Текст книги "Корпус Вотана (Недомаг-мажор) (СИ)"

Автор книги: Алексей Северин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Глава 37

Новости в Корпусе разпространялись со скоростью лесного пожара, по пути обрастая такими подробностями, что впору роман писать.

Через полчаса после неудачной попытки Ярослава Вотана навредить Бакуничеву, картина выглядела примерно так:

Кадет Бакуничев находился в своей комнате, когда на него набросился кадет Вотан с (тут версии разнились) ножом или топором в руках. Некоторые ценители кино про шпионов утверждали, что это была стальная удавка спрятанная в наручных часах Ярослава. В целом, неважно с чем, а важно, с какой целью произошло нападение.

Тут все сходились во мнении, что Ярослав намеревался лишить Бакуничева головы.

По одной из версий, отчасти ему это даже удалось. Неназванные “свидетели” якобы даже видели, как голова Бакуничева повисла на лоскуте перерубленной (топором, ножом, удавкой) шее.

По другой версии, Бакуничева заслонил от удара его серв – кадет Архипов. Ярослав не захотел убивать товарища и отвел руку в сторону. Поэтому Архипов получил серьезный, но несмертельный удар и попал в лазарет.

Третья гласила, что никакого удара не было, а просто Ярослав повалил Бакуничева на пол и пытался влить ему в рот раствор хлорки. Но кадет Архипов толкнул его руку, и едкая жидкость попала на него.

Независимо от версий, все сводилось к тому, что Ярослав предпринял некие действия против Бакуничева (своего мастера, между прочим), а пострадал кадет Архипов, который попал в лазарет.

Сержанты и примкнувшие к ним поборники традиций Корпуса назвали Ярослава “нигилистом”, “террористом”, “анархистом” и “предателем”, требуя от Бакуничева жестко и прилюдно наказать зарвавшегося серва. К их голосам присоединились и те сервы, с которыми их мастера обращались если не хорошо, то нормально.

Те, кто как Архипов, подвергались унижениям, наоборот, посчитали Ярослава героем, восставшим против произвола старшекурсников. Но осудили такой способ борьбы, когда пострадал невиновный.

Родной взвод объявил Ярославу бойкот. Часть, возглавляемая братьями Матвейчевыми – тотальный и жесткий. Когда даже необходимое общение должно было идти через посредничество сержанта, офицера и преподавателя. По их мнению, Ярослав предатель, который подставил перед старшекурсниками взвод вообще и кадета Архипова, в частности.

Другая, меньшая часть, выступила за более “мягкий” бойкот, который не затрагивал все, что связано с учебой и несением службы. Эти кадеты тоже считали Ярослава опасным маньяком и не хотели провоцировать его агрессивные действия против взвода полным игнором.

Однако моральную и, какую-никакую, физическую поддержку взвода Ярослав потерял. Однокашники честно предупредили, что не будут защищать его от вероятной агрессии других кадет, но внутри взвода – пальцем не тронут.

Лазарет корпуса находился в одноэтажном отдельном здании, примыкающем к погребу, который мог использоваться как морг.

Хотя смертельных случаев в замке не наблюдалось лет так пятьдесят, табличку с соответствующей надписью никто не снимал, и она встречала всякого, кто переступал порог лазарета.

Перед входом в этот храм Эскулапа была небольшая прихожая с умывальниками, где кадеты оставляли верхнюю одежду и обувь и тщательно мыли руки, лицо и уши. За этим строго следил дневальный.

Сам лазарет представлял собой длинный барак, пропитанный запахом антисептика, с расставленными вдоль окрашенных серой краской стен кроватями.

Полукруглые окна с одной стороны коридора были большими, но находились с западной стороны. На восток выходили небольшие полукруглые окошки почти под самым потолком. Поэтому днем в лазарете стоял полумрак, а по вечерам включались лампы, освещавшие все бледно-голубым мертвенным светом.

На стенах висели убранные под стекло плакаты с информацией о различных неприятных заболеваниях, прочитав которую каждый кадет находил у себя все признаки, причем в тяжелой форме.

Приемная, она же кабинет, она же аптека, она же травматология и прочее, отделялась от “палаты” ширмой.

Врач, он же начальник медицинской части был един во многих лицах. Только уборку и элементарные действия с пациентами вроде измерения температуры, выдачи лекарств и клизм осуществляли дневальные.

Обстановка не располагала к длительному пребыванию. Да и при сколь нибудь серьезных случаях, кадет немедленно отправляли в военный госпиталь.

