеваясь – у нас свободное время и мы собираемся на тренировку. Выходим. Он начинает демонстрировать умения, метая в мишень комки снега.

В энергетическом зрении я вижу, как изменился его организм, когда он начал тренировку с магией – тонкие энергетические нити, протянутые по всему телу, засияли, стали толще, а в районе сердца начал завиваться разноцветный клубок, который все эти нити соединял.

Гефт поясняет: – Если вода твёрдая, то для меня это уже не снег и не лёд – я воспринимаю её, как землю и соответственно, работать с нею могу. Кстати, многие «водники» успешно управляют землёй – через влагу, которая в земле содержится.

Артур сосредотачивается, молчит и я вижу, как из земли, точнее из снега начинает формироваться толстый шип – сосулька, растущая вверх под наклоном. Рядом прорастает ещё несколько штук поменьше. Захватывающее зрелище. Сосулька подпрыгивает и устремляется вперёд.

– Твой папа такого не показывал, – в восхищении произношу я.

– Тогда лето было, когда ты к нам приходил. Он умеет гораздо лучше, хотя говорит, что в мои годы он многого не мог из того, что я сейчас делаю.

Гефт продолжает стрелять сосульками по дереву. Я вижу, как широкая энергетическая лента, подкрашенная в красно-синий цвет, плывёт по воздуху, затем довольно резко изменяет траекторию движения и устремляется к моему другу. Через несколько секунд она его касается и быстро втягивается в Артура. Похоже, что все люди так пополняют свой энергетический запас. Для выводов пока материала у меня мало, но кое-какая статистика набралась.

Почти каждый день к тренировкам Артура присоединялись солдаты или офицеры, иногда даже демонстрировали учебные спарринги, и ветераны терпеливо растолковывали «молодняку» тонкости владения магической силой.

Сегодня один из наиболее активных участников «магических занятий», лейтенант-воздушник, решил в очередной раз «поучить салажат». Он терпеливо растолковывал, как надо прогонять энергию по телу, чтобы обеспечить «оптимальный выброс».

– Да не лепи ты её возле носа, – растолковывал он солдату, формировавшему сосульку. – До цели сорок метров, тебе её всё это расстояние нести придётся своей силой. Лучше закинь силу на тридцать метров; там мгновенно, ну, не мгновенно, а быстро, сформируй сосульку, и брось её на десять метров. Сил на это потратишь в два раза меньше, и отбить такую сосульку сложнее, чем запущенную издалека.

Когда все утомились и собрались завершать занятия, лейтенант-воздушник сказал, что покажет «фокус»: он встал спиной и предложил бросать в него снежки и сосульки. Один из солдат сформировал небольшую сосульку и бросил в командира. Тот стоял неподвижно, даже когда сосулька полетела в него. Не долетев несколько метров, сосулька резко изменила траекторию и упала на землю. Вторую постигла та же участь. Третья развернулась и пролетела немного в обратную сторону, едва не попав в солдата, её запустившую.

– Прекратили пока, – сказал он, разворачиваясь и возвращаясь к нам. – Казалось бы, я воздушник, а вы бросаетесь водой, ну или землёй, как её земляные воспринимают. Но я чувствую воздух и по возмущению воздуха ощущаю, как сосулька начинает формироваться. Я могу просто её развеивать на стадии создания, но не делаю этого, чтобы противник расходовал силы, а я – нет. Все довольно закивали и благодарили за урок. А я в свой актив записал ещё одно маленькое открытие: в конце тренировки лейтенант «впитал» длинную белую ленту и ещё несколько мелких разноцветных структур. И когда они в него впитывались – он сиял, как новогодняя ёлка.

– А может так: группа на группу побросаемся? – предложил один из солдат.

– Тогда без сосулек – чтобы не пораниться в сутолоке. И, кстати, тогда и неинициированные тоже могут поучаствовать, – согласился лейтенант.

Мы быстро разбились на две группы и начали перебрасываться снежками. На поднявшийся гвалт солдаты выбегали из казармы и пополняли обе команды: не меньше полусотни парней дружно лепили снежки и бросали их в противника. Точнее, лепило руками меньше половины; остальные делали это магией: магическим усилием собирали снег в комок и так же, магией, направляли его в сторону противника. Самыми эффектными оборонительными действиями оказались воздушные щиты, попадая в который снежки рассыпались снежным фонтаном, обдавая мелкой пылью, сверкающей в лучах фонарей. В совмещённом зрении картина снежной схватки выглядела фантастически: инициированные выбрасывали тонкие нити, касавшиеся снега; начало нити клубилось, и с помощью этого клубка формировался снежок и так же, подхваченный нитью, он летел в противника. Противник в ответ готовил свои снежки или щиты. Воздушные щиты тоже состояли из тонкой энергетической нити и ещё более тонкой, практически прозрачной, плёнки. При ударе снежка по щиту он немного деформировался, шёл волнами и становился ярче. Выдержав несколько ударов снежками, щит развеивался, распадаясь на мелкие полоски и звёздочки.

