Текст книги "Фрейлина поневоле (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

глава двадцать третья

Глава 22. Вдовья удача и весеннее бездорожье

Судьба – дама с весьма специфическим, порой откровенно черным чувством юмора. И в этом я, девушка из двадцать первого века, застрявшая в эпохе дворцовых переворотов, убедилась лично, когда в одно прекрасное мартовское утро Прасковья внесла в мою спальню на серебряном подносе письмо.

От бумаги густо пахло розовой водой и... свободой.

Я сломала сургучную печать с гербом Голицыных, ожидая прочесть полные отчаяния строки, мольбы о помощи из сырого подвала. Но вместо этого на меня обрушился водопад восторженных, прыгающих букв.

«Аннет! Душа моя! Это чудо! Истинное, непостижимое чудо!

Я свободна! Он умер, Аннет! Умер прямо в первую брачную ночь! Мы едва успели отужинать после венчания, слуги раздели нас и оставили одних в опочивальне. Он выпил какого-то крепкого вина со специями, чтобы, как он выразился, «разжечь кровь», шагнул к кровати, вдруг побагровел, захрипел и рухнул на ковер, как подкошенный! Апоплексический удар!

Я визжала так, что сбежался весь дом, но лекарь лишь развел руками. Аннет, я вдова! Самая молодая, самая богатая вдова во всей Империи! Ты бы видела, как перекосило лица его алчных племянников, когда вскрыли завещание – всё состояние, всё до последней копейки и бриллианта перешло ко мне, как к законной супруге! Я теперь полноправная хозяйка Кузьминок. Я выгнала его управляющего, приказала заколотить этот жуткий подвал и распустила его театральных девок на все четыре стороны (выдав каждой по золотому, я же не изверг!).

Здесь невероятно красиво! Умоляю, приезжай ко мне погостить. Я пошлю тебе навстречу лучших лошадей. Мы будем пить шампанское, примерять мои новые, сказочные сапфиры и смеяться! Жду тебя, твоя навеки любящая графиня Амалия Голицына».

Я опустила письмо на колени и разразилась истерическим, нервным смехом. Слезы выступили на глазах. Старый садист, Кощей, погубивший стольких женщин, подавился собственной похотью. И Амалия, эта трусоватая, предавшая меня птичка, сорвала самый крупный джекпот в истории восемнадцатого века.

– Ваше Сиятельство? Дурные вести? – испуганно пискнула Прасковья.

– Самые лучшие, Прасковья, – я смахнула слезы, чувствуя, как с плеч свалилась огромная тяжесть. На моих руках не было ничьей крови. Девочка спаслась сама. Вернее, ее спасло слабое сердце старого греховодника. – Готовь мое самое строгое платье. Мне предстоит разговор с Государыней.

Получить разрешение у Екатерины Великой оказалось на удивление легко.

Императрица приняла меня в своем малом кабинете. Выслушав мою просьбу навестить «безутешную» вдову, она отложила перо и долго, изучающе смотрела на меня своими пронзительными синими глазами. А затем уголки ее губ дрогнули в усмешке.

– Судьба благоволит этой пустышке Строгановой, – произнесла Екатерина, покачав головой. – Надо же, какой конфуз. Старый дурак не рассчитал свои силы. Весь двор гудит, половина Сената злорадствует, а алчные родственники обивают пороги судов. Что ж, поезжай, Аннушка. Проветрись. Посмотри, как твоя подруга справляется с внезапно свалившимся на нее золотым бременем. Но помни: через три недели я жду тебя обратно. Ты нужна мне здесь.

В ее последней фразе прозвучал металл. Я почтительно склонилась, прекрасно понимая намек: моя роль шпионки Потёмкина и фаворитки Императрицы никуда не делась. Я лишь получила короткий отпуск.

Путешествие из Петербурга в подмосковные владения Голицыных оказалось сущим адом.

Моя московская память услужливо подкидывала картинки комфортабельных «Сапсанов» и мягких кресел самолета, пока мое тело восемнадцатого века отбивало все бока в роскошной, но абсолютно не приспособленной для русской весны карете.