Ярослав отправился в лазарет сразу после ужина. Прихватив с собой три апельсина. Один честно принадлежал ему по праву. Два других экспроприировал со склада Конфузик.

Ярослава на входе встретили, как врага народа. Дневальный только что не обнюхал принесенный кадетом гостинец и буквально швырнул ему в лицо застиранный синий халат. Не будь поблизости капитана Леманна, и одна из кроватей вполне могла пополниться очередным пациентом.

Архипов полулежал на койке, окруженной сочувствующими товарищами. Его голова была зафиксирована специальным устройством так, что он не мог смотреть только прямо перед собой. Малейшее движение шеи вызывало у мальчика острую боль, которую не снимало обезболивающее. Каждые полчаса, начмед ланцетом разрезал нарывы и удалял гной, но на их месте быстро образовывались новые.

Начальник медицинской части – капитан Леон Леманн, несмотря на довольно молодой возраст, был опытным врачом. Сделав первичный осмотр, он немедленно отправил кровь кадета на анализ не куда нибудь, а в академию магии.

Ответ пришел быстро. Архипов подвергся действию зелья для образования чирьев и фурункулов. Его часто применяли во время боевых действий Гражданской войны, чтобы на время вывести из строя как можно большее число солдат противника, не убивая их. Данный образец был в несколько раз сильнее обычного, тем более под его действие попал ребенок.

Все, что можно было сделать для облегчения состояния кадета: покой, ограничение подвижности, обильное питье, в том числе абсорбентов, очистительные клизмы и периодическое удаление гноя. Вывод из организма такого мощного токсина должен был занять не менее двух-трех дней.

– Явился, не запылился! – Буркнул Валерка Матвейчев, не обращаяясь, впрочем, непосредственно в сторону Ярослава.

– Я тут это, гостинец тебе принес. – Ярослав выложил фрукты на тумбочку.

– Кадет Вотан! – Раздался сзади голос начмеда. – Вы таки решили довести дело до летального исхода?! Больному противопоказана любая еда, а уж апельсины в его случае – вообще яд! Дневальный, спинцовка Гиппократа! Ты куда смотрел?

Старшекурсник неловко переминался с ноги на ногу, время от времени бросая на Ярослава злобный взгляд. Его только что унизили. И перед кем – первачками!

– Так, я это, товарищ капитан, не понял, что нельзя.

– Я вот пропишу тебе, Николаев, березовую кашу, ударов эдак пятьдесят. Для профилактики. Очень, знаешь ли, мозги прочищает. А вас, кадет Вотан, я бы впредь попросил воздержаться от посещения кадета Архипова до его полного выздоровления! Остальных, впрочем, тоже. Больному требуется покой. Ваша поддержка похвальна, но совершенно бессмысленна.

– А как же исследования про позитивное мышление Берни Сигеля, товарищ капитан? – Решил блеснуть познаниями кадет Николаев, чтобы как-то реабилитироваться в глазах первокурсников.

– Весьма похвально, кадет, что вы изучаете работы этого уважаемого хирурга. Плохо, что при этом напрочь игнорируете Джастина Гарта и Томаса Госсела. Думаю, стоит добавить к вашему наказанию еще 50 ударов для формирования последовательности в изучении медицины. А пока, займитесь своими непосредственными обязанностями – мытьем полов.

Николаев вздохнул и отправился за шваброй. Порки он не боялся. Хотя Леманн к к месту и не к месту поминал розги, но был категорическим противником телесных наказаний и выступал за полный их запрет. Хотя бы для школьников и кадетов. Наверное, поэтому до сих пор ходил в капитанах.

Глава 38

– Итак, господа кадеты, прошу освободить помещение. Мне необходимо провести удаление гноя. Зрелище малоприятное и совершенно неапетитное.

– Доктор, но мне это совершенно не помогает, зато очень больно. – Шепотом возразил Архипов и скривился от боли.

– Вероятно, с высоты вашего опыта виднее, какое лечение эффективно, а какое нет. Но пока я начальник медицинской части, а вы – пациент, решать это позвольте все же мне.

– Товарищ капитан, а могу я остаться? – Спросил Ярослав. – Я ведь только пришел. И я могу помочь.

– Хорошо, если пообещаете мне не убивать кадета Архипова.

– Я… Не… У меня даже в мыслях не было…

– Это я понял. Ступайте и вымойте руки. Николаев покажет, где находится антисептик.

