Текст книги "Фрейлина поневоле (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

глава тридцать вторая

Глава 32. Парижские грезы и шведские письма

Моя опасная, тонкая игра с английским посланником только начинала набирать обороты, когда петербургскую рутину разорвало совершенно неожиданное событие.

В столицу пожаловала Амалия.

Молодая, сказочно богатая вдова князя Голицына произвела при дворе настоящий фурор. От той забитой, трясущейся от страха девочки, умолявшей меня привязать к животу диванную подушку, не осталось и следа. Передо мной предстала уверенная в себе, роскошная светская львица. Траур она носила с таким немыслимым шиком – сочетая черный бархат с россыпями бриллиантов, – что половина столичных щеголей тут же потеряла голову.

Но Амалию больше не интересовали петербургские интриги. На следующий же день после прибытия она испросила личной аудиенции у Императрицы.

Екатерина Великая приняла ее благосклонно. Государыня вообще любила тех, кому сопутствовала удача, а удача Амалии была поистине феноменальной. Когда графиня Голицына, изящно присев в реверансе, попросила высочайшего дозволения отправиться в длительное путешествие по Европе, а именно – в Париж, чтобы «развеять вдовью печаль», Императрица лишь снисходительно усмехнулась.

Разрешение было дано незамедлительно. Огромные капиталы покойного Кощея теперь работали на экономику, а молодая вдова была вольна тратить их в лучших модных домах Франции.

Этим же вечером Амалия ворвалась в мои покои, благоухая свежим морозным воздухом и дорогими духами. Она щебетала о предстоящих сборах, о дорожных сундуках, о модистках, которых она заберет с собой, и о том, как мечтает увидеть Версаль.

А я стояла у окна, глядя на темные воды замерзшей Невы, и чувствовала, как мне не хватает воздуха.

Париж.

Она едет в Париж. В тот самый город, по улицам которого сейчас ходит Александр. Она сможет видеть его на балах в Версале, сможет дышать с ним одним воздухом, в то время как я заперта здесь, вынужденная плести потёмкинские интриги и завлекать в свои сети депрессивного английского лорда.

– Ах, как я тебе завидую, – слова вырвались сами собой. В них было столько искренней, неподдельной горечи, что я едва сдержала слезы.

Я подошла и крепко обняла подругу. Амалия замерла на мгновение, ее руки в черных кружевных перчатках легли мне на спину.

Она отстранилась и посмотрела мне в глаза. В ее взгляде больше не было той наивной легкомысленности. Огромное богатство и разорванные цепи брака сделали ее мудрее. Она посмотрела на мое строгое фрейлинское платье, на тени усталости под моими глазами, и уголки ее губ грустно опустились.

– Я тоже тебе завидую, Аннет, – тихо и очень серьезно ответила она.

– Мне? – я горько усмехнулась. – Чему здесь завидовать? Тому, что я каждое утро просыпаюсь с мыслью, как бы не сделать неверный шаг на этой шахматной доске?

– Тому, что ты по-настоящему живая, – Амалия подошла к своему ридикюлю, оставленному на столике. – Я получила свободу и деньги, да. Но в моей жизни нет той искры, ради которой стоит гореть. Меня окружают искатели моего приданого. А тебя… тебя окружают мужчины, которые готовы ради тебя перевернуть мир.

Она открыла сумочку и достала оттуда пухлую, перевязанную темно-зеленой шелковой лентой пачку писем.

Мое дыхание перехватило. На мгновение я решила, что она тайно привезла мне весточку от Александра. Но, приглядевшись, я увидела на плотной бумаге совершенно другой, размашистый и до боли знакомый почерк.

Амалия протянула пачку мне.

– Николя сейчас в Швеции, – пояснила она, внимательно следя за выражением моего лица. – Вынужден был спешно уехать по каким-то дипломатическим поручениям… и из-за очередных карточных долгов, разумеется. Мой кузен неисправим. Но он постоянно вспоминает о тебе, Аннет.