Стоял конец апреля. Знаменитая русская распутица вступила в свои права. Дороги превратились в непролазное, чавкающее месиво из грязи, талого снега и прошлогодней хвои. Наша тяжелая карета то и дело вязла по самые оси. Извозчики ругались на чем свет стоит, хлестали выбивающихся из сил лошадей, а мне и моим горничным порой приходилось сидеть, вцепившись в кожаные ремни, пока карета кренилась под угрожающим углом.

Пейзажи за окном навевали тоску: покосившиеся крестьянские избы, черные, голые поля, хмурое небо. Я куталась в теплую шаль, согревая ледяные пальцы о горячий кирпич, который Прасковья заботливо меняла на постоялых дворах, и думала об Александре.

Где он сейчас? В таких же снегах, в такой же грязи? Как он переносит ссылку? От мыслей о Ледяном графе сердце привычно сжималось от тоски.

Но на пятый день пути этот кошмар закончился. Мы въехали в кованые ворота имения Голицыных.

Масштаб поражал воображение. Это была не просто усадьба – это был настоящий дворец в итальянском стиле, окруженный огромным парком с каскадными прудами, которые только-только начали освобождаться ото льда. Белоснежные колонны, мраморные статуи, бесконечные аллеи и сотни, сотни вышколенных слуг в изумрудных ливреях.

Едва карета остановилась у парадного крыльца, как двери распахнулись.

– Аннет! – раздался радостный визг.

По мраморным ступеням ко мне сбежала Амалия.

Я замерла, не веря своим глазам. От той изможденной, бледной тени, которая рыдала на моем ковре, умоляя о подушке для имитации беременности, не осталось и следа.

Передо мной стояла роскошная, цветущая женщина. Она заметно поправилась – щеки налились здоровым, сочным румянцем, фигура приобрела соблазнительные, мягкие формы, которые едва сдерживал корсет. Траур она соблюдала весьма условно: на ней было невероятно элегантное платье из темно-лилового бархата с изящной черной кружевной отделкой, которое кричало о богатстве громче, чем любые бриллианты.

Она бросилась мне на шею, обдав ароматом дорогих французских духов, и расцеловала в обе щеки.

– Ты приехала! Наконец-то! Я уже велела затопить лучшие гостевые покои и приготовить трюфели! – щебетала Амалия, увлекая меня за собой в дом. – Ты так побледнела с дороги, бедная моя! Ничего, здесь мы тебя откормим! У меня теперь лучший повар, я выписала его прямо из Парижа!

Внутри усадьба ослепляла золотом, хрусталем и лепниной. Амалия порхала по залам, как истинная хозяйка, отдавая приказы направо и налево. Слуги кланялись ей в пояс, ловя каждое слово молодой вдовы с подобострастным благоговением.

Вечером, когда мы остались вдвоем в ее роскошном будуаре, распивая коллекционное шампанское из хрустальных бокалов, Амалия, скинув туфельки, забралась с ногами на софу.

– Знаешь, Аннет, – она задумчиво покрутила бокал, глядя на игру пузырьков. Ее глаза хитро блеснули. – Когда он упал и захрипел… я ведь даже не сразу позвала на помощь. Я стояла и смотрела, как он синеет. И в тот момент я поняла: Бог есть. И он явно на моей стороне.

Она весело рассмеялась – сытым, довольным смехом женщины, которая получила от этой жизни всё.

Я смотрела на нее, попивая шампанское, и понимала: дворцовая клетка навсегда изменила нас обеих. Амалия научилась быть циничной хозяйкой своего богатства. А я… я научилась ждать и плести интриги. И моя главная игра по возвращении в Петербург была еще впереди.

глава двадцать четвертая

Глава 24. Изумрудный взгляд и парижские тайны

Весна в подмосковных Кузьминках вступала в свои права с поистине русской безудержностью. Снег таял стремительно, превращая роскошный французский парк Голицыных в сеть бурлящих ручьев, а подъездные аллеи – в непролазное грязевое месиво. Мы с Амалией проводили дни в лености и неге, примеряя наряды, читая романы и наслаждаясь абсолютной, звенящей свободой, которую даровало ей вдовство. Я почти физически чувствовала, как восстанавливаются мои растрепанные нервы.