Шея Архипова выглядела ужасно. На ней выскочили волдыри, размером с фалангу большого пальца. Они чесались и болели. И унять боль и зуд ничем не удавалось.

Ярослав подставлял под очередной нарыв специальный изогнутый лоток, стараясь не коснуться кожи товарища, а Леманн делал надрез, выпуская белесый гной. Затем шприцом промывал рану и обрабатывал специальным аэрозолем.

– Ну вот, теперь нужно будет повторить процедуру через час. – Вздохнул Леманн. – Скажите, кадет Вотан, где вы достали такой мощный состав? Не пытайтесь мне лгать! Я сделал анализ крови в лаборатории академии магии.

– Сам приготовил. Нашел лабораторию, там были все ингредиенды, под стазисом.

– Я же просил не лгать! Допустим, приготовить зелье по рецепту может любой дурак. Но накачать его таким количеством силы, способен далеко не каждый. Простите, но я не вижу в вашей ауре магических талантов. Предваряя ваш вопрос, да – я маг. Не самого высокого уровня, иначе сделал бы все, чтобы облегчить страдания кадета Архипова.

– Если вы маг, то вас прислали следить за мной?

– Хотите вы того или нет, с магией или без – вы политическая фигура. Не решающая, но многим мешающая. Я должен сообщать об изменениях в вашей магической ауре, если такие обнаружатся. Таким образом, я делаю вывод, что вы обнаружили под стазисом готовое зелье. Проверить, когда оно было приготовлено, совершенно невозможно. Поэтому вы отдадите мне флакон, который я предъявлю начальству. Лаборатория будет проверена соответствующими специалистами и опечатана. В обмен на это против вас не будут выдвигаться обвинения в покушении на кадета Бакуничева. Так что гауптвахта вам не грозит.

– Почему вы мне помогаете, товарищ капитан?

– Мне не нравятся местные традиции. Не люблю, когда одних детей натравливают на других и применяют варварские наказания. Да, ваш поступок омерзителен. Я категорически осуждаю подобные действия. Это было поведение неразумного ребенка. Но ваш визави Бакуничев разгадал этот детский план, и зачем-то проверил ловушку на кадете Архипове, чем намеренно подверг его жизнь опасности. Но вы, Ярослав, раскаялись. И хотите искупить вину. Я верю, что внутри вы хороший человек, хоть и пытаетесь играть роль “плохого парня”. Не знаю, какой из вас получится маг, но актер вы отвратительный.

– Может быть, вы тогда подскажете, как я могу помочь Архипову? Безопасно я имею в виду. Без заклинаний и прочего, чтобы не сделать хуже?

– Змея не может умереть от собственного яда. – Это все, что я могу сказать, кадет. – Сейчас я выйду, а когда вернусь – вас уже не должно быть в палате. Вам ясно?

– Так точно, товарищ капитан.

Леманн ушел, а Ярослав задумался над его словами.

“Если змея не умирает от собственного яда, значит, в ее крови есть антитела” – рассуждал Ярослав, – “Если я каким-то образом передам Архипову свои антитела, то моя же негативная магия перестанет на него действовать”?

Взгляд мальчика упал на оставленную иглу от шприца и флакон с антисептиком.

“Ну конечно – кровь”!

Вотаны были буквально помешаны на магии крови. Проблема в том, что Ярослав до дрожи в коленках боялся уколов. Взятие крови из пальца повергало его в первобытный ужас. Объяснить это он не мог.

Ярослав взглянул на товарища, шея которого вновь начинала опухать, и решительно взял в руки иглу.

Поднеся палец к губам Архипова, он смазал их своей кровью.

– Оближи!

На глазах изумленного Ярослава краснота стала стремительно уходить, кожа Архипова вновь приобретала здоровый цвет.

– Как. Хорошо. – Прошептал Архипов. – Только спать очень хочется.

– Поспи, конечно. Завтра будешь совершенно здоровым. И, это, прости меня, пожалуйста. Я не хотел, чтобы ты пострадал. Да и вообще кто-то, кроме Бакуничева.

– Ты извиняешься? Мне кажется, я уже сплю. Какой хороший сон!

Архипов закрыл глаза и уже через минуту глубоко и спокойно дышал.

Ярослав поправил ему одеяло и тихо вышел из лазарета.

Из-за ширмы его провожал задумчивым взглядом капитан Леманн.