Мои пальцы дрогнули, когда я взяла эти письма. Плотная бумага словно обожгла кожу. Воспоминания о наших жарких, безрассудных ночах в подмосковной усадьбе мгновенно вспыхнули в памяти, затмевая петербургский холод. Запах сандала, его горячий шепот, его изумрудные глаза, в которых я тонула, пытаясь забыть свою боль.

– Он присылал их мне с оказией, просил передать тебе лично в руки, втайне от чужих глаз, – Амалия поправила накидку на плечах, готовясь к уходу. – Я не читала, не бойся. Это не мое дело. Но я видела, каким он уезжал из Кузьминок. Ты разбила сердце самому циничному повесе Европы.

Я молчала, глядя на пачку писем в своих руках. Во мне боролись два совершенно разных чувства. Одно – верность Ледяному графу, томившемуся в Париже, моя единственная истинная любовь. Другое – дикая, пульсирующая память тела, отзывающаяся на одно лишь имя Николая Строганова.

– Хочешь – прочти, – мягко сказала Амалия, останавливаясь в дверях. – А хочешь – спали в камине. Ты сама хозяйка своей судьбы, Аннет. Но не забывай: жизнь слишком коротка, чтобы отказывать себе в моментах счастья. Даже если они кажутся наваждением.

Дверь за ней закрылась.

Я осталась одна посреди гостиной. В камине весело трещали березовые поленья, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Я подошла к огню. Жар коснулся моего лица. Моя рука с зажатой в ней пачкой писем дрогнула. Уничтожить? Бросить в пламя и забыть изумрудный взгляд, как мимолетную весеннюю слабость? Сосредоточиться только на английском после и спасении Александра?

Мои пальцы медленно, словно живя собственной жизнью, потянули за темно-зеленую шелковую ленту. Узелок поддался.

«Я только посмотрю, что он пишет, – сказала я себе, вскрывая первый конверт. – Только посмотрю».

Но я знала: я лгу самой себе. Наваждение возвращалось.

глава тридцать третья

Глава 33. Исповедь повесы и весеннее солнце

Я развернула первый лист. Бумага слегка дрожала в моих руках.

Я ожидала увидеть легкий, игривый тон, свойственный графу Строганову. Дежурные комплименты, светские сплетни из Стокгольма, быть может, пару дерзких намеков на наши ночи в Кузьминках. Но с первых же строк на меня обрушилась такая лавина отчаянной, обнаженной страсти, что мне стало трудно дышать.

Его обычно безупречный, летящий почерк здесь срывался, буквы прыгали, а на некоторых страницах чернила слегка расплылись.

«Моя невозможная, моя жестокая Анна...

Я проклинаю тот день, когда переступил порог усадьбы моей кузины. Я приехал туда свободным человеком, а уехал рабом. Стокгольм невыносим. Местные красавицы кажутся мне бледными, пресными тенями после того пожара, в который вы меня бросили. Я закрываю глаза и вижу вашу кожу, чувствую ваш запах. Я пытался забыться в вине, в картах, в пустых светских интрижках – всё тщетно.

Вы отравили меня собой, Анна. Я, высмеивавший любовь во всех салонах Парижа, теперь скулю, как побитый пес, вспоминая один-единственный взгляд ваших фиалковых глаз...»

Письмо за письмом, конверт за конвертом. Это была исповедь сломленного, обезумевшего от тоски мужчины. Циничный повеса, дуэлянт и игрок, Николай Строганов, оказался влюблен. Влюблен страстно, больно и совершенно безнадежно.

Горячая слеза сорвалась с моих ресниц и капнула на плотную бумагу. Я поспешно смахнула ее тыльной стороной ладони, но за ней последовала вторая. Я плакала, сидя перед камином, оплакивая и его разбитое сердце, и свою собственную, разорванную на части душу. В этом жестоком восемнадцатом веке, где всё продавалось и покупалось, любовь оказалась самой страшной и разрушительной силой.