Идиллию нарушил грохот тяжелой дорожной кареты, раздавшийся однажды утром.

Мы сидели в малой гостиной за утренним шоколадом, когда двери распахнулись, и мажордом, с трудом скрывая изумление, доложил: – Граф Николай Строганов-с! Только что из Парижа изволили прибыть!

Амалия радостно взвизгнула, едва не опрокинув чашку с шоколадом. – Николя! Мой любимый кузен!

В гостиную стремительным шагом вошел мужчина. И первое, что бросилось мне в глаза, – это вопиющий, невероятный контраст между окружающей нас весенней распутицей и его безупречным видом. На нем был дорожный, но дьявольски элегантный сюртук из темно-синего английского сукна. Белоснежное кружево жабо не помялось, а волосы, не тронутые пудрой, были перехвачены щегольской бархатной лентой. От него веяло ароматом дорогого французского парфюма с нотками сандала и бергамота, который мгновенно вытеснил из комнаты запах горячего шоколада.

Но самым поразительным в его лице были глаза. Яркие, пронзительно-зеленые, как два идеально ограненных изумруда. В них плясали смешинки, ум и та самая непревзойденная светская наглость, которая либо безмерно раздражает, либо мгновенно покоряет.

– Кузина! – он с театральным вздохом опустился на одно колено перед Амалией и поцеловал ее руку. – Ты расцвела, как майская роза на могиле ненавистного супруга! Вдовство тебе к лицу.

– Ах ты, негодник! – Амалия со смехом ударила его веером по плечу. – Встань сейчас же! Откуда ты взялся? Я думала, ты пропадаешь в Версале!

Николай легко поднялся, и его изумрудный взгляд немедленно скрестился с моим. Он замер. Ироничная улыбка на его губах сменилась выражением искреннего, глубокого восхищения.

– Я пропадал в Версале ровно до тех пор, пока не осознал, что главные сокровища Европы скрыты в подмосковных снегах, – бархатным голосом произнес он, не отрывая от меня глаз. – Амалия, ты не представишь мне эту богиню?

– Это моя ближайшая подруга, княжна Анна Одоевская, любимая фрейлина Ее Величества, – с гордостью произнесла Амалия. – Аннет, это мой несносный кузен Николя. Он мот, дуэлянт и самый обаятельный лжец в Петербурге.

Николай подошел ко мне и склонился в безупречном поклоне. Когда его теплые, сухие губы коснулись моей руки сквозь тонкий шелк митенки, я почувствовала легкий, волнующий трепет.

– Ваше Сиятельство, – его голос понизился на октаву. – Сплетни о вашей красоте дошли даже до берегов Сены. Но они и наполовину не передают истины. Фиалки ваших глаз способны затмить бриллианты французской короны.

– Оставьте ваши французские комплименты для парижских кокеток, граф, – я с легкой усмешкой забрала свою руку, хотя его внимание было мне приятно. В моем прошлом мире таких мужчин называли харизматичными плейбоями. – Мы здесь, в русской глуши, предпочитаем суровую правду.

Николай расхохотался – открыто, звонко и совершенно искренне.

– Правду? Извольте! Правда в том, княжна, что дороги в нашем любезном отечестве – это изощренная пытка, придуманная дьяволом! – он всплеснул руками, поворачиваясь к Амалии. – Кузина, пока я доехал от Петербурга до твоих Кузьминок, мою карету пришлось вытаскивать из грязи трижды! В последний раз грязь доходила до брюха лошадям. Я клял всё на свете! В Европе вы садитесь в экипаж и с комфортом читаете Вольтера до самого Лиона. А здесь? Здесь нужно молиться, чтобы не утонуть в луже посреди тракта!

Амалия рассмеялась, веля слугам подать графу завтрак и вино.

Утолив первый голод, Николай откинулся на спинку кресла, изящно скрестив длинные ноги, и перешел к главной цели своего визита. Он сделал это с такой обезоруживающей, наглой грацией, что на него невозможно было злиться.