* * *

Я лежал, припав к окуляру снайперской винтовки, и понимал, что есть какая-то неправильность. Но какая – сообразить не мог, да и не до того было: цель находилась на мушке и отвлекаться нельзя. Я напряжённо ждал момент, когда можно будет нажать на спусковой крючок. Если у снайпера охота на конкретную цель, то у него всегда одна попытка. Следующий выстрел будет уже в другом бою, даже если цель останется той же.

Расстояние максимально возможное для стрельбы, почти предельная дальность и на таком расстоянии любая ошибка – это «уход пули» на десятки сантиметров, а то и на метры. Но ближе не подобраться, слишком опасно, да и оборудованной позиции нигде больше нет. Нужно выбрать момент, когда противник замрёт, или наоборот, будет устойчиво двигаться, чтобы рассчитать упреждение для выстрела.

Хорошо, что и по ту сторону линии боевого разграничения есть понятие о воинской дисциплине: начальник озвучивает свои мудрые мысли, а подчинённые замерли и почтительно слушают. Противник считает, что они вне зоны поражения, подчинённые стоят во весь рост, вытянувшись.

Выцеливаю. Поправки на ветер, влажность, силу тяжести, закрутку пули, давление… все они учтены и за последние пять минут не изменились. Все они работают в «минус» на точность и на таком расстоянии любая, самая маленькая ошибка в расчётах чревата промахом. Завершив приготовления, дожидаюсь, когда начальник вновь начнёт говорить и мягко нажимаю на спуск. Толчка почти нет. Про себя начинаю счёт: – Раз, два, три, … семь…

В оптику вижу, как две головы лопаются, как арбузы. Слышу восторженный шепот наблюдающего, лежащего рядом: – Попал! Сразу двое!

Не стал его поправлять – не двое, а две.

У меня восторга нет, так как понимаю: мне кранты. Задача была поставлена однозначная и доведена мне под роспись – снять начальника снайперской подготовки вражеской дивизии. Но слева от него стояли две снайперши, убившие вместе, минимум, полсотни наших пацанов. И пулю я послал туда, перенацелив в последний момент – не смог себя заставить поступить иначе. Я обязан был отомстить за пацанов. И отомстил. И тем самым самовольно не исполнил приказ. Как только я вернусь в расположение, с меня тут же сдерут сержантские лычки, потом – допрос у особиста, потом – гауптвахта. А дальше – трибунал…

…Тяжело просыпаюсь, выныривая из кошмара, как из болотной жижи, судорожно глотаю воздух. И понимаю в чём была неправильность сна, которую я не мог понять: сейчас зима, а «там» снега не было. Прислушиваюсь. Как и все эти дни, на соседней кровати ровно и спокойно дышит Артур. Вот хорошо немцам – даже спят по стойке «смирно». И валятся в постель сразу же, как поступает команда «отбой», и тут же засыпают; интересовался у Кошечкина – Клаус так же отрубается при поступлении команды. Прогоняю нахлынувшие мысли и наваждение от сна: меньше надо было слушать байки «бывалых» про их боевые выходы. Лагерь отдыхает. Тишина. Сквозь шторы пробивается неяркий свет от фонарей. Потихоньку засыпаю снова.

Закрытая зона за Уралом. Академия-2 (Орёл-42а).

– Это что-то эпичное! Я так счастлив, что попал на сборы, – Артур Гефт наворачивал мамин борщ, а сам при этом рассказывал семье о том, как прошли его новогодние каникулы в Бурятии.

– Андрей Первозванов, Перловы и все москвичи прилетели на второй день, когда мы уже отзанимались: они пропустили немного, первый день – так, знакомство, немного теории. Андрей, конечно, очень обрадовался, когда меня увидел, как и я. Кстати, и Боря Кошечкин тоже был. Его как раз с Клаусом поселили – типа два немца, вот пусть и живут в одной комнате. И Борис все каникулы для Клауса… ааааа…, а Клаусу сразу дали позывной «Санта», у нас там у всех позывные были, по фамилии запрещено – всё должно быть как за ленточкой. Так вот…

– А у тебя какой позывной был? – поинтересовался младший брат Валера.

– Прэзент, – бодро ответил Артур.

– Почему? – хором поинтересовалась семья.