Резкий, требовательный стук в дверь заставил меня вздрогнуть.

Я торопливо смахнула слезы, пытаясь придать лицу привычное, холодное выражение.

– Войдите! – крикнула я.

Дверь приоткрылась, и на пороге возник дежурный лакей в расшитой золотом ливрее, держащий на серебряном подносе небольшой конверт.

– Ваше Сиятельство, послание от английского посланника, лорда Мальмсбери, – почтительно доложил он, с поклоном протягивая мне поднос. – Велено передать лично в руки и ожидать ответа.

Я взяла конверт. Строгая, безупречно белая бумага, запечатанная тяжелым красным сургучом с гербом британской короны. Внутри оказалось короткое, написанное убористым английским почерком послание на французском языке.

«Очаровательная княжна.

Смею надеяться, что вы простите мою дерзость. Весна наконец-то смилостивилась над вашим суровым городом. Солнце сегодня удивительно теплое, а лед на Неве сошел. Подарите мне счастье насладиться этим днем в вашем обществе. Согласитесь ли вы разделить со мной прогулку по набережной?Искренне ваш, Джеймс Гаррис».

Я подошла к окну и отдернула тяжелую бархатную портьеру.

Англичанин был прав. Долгая, изматывающая петербургская зима начала сдавать свои позиции. Сквозь высокие окна Зимнего дворца лились ослепительные лучи весеннего солнца. Небо над Невой было пронзительно-голубым, и в воздухе, даже сквозь оконные щели, чувствовалось то самое пьянящее, свежее дыхание настоящей весны.

Прогулка с лордом Мальмсбери. Задание Потёмкина, которое я откладывала, погрузившись в свои переживания. Англичанин сам делал шаг навстречу.

«А почему бы и нет?» – подумала я, глядя на залитую солнцем набережную.

Мне отчаянно нужно было проветрить голову. Мне нужно было вырваться из душных покоев, где призраки прошлого и настоящего рвали меня на части. И если для этого нужно очаровать депрессивного британского дипломата – я это сделаю. В конце концов, я обещала Светлейшему стать его тенью.

Я быстро подошла к своей огромной кровати, откинула тяжелое шелковое покрывало и сунула пачку писем от Николая глубоко под мягкую, взбитую перину. Там их не найдет ни одна любопытная служанка.

Я обернулась к лакею, всё еще застывшему у дверей.

– Передай милорду, что я принимаю его приглашение. Я буду готова через полчаса, – отчеканила я.

Лакей поклонился и исчез.

– Прасковья! – звонко крикнула я, чувствуя, как адреналин предстоящей политической игры вытесняет меланхолию. – Прасковья, живо ко мне!

Горничная вбежала в комнату, на ходу вытирая руки передником.

– Готовь мой новый весенний салоп! Тот, с голубой отделкой, – скомандовала я, подходя к туалетному столику и критически осматривая свое заплаканное лицо в зеркало. – И вели подать пудру. Мне предстоит прогулка по набережной. Английский лев ждет.

глава тридцать четвертая

Глава 34. Шекспировские страсти и прусский марш

Весенний Петербург был ослепителен. Яркое, по-настоящему теплое солнце отражалось в лужах на мостовой и слепило глаза. Но как всегда яркое солнце соседствовало с холодным ветром с моря.

Мы шли по Дворцовой набережной. Лорд Мальмсбери, безупречно элегантный в своем строгом светло-сером рединготе, предложил мне руку, и я оперлась на нее, чувствуя сквозь ткань плотное сукно его рукава. Мой новый весенний салоп, отороченный нежно-голубым мехом, прекрасно гармонировал с ясным небом, и я ловила на себе завистливые взгляды проезжающих в экипажах дам.