Глава 39

Рота встретила Ярослава мертвой тишиной. Молчал даже телевизор, который по воскресеньям не выключали до самого отбоя. Все кадеты сидели в кубриках, мрачно дожидаясь команды “отбой”.

Полчаса назад сержанты построили роту и объявили, что отныне первокурсники по выходным не смогут смотреть телевизор в качестве коллективного наказания за вопиющее нарушение кадетом Ярославом Вотаном традиций Корпуса.

А культурный досуг заменит спортивный. В частности, такой любимый вид спорта, как надевание противогазов на время и последующая ходьба гуськом и ползанье по-пластунски в означенных резиновых изделиях.

Первую тренировку сержанты провели сразу же после объявления. Короткую, всего на полчаса. Но ее хватило, чтобы кадеты мечтали только о сне. Хотя, возможно, и о том, чтобы прибить Ярослава. Но только после сна.

А на стол полковника Сурового лег рапорт, подписанный сержантами всех курсов, с требованием публичного наказания кадета Ярослава Вотана за нарушение слова кадета и грубое неповиновение своему мастеру.

Единодушное требование сержантов было серьезным заявлением. Один увенчанный лаврами побед полководец однажды сказал: “В армии командую я и сержанты”. Если это и было преувеличением, то не слишком значительным. Во всяком случае для Корпуса эти слова были справедливы.

На сержантах-воспитателях держалась дисциплина, начиная отделением и заканчивая ротой. Это они проводили с кадетами 24 часа в сутки. Самые талантливые из сержантов даже становились чем-то вроде священников старых времен. К ним кадеты приходили за советом или делились своими нехитрыми мальчишескими секретами.

Такие сержанты могли научить сделать рогатку и метко из нее стрелять, сделать бомбочку из спичечных головок или, более мощную, из магниевой стружки. Навыки, не описанные ни в одном учебнике для сержантов, но, при правильном подходе, полезные в бою.

Когда Ярослав зашел в расположение взвода, то чуть не вскрикнул – амулет экранирования эмоций резко нагрелся и прижег кожу на груди. Не будь его, Ярослав сейчас, пожалуй, катался на полу, воя от боли.

Двадцать семь пар глаз смотрели на него, как голодный на колбасу. У братьев Матвейчевых один из глаз заплыл. У Валерия правый, у Тимофея левый.

Их вызвали в комнату отдыха сержантов и потребовали, чтобы они подбили однокашников присоединиться к рапорту. Но как бы Матвейчевы не любили Ярослава – делать это оба наотрез отказались.

Сначала куском мыла, завернутым в полотенце долго и методично, на глазах брата избивали Валерку. Били в основном по ногам и почкам. Потом взялись за Тимофея.

После избиения в комнату пришли их мастера: Смирнов и Десятов. Они “возмутились” учиненному над их сервами “беспределу” и вытолкали взашей сержантов-обидчиков. Затем посадили братьев за стол с собой, напоили сладким чаем с конфетами. Распросили о причинах избиения. “Узнав”, посокрушались о произошедшем, пообещали разобраться с избивавшими. И ласково попросили поговорить с однокашниками и убедить таки подписать злополучную бумагу. Ведь если каждый будет нарушать традиции Корпуса, то вскоре и Корпуса не станет.

Матвейчевы поблагодарили мастеров за угощение, но разговаривать со взводом про Ярослава отказались.

Услышав от сервов отказ, сержанты, которых “накрутил” Бакуничев, просто и без затей превратили кадетов в боксерские груши. Но желаемого не добились. Пообещав сервам “превратить их жизнь в ад”, мастера вышвырнули их за дверь, сожалея только о напрасно потраченных конфетах.

Когда братья рассказали однокашникам о состоявшимся “чаепитии”, взвод взорвался возмущенными криками.

– Совсем шакалы оборзели!

– Пусть на… идут со своими бумажками!

– С Вотаном сами разберемся!

Полковник Суровый приходил в роту за час до подъема. В канцелярии его уже ждал стакан горячего черного чая с лимоном. И горе дневальному, если он про это забывал. Выпив чай, Суровый просматривал скопившиеся за выходные документы, раскладывал их по важности или отправлял в мусорную корзину. Последнее обычно касалось рапортов кадет, фамилии которых полковник заносил в маленькую записную книжку, чтобы при случае не забыть припомнить наглость, обращаться к начальству по мелочам.

Через полчаса являлся с докладом Смирнов и получал указания на текущий день и, как правило – нагоняй за минувший.

– Что это такое, сержант?! – Суровый потряс листом бумаги, держа его двумя пальцами.