– Амалия, душа моя. Ты теперь сказочно богата, – он покрутил в пальцах хрустальный бокал. – Старый Голицын лопнул, оставив тебе золотые горы. А твой любимый кузен, напротив, потерпел сокрушительное фиаско.

– Карты? – Амалия скептически приподняла бровь.

– Карты, женщины и непреодолимая тяга к роскоши, – честно признался граф, прижав руку к сердцу. Его изумрудные глаза смотрели на кузину с мольбой провинившегося, но чертовски обаятельного мальчишки. – В Париже кредиторы грозились спустить меня с лестницы. В Петербурге меня ждут неоплаченные счета от портных. Спаси честь семьи, кузина! Одолжи мне десять тысяч рублей. Клянусь, я верну всё до копейки, как только выиграю у Орлова его арабского скакуна!

Амалия, которая месяц назад тряслась от страха перед бедностью, теперь лишь снисходительно вздохнула.

– Ты неисправим, Николя. Я дам тебе денег. Но при одном условии – ты останешься гостить у нас хотя бы на неделю. Нам с Аннет отчаянно скучно.

– Скучать в моем обществе вам не придется, клянусь шпагой! – просиял граф.

И он сдержал слово.

С появлением Николая Строганова усадьба Голицыных словно ожила. Этот блестящий аристократ привез с собой ветер дальних странствий, легкость и ту самую искрящуюся светскую беседу, по которой я незаметно для себя соскучилась. Он не был похож на тяжелого, подавляющего Потёмкина. Он не был похож на опасного, сотканного из льда и пламени Александра Куракина. Николай был подобен шампанскому – легкий, пьянящий и бьющий в голову.

Вечерами, когда мы собирались в гостиной у камина, он превращался в непревзойденного рассказчика. Я, объездившая в прошлой жизни полмира, слушала его с замиранием сердца, ведь он описывал ту Европу, которую я могла видеть лишь на старинных гравюрах.

Его рассказы напоминали театральные зарисовки:

О Версале:Он с иронией описывал роскошь французского двора, невероятные, громоздкие прически Марии Антуанетты, в которых прятались механические птички, и атмосферу бесконечного праздника, за которым уже чувствовалось дыхание надвигающейся бури.

О Берлине:Николай со смехом рассказывал о суровых прусских порядках короля Фридриха.«Представьте себе, княжна Анна, город, где солдаты маршируют с точностью часового механизма, а философы спорят до хрипоты в прокуренных трактирах. Там нет нашей русской широты души, но есть пугающий, стальной порядок».

Об Италии:Когда он говорил о Венеции, его голос становился бархатным. Он описывал карнавалы, черные лакированные гондолы, скользящие по каналам в тумане, и обжигающее солнце Тосканы.

В один из таких вечеров Амалия, утомленная долгим днем, рано ушла к себе. Мы с Николаем остались вдвоем у камина.

В комнате царил мягкий полумрак. Граф сидел напротив меня, свет пламени отражался в его невероятных, изумрудных глазах. Он смотрел на меня не отрываясь, и в его взгляде больше не было светской насмешки.

– Вы необычная женщина, Анна, – тихо произнес он, подавшись вперед. – Я повидал многих красавиц в Европе. Блистательных, умных, коварных. Но в вас есть какая-то тайна. Вы слушаете мои рассказы не с детским восторгом провинциалки, а с… узнаванием. Словно вы сами бродили по площадям Рима или пили вино в парижских бистро.

Я едва не вздрогнула. Его проницательность была пугающей, но она не несла в себе угрозы.

– Вы слишком много фантазируете, граф, – я попыталась отшутиться, отводя взгляд на огонь. – Мои путешествия ограничиваются книгами в библиотеке Зимнего дворца.

– Книги не дают глазам такого холодного, взрослого блеска, – Николай мягко накрыл мою руку своей. Его ладонь была горячей. – Я знаю, что за вами тянется шлейф интриг. Я слышал о вашем чудесном исцелении, о вашей отмененной свадьбе с Голицыным… и о графе Куракине.