Поначалу наша беседа напоминала осторожное прощупывание почвы – типичный дипломатический танец. Но вскоре петербургский ветер, казалось, выдул из англичанина всю его официальную чопорность.

Джеймс оказался не просто умным, а потрясающе интересным собеседником. В нем не было той тяжеловесной, давящей властности Потёмкина, не было и обжигающей, разрушительной страсти Строганова. Гаррис обладал тонким, как лезвие бритвы, британским интеллектом и безупречным чувством юмора.

Разговор плавно перетек от погоды к искусству, а затем – к поэзии.

– Знаете, княжна, – Джеймс чуть замедлил шаг, глядя на сверкающие шпили Петропавловской крепости на другом берегу. – В этом городе столько золота и размаха, что порой мне не хватает нашей лондонской туманной меланхолии. И наших театров.

– Вы скучаете по Шекспиру, милорд? – с легкой улыбкой спросила я.

Гаррис удивленно вскинул брови. В России восемнадцатого века Шекспира знали мало, предпочитая легкие французские комедии или пафосные трагедии Расина.

– Вы читаете Шекспира, Анна Александровна?

–«Любовь – не кукла жалкая в руках у времени, стирающего розы на пламенных устах и на щеках…»– процитировала я по-французски 116-й сонет, благополучно всплывший в моей памяти еще из университетской программы.

Серые глаза лорда Мальмсбери расширились от неподдельного восхищения. Его сдержанная печаль мгновенно улетучилась, уступив место живому, яркому интересу.

– Вы поразительная женщина, – его голос дрогнул, утратив дипломатическую ровность. – Признаться, я готовился встретить здесь лишь красивых кукол, обученных реверансам. А встретил музу.

– Не спешите с выводами, Джеймс, – я мягко, но уверенно назвала его по имени, сокращая дистанцию. Потёмкин велел стать его тенью, и я вила эту паутину с мастерством паука. – Женщины в России могут быть куда сложнее, чем кажутся. Но расскажите мне о себе. Ваш путь в Петербург наверняка был полон интриг?

Он улыбнулся, польщенный моим вниманием. Мы продолжили неспешный шаг под крики чаек, кружащих над Невой.

Англичанин оказался на удивление словоохотлив, когда понял, что перед ним благодарная и умная слушательница. Он рассказывал о Лондоне, о политических баталиях в парламенте, а затем перешел к своим прошлым дипломатическим победам.

– До России у меня была весьма деликатная миссия при прусском дворе, – в его голосе проскользнули нотки профессиональной гордости. – Мой король, Георг III, нуждался в супруге. Выбор пал на принцессу прусского дома. Мне доверили вести предварительные переговоры, оценивать обстановку и, скажем так, готовить почву для этого союза.

Он рассказывал о дворцовых интригах, о том, как приходилось обходить острые углы в переговорах с немецкими князьями, как взвешивалось каждое слово, чтобы соблюсти интересы британской короны и не оскорбить гордость пруссаков. Я слушала его внимательно, мотая на ус каждую деталь. Этот человек был не просто послом, он был гениальным переговорщиком. И теперь он применит все свои таланты здесь, в Зимнем дворце.

Я чуть крепче сжала его локоть и, заглянув в его пепельно-серые глаза, с легким любопытством спросила:

– И как вам Берлин?

глава тридцать пятая

Глава 35. Горячий шоколад и лондонские вольнодумцы

Джеймс слегка поморщился, словно от зубной боли, услышав мой вопрос про Берлин.

– Берлин, княжна, похож на огромную, идеально вычищенную казарму, – ответил он, покачав головой. – Там всё подчинено военной дисциплине и маршу. Даже поэзию там читают так, словно отдают приказы. После прусской столицы блеск и некоторая… первобытная широта вашего Петербурга кажутся мне настоящим глотком свободы. И всё же, этот ледяной ветер с Невы не щадит никого.