– Ну, я ничем не отличился, внешность обычная, что-то выдумать из моей фамилии было сложно, поэтому пацаны решили, что при переводе с немецкого она означает «подарок»; ну, немного европеизировали. Получился «Прэзент». Так вот, я про Клауса не договорил: для него Боря Кошечкин все каникулы работал переводчиком…

– Вроде, Клаус неплохо говорит уже? – удивился отец.

– Да, вполне. А за месяц так выучился – шпарит, не остановишь! С Клаусом вообще всё было ровно, хорошо в коллектив вписался, но по языку он иногда зависал на ровном месте, не понимая сленга или контекста. Боря рассказывает, что заходит как-то Клаус в комнату и интересуется у него: где лежат пробки и почему плохо, если по ним ходят? Кошечкин в ступоре. Клаус поясняет: командир сказал про рядового Александра из первого взвода, что тот хороший солдат, но на пробки часто наступает. Боря ему разъяснил. И каждый день у него несколько таких вопросов, например: Глаза боятся, а руки моют. Меньше знаешь – крепче зубы. Первый блин, второй нормальный. Семь раз отмерь и устал. Кто рано встаёт – тот злой.

– Хозяюшка, плесни ещё! – протянул Артур тарелку матери, но увидев её ошарашенное лицо, исправился: – Ой, извини, мамочка! Вот же что казарма делает! Исправляюсь: мамуль, если можно, немного добавки – очень вкусный борщ, так скучал по нему в лесу!

– Мяса и сметаны экономить не надо, ну и варить – с любовью, – улыбнулась в ответ Маргарита Валентиновна.

Артур продолжил: – Так что Борис каждый день расширял кругозор Клауса и помогал ему разобраться в богатстве русских идиоматических выражений.

– Ха, а когда туда летели, мы же с пересадками… Летим, Клаус смотрит в иллюминатор, задаёт вопрос: «Это всё Россия?». Отвечаю: «Да». Он поспал, просыпается: «Мы над Россией летим?». Говорю: «Конечно». Он отдохнул, поворачивается ко мне, я говорю: «Россия так и будет до посадки. И это мы ещё на короткое расстояние летим». И здорово, что он в крупных городах побывал, масштабы увидел. Да и с людьми вне нашего городка познакомился.

– А Андрей как? – отец постарался вернуть сына к новостям о друге.

– Ну, как всегда: лучше всех. Реально, лучший снайпер. Подрос немного, ну, мы же видели его фото с дня рождения, с загородной базы. У него там история была, про которую мы не знали – внук графа Литвинова с друзьями на него напали и побили. И Андрей перед Новым годом устроил им вендетту. А старый Литвинов, который контр-адмирал; ты его знаешь, знакомился с ним, когда мы жили во Владимире; признал, что его род был не прав и Андрею пообещали какой-то магазин передать в качестве виры. Я каждый день Андрею показывал, как силу применять. Андрей вообще очень серьёзно к будущей инициации относится, он уже много лет тренируется и на сборах каждый день тренировался. И он не только силу развивал, и мозги всё время в загрузке, да и с волей у него всё в норме. Там и другие солдаты и офицеры тоже магию демонстрировали и учили, и Андрею, и всем вообще. Я тоже пару приёмов новых освоил, пригодятся. А ещё офицер, ротный, показал мне, как можно силу объединять – собирал нас троих земляных и учил работать в команде. Поначалу трудно, но, когда научишься – там не просто сложение силы идёт, а как будто сразу скачок в уровне. И с воздушниками учил работать вместе: я снежок бросаю, его подхватывают и направляют на цель. Пока летит – я еще успеваю сделать и бросить, и его тоже передаю. Ротный сказал, что так гранаты бросать очень удобно – и далеко, и точно, и скорость стрельбы высокая.

– А, а Андрей каждый вечер смотрел прогноз погоды и начинал таблицу рисовать – влажность, температура, ветер: чтобы поправки при стрельбе рассчитать. А бумажку потом выбрасывает – оказалось, он её помнит. А с Клаусом он на третий день свободно заговорил на нижненемецком, на котором в Гамбурге говорят. А иногда Андрей стоит, смотрит, задумается так… и кажется, насквозь тебя видит. А иногда грустный – может, потому что детство у него не сложилась и вообще – сирота? Удивительный человек. Как в нём одном столько талантов уместилось?

– Да, Андрей – это сплошная загадка, завёрнутая в тайну и помещённая внутрь головоломки*, – согласился с сыном Николай Артурович.

* Искажённая цитата У. Черчилля 1939 года: «Россия – это загадка, завёрнутая в тайну и помещённая внутри головоломки».