Имя Александра резануло по сердцу, как осколок стекла. Я инстинктивно попыталась вырвать руку, но Николай удержал ее, поглаживая мои пальцы большим пальцем.

– Не прячьтесь, Анна. Я не враг. И я не собираюсь читать вам мораль, – его изумрудные глаза смотрели в самую мою душу, предлагая утешение и нечто большее. – Вы замерзли в этом жестоком петербургском мире. Вы играете по их правилам, выживаете. Но вы слишком молоды и слишком прекрасны, чтобы хоронить себя в ожидании опального фаворита. Позвольте мне стать вашим другом. Или… кем-то более близким.

Его близость кружила голову. Николай Строганов вызывал во мне глубокую, искреннюю симпатию. Он был умен, он не давил, он предлагал мне легкость и забытье, в которых я так отчаянно нуждалась после всех пережитых кошмаров. В моем прошлом мире такой роман на курорте считался бы идеальным способом залечить душевные раны.

Я смотрела в его глаза, цвета весенней листвы, и чувствовала, как внутри меня борется тоска по Ледяному графу и желание снова почувствовать себя беззаботной, желанной женщиной.

– Николай… – прошептала я, чувствуя, как его лицо медленно приближается к моему. От него пахло сандалом и французским вином, и этот запах обещал страсть, лишенную дворцовых интриг и смертельных опасностей.

Я не отстранилась. И когда его губы накрыли мои – мягко, но уверенно, – я закрыла глаза, позволяя себе на одно короткое мгновение забыть обо всем на свете.

глава двадцать пятая

Глава 25. Изумрудное пламя и грехи весенней ночи

Поцелуй, начавшийся как легкое, почти невесомое утешение, вспыхнул с пугающей, неконтролируемой силой.

Сначала губы Николая касались моих осторожно, словно он пробовал на вкус запретный плод, ожидая, что я отстранюсь, возмущенно вспыхну или позову служанок. Но я не отстранилась. Вся та усталость, весь тот сковывающий, липкий страх, в котором я жила последние месяцы, требовали выхода. Мне жизненно необходимо было почувствовать себя живой женщиной, а не пешкой в политической игре Екатерины.

Я ответила на поцелуй, приоткрыв губы, и услышала, как у графа сбилось дыхание.

В ту же секунду его руки, до этого мягко поглаживавшие мои ладони, властно легли мне на талию, притягивая вплотную к себе. Николай углубил поцелуй, его язык встретился с моим – горячо, жадно, со вкусом терпкого вина и дразнящей, сметающей все преграды страсти.

В отличие от Александра, в котором всегда чувствовалась сдерживаемая, темная мощь и холодный контроль, Николай был чистым огнем. Стихией, не знающей преград. От него исходила энергия молодости, азарта и парижской свободы.

– Анна... – выдохнул он мне в губы, его пальцы зарылись в мою высокую, сложную прическу, безжалостно выдергивая шпильки. Тяжелые локоны рассыпались по моим плечам. – Вы сводите меня с ума. Я хотел этого с той самой секунды, как увидел вас в гостиной.

– Тогда почему мы всё еще стоим здесь? – прошептала я, глядя в его потемневшие, безумные изумрудные глаза. В моем голосе не было ни капли жеманства восемнадцатого века. Только прямой, дерзкий вызов женщины из другого времени.

Николай замер на долю секунды, пораженный моей откровенностью, а затем на его губах расцвела хищная, торжествующая улыбка. Он подхватил меня на руки с такой легкостью, словно я ничего не весила. Мои руки сами обвились вокруг его шеи.

Мы миновали темные коридоры спящей усадьбы, как две тени. Двери моей спальни поддались бесшумно. Николай внес меня внутрь, пинком захлопнул тяжелую створку и повернул медный ключ в замке, отсекая нас от всего остального мира.

Только мы, мерцающий свет камина и нарастающее, оглушительное биение двух сердец.

Он опустил меня на огромную кровать, не разрывая поцелуя. Его губы скользнули по моей шее, обжигая кожу, заставляя меня выгнуться навстречу этой ласке. Мои пальцы впились в ткань его безупречного английского сюртука.

