Текст книги "Фрейлина поневоле (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

глава двадцать девятая

Глава 29. Шатер Императрицы и канцлер в очках

Шум охотничьего лагеря оглушил меня сразу же, как только я выехала из-под сени деревьев на залитую солнцем опушку. Слуги, егеря в золотых позументах, лай гончих, дым костров – всё это слилось в пеструю, суетливую карусель. Едва моя гнедая кобыла остановилась, ко мне тут же подскочил конюх, помогая спешиться, а Прасковья, заламывая руки, бросилась ко мне с причитаниями.

– Барышня! Ваше Сиятельство! Уж мы-то думали, волки вас задрали, или в болото лошадь занесла! Государыня гневаться изволили!

Я отмахнулась от горничной, поправляя сбившуюся треуголку и отряхивая амазон от налипших еловых иголок. Память о тяжелой, горячей руке Митрофана на моем колене всё еще будоражила кровь, но сейчас мне нужно было надеть маску безупречной, покорной фрейлины.

Двое гвардейцев у входа в императорский шатер почтительно расступились, пропуская меня внутрь.

После яркого осеннего солнца в шатре царил приятный, прохладный полумрак. Но назвать это сооружение «шатром» было бы преуменьшением. Это был настоящий переносной дворец. На земле лежали толстые персидские ковры, скрадывающие шаги, у стен стояли изящные походные секретеры красного дерева, а в центре на шелковых подушках восседала Екатерина Великая.

Она уже сменила амазон на более удобное, но не менее роскошное платье для отдыха. Увидев меня, Императрица отложила в сторону фарфоровую чашку с бульоном. В ее глазах промелькнуло искреннее облегчение, которое, впрочем, тут же сменилось монаршей строгостью.

Я опустилась в глубокий реверанс.

– Ваше Императорское Величество, прошу простить мою оплошность. Моя лошадь испугалась и понесла в чащу...

– Встань, Аннушка, – Государыня жестом велела мне подняться. Голос ее звучал мягко, но с той непререкаемой сталью, которую она умела включать в любой момент. – Я рада, что ты нашлась целой и невредимой. Но впредь будь благоразумнее. Опасно отдаляться и быть одной в лесу! Не заставляй меня волноваться, милая. Здесь не дворцовый парк, а дикие дебри.

– Я усвоила урок, Матушка, – смиренно опустила я глаза.

И только выпрямившись, я заметила, что мы в шатре не одни.

В глубоком кресле, чуть в стороне от Императрицы, сидел мужчина. Он совершенно не вписывался в атмосферу шумной, удалой охоты. На нем не было зеленого егерского кафтана или высоких ботфортов со шпорами. Он был одет в строгий, безукоризненный темно-коричневый камзол, застегнутый на все пуговицы.

Это был весьма упитанный, круглолицый вельможа в летах. На его носу покоились небольшие очки в тонкой золотой оправе, из-за которых на меня смотрели умные, невероятно цепкие и усталые глаза. На его коленях лежала пухлая кожаная папка, доверху набитая бумагами с сургучными печатями.

Мой мозг, натренированный на запоминание всех ключевых фигур этого века, мгновенно выдал досье.

Граф Никита Иванович Панин.

Главный дипломат Империи. Глава Иностранной коллегии. Человек, который держит в своих пухлых руках нити всех европейских заговоров и союзов. Но для меня сейчас было важно совершенно другое.

Панин был бывшим воспитателем цесаревича Павла Петровича. И самое главное – он был родным дядей братьев Куракиных.

Мое сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь. Передо мной сидел человек, который мог одним росчерком пера изменить судьбу Александра в Париже.

– Никита Иванович прибыл прямо из Петербурга с неотложными депешами, – произнесла Екатерина, заметив мой взгляд. Она слегка поморщилась, словно присутствие канцлера на охоте было ей в тягость, но государственные дела не терпели отлагательств. – Европа не дает нам спокойно поохотиться.

Граф Панин тяжело, с одышкой человека, страдающего от лишнего веса, поднялся из кресла. Он снял очки, близоруко щурясь, и вежливо кивнул мне.

– Рад видеть вас в добром здравии, княжна Одоевская. Двор только и говорит о вашем чудесном спасении от уз брака с князем Голицыным. Ваша звезда сияет ярко.

Его голос был мягким, вкрадчивым, лишенным той громовой раскатистости, которой славился Потёмкин. Но в этом тихом тоне крылась огромная, скрытая сила. Он не был любимцем Императрицы, они часто спорили, но Екатерина терпела его, потому что Панин был гениальным дипломатом.

– Благодарю вас, Ваше Сиятельство, – я присела в реверансе, лихорадочно соображая, как мне использовать эту встречу.

– Мы как раз обсуждали дела во Франции, Аннушка, – Императрица перевела взгляд на Панина. В ее голосе зазвучали холодные нотки. – Мой посланник в Париже, племянник Никиты Ивановича, присылает весьма тревожные донесения. Король Людовик слаб, а чернь на улицах становится всё наглее.

При упоминании Александра у меня перехватило дыхание. Панин, промокая круглый лоб батистовым платком, снова водрузил очки на нос.

– Мой племянник, Ваше Величество, исполняет свой долг с превеликим тщанием. Александр – блестящий аналитик. Он пишет, что французский двор танцует на пороховой бочке. Но, смею заметить, эта миссия дается ему тяжело. Парижский климат… не благоволит его здоровью.