– Рапорт, товарищ полковник.

– Без тебя вижу, что рапорт, идиот! Ты сержант или погоны жмут? Какого хрена с одним единственным кадетом творится такая дичь?!

– Но традиции, товарищ полковник.

– Да я…(далее последовал ряд непереводимых идиоматических выражений о странностях половой жизни полковника) ваши традиции! Ты, сукин сын, мог объяснить своему (непечатное выражение) Бакуничеву, что Вотана трогать нельзя? Даже если очень хочется. А если у него … зудит, то я ему так почешу, что месяц ходить не сможет!

– Товарищ полковник, но субординация…

– Я тебе, сука, сейчас покажу субординацию. – Полковник закрыл дверь на ключ и хрустнул суставами пальцев. – Отделаю, как бог черепаху.

Оставив сержанта зализывать раны, Суровый отправился в штаб Корпуса. Игнорировать общий рапорт он не мог. Но требовалось утвердить документ у заместителя командира корпуса по воспитательной работе генерал-майора Васильчикова.

Если про солдата говорят: “хорош в строю, хорош в бою”, то про этого достойного мужа можно было сказать: “хорош в постели – при “звездах” и при деле”.

В военном училище курсант Васильчиков выделялся смазливым лицом и выдающимся “достоинством”, которым, нужно признать, умело пользовался. Сначала курсант обслуживал скучающих жен командиров и начальников, мигрируя из постели в постель, как переходящее трудовое знамя. Потом перешел на более высокий уровень, что позволило ему закончить училище с превосходным результатом и получить распределение в мужья единственной дочери главного интенданта гарнизона Элизиума.

Тесть в супружнице души не чаял, а потому зятя не обижал и устроил поистине головокружительную карьеру. А так как, работать Васильчиков умел не головой, а органом пониже, то карьера шла исключительно по линии воспитательной работы.

В 30 лет Васильчиков стал полковником. Казалось, это предел карьеры. Ну кто возьмет дурака в академию генерального штаба? Там своих хватает. Но у начальника академии была молодая жена и не абы какая, а племянница министра обороны.

Так что, по окончании академии, Васильчиков получил синекуру заместителя командира кадетского корпуса Вотана по воспитательной работе и погоны генерал-майора к ней.

Должность была крайне ответственной. Получив директиву из Департамента по воспитательной работе министерства обороны, следовало собрать совещание с подчиненными, где, надувая щеки и выпучивая глаза, с выражением прочитать очередную “указивку” мудрого начальства. После чего потребовать неукоснительного исполнения начальственного слова, и отправиться в личную комнату отдыха, пить коньяк.

Не удивительно, что от тяжелых трудов некогда красавец Васильчиков оплыл, облысел и все чаще жаловался на боли в правом подреберье по утрам.

– Не жалеете вы себя, Степан Игнатович, в такую рань уже на службе. Не по чину. – Суровый знал, в какую точку самолюбия Васильчикова следует бить.

– Что поделать, дорогой Тимур Максимович? Все мы работаем, не щадя себя. Ты сам то, что с утра ко мне? Случилось что?

– Сержант Бакуничев рапорт написал на кадета Ярослава Вотана с требованием наказать за нарушение традиций. И все сержанты Корпуса подписали. Вот, полюбуйся, Степан Игнатович.

– И что теперь делать? – Васильчиков растерянно смотрел на Сурового.

Сын члена Государственного Совета написал рапорт на сына члена Государственного совета. К таким испытаниям жизнь его не готовила.

– С генералом Неомиром я говорил, он не возражает, чтобы преподать мальчишке урок. – Суровый умолчал, что разговор состоялся перед поступлением Ярослава Вотана в Корпус.

– Ну тогда, конечно… Нельзя нарушать наши священные традиции. А хорошая порка, она еще никому не вредила. Кстати, а сколько горячих разрешил генерал?

– Обычную норму – сто.

– Полностью согласен. – Васильчиков начертал “Утверждаю” и поставил размашистую подпись.

– Прямо груз с плеч, Степан Игнатович. Вот что значит – человек на своем месте. Пять минут, и проблема решена. Спасибо.

– Спасибо не булькает.

– А то, коньяк с меня. Честь имею!

Суровый не лукавил, говоря, что Васильчиков избавил его от проблемы. Теперь, если даже со стороны Неомира будут претензии, полетит голова того, чья подпись стоит на документе. Сам полковник завизировать бумагу “забыл”.