Я больше не хотела быть пассивной куклой. Всю свою накопившуюся ярость, всю жажду жизни я вложила в это мгновение. Я решительно расстегнула пуговицы на его камзоле, стягивая тяжелую ткань с его плеч. Николай, издав сдавленный стон, помог мне избавиться от рубашки.

Его тело было великолепным. Ни капли лишнего жира – только литые, выточенные долгими часами фехтования мышцы, гладкая горячая кожа, пахнущая сандалом. Он был красив той безупречной, породистой красотой, от которой у женщин перехватывает дыхание. И сейчас вся эта красота принадлежала мне.

– Боже, Анна... Кто вас этому научил? – прохрипел он, когда я дерзко провела ладонями по его груди, спустившись к линии талии. В его голосе смешались шок и абсолютный восторг. В Европе он привык к искушенным куртизанкам и скучающим графиням, но моя несдерживаемая, первобытная жажда была для него в новинку.

– Считайте это моим врожденным талантом, Николя, – усмехнулась я, притягивая его к себе.

Шелк моего домашнего платья с легким треском поддался его нетерпеливым пальцам. На этот раз на мне не было пыточного корсета, только тонкая батистовая сорочка. Николай покрывал поцелуями каждый сантиметр обнажающейся кожи: ключицы, ложбинку между грудей, живот. От его прикосновений по телу разбегались электрические разряды.

Это не была та глубокая, разрывающая душу на части связь, которая была у меня с Александром Куракиным. Это было нечто иное.Это была чистая, незамутненная физическая страсть.Пожар, в котором сгорали все страхи перед завтрашним днем.

Когда мы окончательно избавились от одежды, Николай навис надо мной. Его зеленые глаза в полумраке казались почти черными от желания.

– Вы – колдунья, – прошептал он по-французски, его голос вибрировал от сдерживаемой страсти. – Я приехал сюда за спасением от долгов, а нашел погибель.

– Так погибните красиво, граф, – выдохнула я, разводя колени.

Вхождение было резким, глубоким, выбивающим воздух из легких. Я вскрикнула, запрокинув голову, и впилась ногтями в его напряженную спину. Николай замер на секунду, давая мне привыкнуть к его размеру, его горячие губы нежно коснулись моего пульсирующего виска. А затем он начал двигаться.

Ритм нарастал с каждой секундой. Это был бурный, жадный танец. Николай оказался невероятно искусным любовником – он читал каждое движение моего тела, безошибочно находя те точки, от которых сознание срывалось в бездну. Я отвечала ему с такой же неистовостью. Мои стоны смешивались с его тяжелым, прерывистым дыханием. Я обхватила его бедра ногами, прижимая к себе еще плотнее, требуя большего, требуя полного слияния, которое заставило бы меня забыть обо всём на свете.

Скрип массивной кровати тонул в потрескивании поленьев. Жар наших разгоряченных, блестящих от пота тел казался невыносимым.

Я не чувствовала вины. Я не предавала Александра, потому что наша партия на шахматной доске Екатерины еще не была закончена, а мне нужна была энергия, чтобы выжить. Николай давал мне эту энергию. Он давал мне ощущение моей собственной власти над моментом.

С каждым толчком напряжение внутри меня скручивалось в тугую, звенящую пружину. Комната поплыла перед глазами.

– Аннет... – прорычал Николай, его движения стали неистовыми, лишенными всякого контроля.

Искры перед глазами вспыхнули ослепительным светом. Я закричала, вжимаясь лицом в его горячее плечо, когда сокрушительная волна оргазма накрыла меня с головой. Мое тело выгнулось дугой, содрогаясь от невероятного наслаждения. В ту же секунду Николай мощно толкнулся в последний раз и с глухим стоном излился в меня, рухнув рядом на подушки.

Мы лежали в тишине, нарушаемой лишь нашим судорожным, хриплым дыханием. Моя голова покоилась на его груди. Сердце Николая колотилось так, словно он только что пробежал марафон.

Он осторожно обнял меня, зарываясь лицом в мои спутанные волосы, и нежно поцеловал в макушку.