Он вдруг остановился. Острый порыв ветра действительно заставил меня поежиться, несмотря на теплую меховую отделку салопа.

– Мы с вами увлеклись беседами и забыли о коварстве русской весны, – Джеймс уверенно, но очень бережно взял меня под локоть и увлек прочь от набережной, к началу Невского проспекта. – Здесь неподалеку есть превосходный кофейный дом, который держит один предприимчивый швейцарец. Там подают лучший горячий шоколад в столице. Идемте, пока вы окончательно не превратились в ледяную статую.

Я не стала возражать. Потёмкинский план работал безупречно – англичанин сам брал инициативу в свои руки.

Кофейный дом встретил нас мелодичным звоном дверного колокольчика и обволакивающей, невероятно уютной теплотой. Воздух здесь был густым, пропитанным ароматами жареных кофейных зерен, ванили, свежей выпечки и терпкого табака. Сквозь запотевшие окна весеннее солнце казалось мягким и размытым. За небольшими столиками из темного дерева сидели иностранные купцы, несколько гвардейских офицеров и солидные петербургские чиновники, ведущие неспешные беседы.

Джеймс выбрал для нас самый уединенный столик в углу, за ширмой из резного дуба. Едва мы сели, как расторопный половой принес нам две дымящиеся фарфоровые чашки с густым, ароматным горячим шоколадом на серебряном подносе.

Гаррис, сняв перчатки, обхватил свою чашку длинными, аристократичными пальцами. Он внимательно посмотрел на меня через легкую завесу пара, поднимающуюся от шоколада. В его серых глазах плескалась неподдельная, почти нежная забота – эмоция, которую так редко можно было встретить в холодных залах Зимнего дворца.

– Вы замерзли, Анна? Ваш носик покраснел, – с легкой, обезоруживающей улыбкой произнес он.

В этом простом, совершенно не дипломатическом замечании было столько человеческого тепла, что я на секунду растерялась. Он не видел во мне политическую фигуру или пешку Екатерины. Сейчас он видел замерзшую женщину.

Я рассмеялась, приложив ладони к пылающим щекам, и решительно взяла свою чашку.

– Ни капли! – бодро возразила я, отпивая обжигающий, сладкий напиток. – Это просто морозный румянец, милорд. Лучше расскажите мне про лондонские кофейни. Спорим, они совсем не похожи на эту чинную швейцарскую идиллию?

Гаррис откинулся на спинку стула, и его глаза мечтательно затуманились. Упоминание родины мгновенно сняло с него остатки официальной сдержанности. Я нащупала ту самую струну, которая делала этого гениального переговорщика уязвимым. Он тосковал по дому.

– Вы выиграли бы этот спор, княжна, – со вздохом произнес Джеймс, и на его губах заиграла ностальгическая улыбка. – Лондонские кофейни – это не место для изящных дамских бесед. Мы называем их «университетами за пенни». Вы платите один пенни за вход, получаете чашку отвратительного, горького кофе и право слушать умнейших людей Империи.

Он подался вперед, увлеченный рассказом.

– Там стоит невыносимый шум и дым от глиняных трубок. Там нет резных ширм и серебряных подносов. Но именно там бьется сердце Англии, Анна! За одним длинным деревянным столом могут сидеть лорд, газетный писака, разорившийся купец и капитан торгового судна. Они читают свежие газеты вслух, они спорят до хрипоты о налогах, о войне в колониях, о политике кабинета министров. Тори и виги готовы вцепиться друг другу в глотки прямо над кофейными чашками!

Я слушала его, не перебивая, лишь изредка кивая. В моем прошлом мире я бы назвала это свободой слова и зачатками гражданского общества. Для России восемнадцатого века, где за лишнее слово о политике Тайная канцелярия могла вырвать ноздри и отправить в Сибирь, это звучало как фантастика. И Джеймс это прекрасно понимал.

– У нас есть кофейня Ллойда у Тауэра, – продолжал он, и его голос звучал как музыка для моих шпионских ушей. Чем больше он говорит, тем больше открывается. – Там собираются страховщики и моряки. Там узнают о кораблекрушениях и новых торговых путях быстрее, чем в Адмиралтействе. А есть кофейня Уилла в Ковент-Гардене, где поэты и критики уничтожают репутации друг друга острее любых дуэльных шпаг.

– Звучит как невероятный, восхитительный хаос, – искренне заметила я.

– Это и есть хаос, – Джеймс тепло посмотрел на меня. – Хаос, в котором рождается истина. Здесь, в Петербурге, всё иначе. Ваш двор прекрасен, ваша Императрица – воистину великая женщина. Но здесь все говорят шепотом. Все оглядываются. Улыбки скрывают страх, а за комплиментами прячется яд.

Он вдруг осекся, поняв, что сболтнул лишнего послу чужой державы. Взгляд посланника на мгновение стал настороженным.

Но я не позволила ему закрыться. Я поставила свою чашку на стол и мягко накрыла его руку своей.

– Вы правы, Джеймс, – мой голос прозвучал тихо, почти интимно. – Этот город красив, но он скован льдом. И не только на Неве. Поверьте, я знаю, каково это – улыбаться, когда хочется кричать, и говорить шепотом там, где в Лондоне спорили бы в полный голос.

Серые глаза лорда Мальмсбери расширились. Моя откровенность (пусть и тщательно выверенная) пробила его броню. Он перевернул руку, переплетая свои пальцы с моими. Его ладонь была горячей.

– Я не думал, что найду понимание в самом сердце Зимнего дворца, – прошептал он, не сводя с меня глаз. – Анна... вы словно свет в этом блестящем, холодном лабиринте.

Я смотрела на него, отвечая ему мягким, обещающим взглядом.

«Я не свет, Джеймс. Я тень Потёмкина», – подумала я с холодным московским цинизмом. Но где-то в глубине души, за плотно запертыми дверями, я не могла не признать: этот умный, печальный англичанин нравился мне всё больше. Игра становилась опасной не только для него, но и для меня.

глава тридцать шестая

Глава 36. Гамбит Императрицы и лондонский туман

Спустя два дня я снова сидела за изящным столиком красного дерева в личных покоях Екатерины. За окном накрапывал весенний петербургский дождь, смывая последние островки почерневшего снега, а в камине мерно потрескивали поленья.

На доске из мореного дуба и слоновой кости разворачивалась знакомая, безмолвная баталия. Я играла черными. И, как всегда в присутствии Государыни, чувствовала себя так, словно иду по тонкому, трещащему льду.

Екатерина Алексеевна небрежно передвинула белого офицера, отсекая моему коню путь к отступлению. На ее губах играла легкая, полускрытая улыбка женщины, которая знает всё, что происходит в ее владениях. И даже немного больше.

– Твой ход, Аннушка, – мурлыкнула Императрица, откидываясь на спинку кресла. Ее пронзительные синие глаза остановились на моем лице. – Говорят, весенний воздух творит чудеса. Особенно если дышать им на набережной в компании весьма… интересного собеседника.

Я замерла, держа пальцы на резной фигурке ферзя. Мой визит в кофейный дом с Джеймсом не остался незамеченным. Впрочем, я на это и не рассчитывала. Зимний дворец – это стеклянный улей.

– Лорд Мальмсбери оказался весьма любезен, Ваше Величество, – я сделала ход ферзем, стараясь, чтобы голос звучал ровно, с легкой долей светской снисходительности. – Англичане кажутся чопорными, но Джеймс… сэр Гаррис страдает от петербургской хандры. Ему не хватает лондонских туманов и долгих бесед.

Екатерина тихо рассмеялась. В этом смехе не было веселья, лишь холодная, расчетливая оценка.

– «Джеймс», значит? – она уловила мою оговорку, которую я допустила совершенно намеренно. – Как быстро вы перешли на имена, моя дорогая. И о чем же беседуют блестящая русская фрейлина и лучший переговорщик короля Георга, укрывшись за ширмой в швейцарской кофейне? Уж не о поэзии ли?

– О Шекспире, Ваше Величество, – я посмотрела ей прямо в глаза, не моргая. Лучшая ложь – это часть правды. – И о лондонских кофейнях, где виги и тори готовы перерезать друг другу глотки из-за налогов. Лорд тоскует по дому. Его сердце уязвимо.

Императрица задумчиво постучала длинным ногтем по подлокотнику.

– Уязвимое сердце дипломата – это подарок судьбы для мудрого правителя, Анна, – произнесла она, и ее тон мгновенно изменился, став жестким и сухим. – Гаррис – лис. Он приехал сюда не стихи читать. Он прислан, чтобы втянуть Россию в войну, которая нам не нужна, и навязать союз, выгодный лишь британской короне. Он будет плести интриги, подкупать сенаторов и искать подходы к моим министрам.

Она наклонилась вперед, опираясь локтями о стол.

– Я знаю, что Светлейший князь просил тебя приглядывать за англичанином. Григорий Александрович любит сложные игры, – Екатерина произнесла имя Потёмкина с легким вздохом, в котором смешались усталость и привычная снисходительность. Она знала о задании. Конечно же, она знала. – Но я хочу, чтобы ты помнила, на чьей доске ты играешь, Одоевская.

– Моя преданность принадлежит только вам, Ваше Императорское Величество, – я почтительно склонила голову.

– Оставь, – отмахнулась она. – Преданность при дворе – валюта ненадежная. Мне нужен результат. Гаррис ищет союзников. Он будет использовать твою красоту и твой ум, чтобы подобраться ко мне и к Потёмкину. Позволь ему думать, что он добился успеха.

Екатерина взяла свою белую ладью и одним резким движением сбила моего коня с доски.

– Стань его наваждением, Анна, – холодно приказала Государыня. – Выведай, какие суммы он привез для подкупа. Узнай, кто из моих министров тайно симпатизирует Лондону. Пусть он шепчет тебе свои секреты на ушко в перерывах между вздохами. Но если я узнаю, что ты начала играть на два лагеря… или, не дай Бог, влюбилась в эти печальные серые глаза…

Она не стала договаривать. Угроза повисла в воздухе, тяжелая и неотвратимая, как лезвие топора.

– Шах, дорогая моя, – добавила она с ледяной вежливостью.

Я посмотрела на доску. Мой король был зажат в ловушку. Я снова оказалась между молотом и наковальней. Потёмкин требовал, чтобы я стала любовницей англичанина, Императрица требовала того же, но с двойным контролем. А под периной в моей спальне лежали страстные письма от Николая, пока мое сердце рвалось в Париж, к Александру.

– Я поняла вас, Матушка, – я осторожно передвинула короля, уходя от шаха, хотя позиция оставалась безнадежной. – Лорд Мальмсбери не получит от меня ничего, кроме иллюзий. А вы получите все его тайны.

Екатерина удовлетворенно кивнула.

– Вот и славно. На сегодняшнем балу не отходи от него. Пусть весь двор видит, что посланник Георга III пленен русской красотой. Это собьет спесь с французского посла, а нам даст время для маневра. Ступай.

Я поднялась, сделала идеальный, выверенный до миллиметра реверанс и покинула покои.

Выйдя в пустой коридор, я прислонилась спиной к прохладной мраморной стене и прикрыла глаза. Игра усложнялась. Джеймс Гаррис не был простаком, которого можно легко обвести вокруг пальца. Он был гением дипломатии. Чтобы вытащить из него государственные тайны Англии, мне придется подойти к нему так близко, что грань между шпионажем и изменой исчезнет вовсе.