Это была ложь. Искуснейшая, тонкая дипломатическая ложь. Панин, как родной дядя, пытался намекнуть Императрице, что ссылку Александра пора бы закончить, ссылаясь на его здоровье. Он защищал свою кровь. И Екатерина это прекрасно понимала.

– Парижский климат весьма полезен для остужения горячих голов, Никита Иванович, – жестко отрезала Государыня, откидываясь на подушки. – Пусть граф Куракин дышит воздухом Версаля и продолжает писать донесения. Это всё, граф?

Панин понял, что тема закрыта. Он почтительно склонил голову, прижимая папку с бумагами к своему объемистому животу.

– На сегодня всё, Ваше Императорское Величество. Позвольте откланяться.

Когда тучная фигура канцлера скрылась за пологом шатра, Екатерина жестом велела мне подойти ближе.

– Иди ко мне, милая. Сядь, – она указала на пуфик у своих ног. – Этот Панин невыносим. Вечно ходит с кислым лицом, вечно недоволен. Бубнит свои нотации, словно я всё еще та немецкая принцесса, приехавшая в Россию, а не Императрица.

Я опустилась на пуфик, расправляя жесткие складки амазона.

– Он лишь заботится о благе государства, Матушка, – осторожно произнесла я.

– Он заботится о своем воспитаннике, Павле, – фыркнула Екатерина, и в ее глазах мелькнула неприязнь, которую она всегда испытывала к собственному сыну. – И о своих племянниках. Спит и видит, как бы вернуть Александра из Парижа. Куракины – это кость в моем горле. Умные, преданные, но преданные не мне.

Она вздохнула и потрепала меня по щеке.

– Иди, переоденься, Аннушка. Вечером у нас бал прямо здесь, на природе. Вели подать себе шампанского. Тебе нужно прийти в себя после блужданий по лесу.

Я вышла из шатра, и осенний ветер тут же охладил мое пылающее лицо.

Дядя Александра. Канцлер Панин. Человек, который руководит внешней политикой.

Я медленно побрела к своей палатке, не обращая внимания на суету охотничьего лагеря. Мои мысли вращались вокруг этого круглолицего человека в очках. Он тоже хочет вернуть Александра. Значит, у нас одна цель. Но он связан этикетом и недоверием Императрицы, а я… я – ее любимая фрейлина и тайная шпионка Потёмкина.

Если я смогу свести эти линии воедино, если я смогу использовать влияние Панина и хитрость Светлейшего…

Я подняла голову и посмотрела на темнеющее над лесом небо. Игра становилась всё сложнее. В нее вступали настоящие тяжеловесы. Но я не собиралась отступать. Ледяной граф должен вернуться в Петербург. И я найду способ поговорить с канцлером Паниным без свидетелей. Любой ценой.

глава тридцатая

Глава 30. Старый лис и парижское пламя

Сумерки опускались на лес стремительно, окрашивая небо в густые, чернично-лиловые тона. Охотничий лагерь превратился в шумный, сверкающий огнями город: повсюду полыхали костры, слуги накрывали длинные столы прямо под открытым небом, а из шатров доносились взрывы хохота и звон бокалов.

Я шла к своей палатке, кутаясь в теплую шаль поверх зеленого амазона. Голова гудела от мыслей о канцлере Панине. Мне нужен был план, предлог, чтобы заговорить с ним наедине, не вызвав подозрений у шпионов Императрицы.

Но оказалось, что гениальный дипломат Панин уже всё продумал за меня.

Когда я приблизилась к своей палатке, раскинутой в тени старых елей, на небольшом отдалении от шумного центра лагеря, из полумрака отделилась тучная фигура.

Граф Никита Иванович Панин, всё в том же строгом коричневом камзоле, неспешно прогуливался, заложив руки за спину. Заметив меня, он остановился и вежливо приподнял треуголку. В неверном свете далеких костров стекла его очков блеснули холодным, расчетливым светом.

– Чудный вечер, не правда ли, княжна? – его вкрадчивый голос прозвучал так обыденно, словно мы встретились на аллее Летнего сада, а не в глухом лесу.

Я замерла, инстинктивно оглянувшись. Позади никого не было. Мои горничные, должно быть, еще суетились у полевой кухни, добывая мне горячую воду.

– Вечер поистине прекрасен, Ваше Сиятельство, – ответила я, делая шаг навстречу. Сердце забилось быстрее.

Панин приблизился. От него пахло дорогим нюхательным табаком и старой бумагой. Он добродушно улыбнулся, и его круглое лицо стало похоже на лицо заботливого дедушки.

– Государыня изволила упомянуть о вашем приключении. Надеюсь, вы не слишком напуганы? – он говорил достаточно громко, чтобы любой случайно проходящий мимо гвардеец или слуга услышал лишь светскую болтовню. – Говорят, ваша лошадь проявила строптивость. Арабская кровь, полагаю?

– Боюсь, что так, граф, – я подыгрывала ему, понимая, что это спектакль. – Она испугалась охотничьих рожков. Но всё обошлось.

– Лошади, как и люди, не всегда понимают, куда их ведут. Им нужен твердый, но умный всадник, – мягко произнес канцлер.

Он подошел ко мне вплотную. Его тучная фигура на мгновение заслонила меня от света костров. И в эту самую секунду, продолжая улыбаться и смотреть мне в глаза, глава Иностранной коллегии Империи продемонстрировал такую ловкость рук, которой позавидовал бы любой карточный шулер.

Его пухлая рука на мгновение скользнула к моей, и я почувствовала, как в мою ладонь лег узкий, плотный прямоугольник.

– Отдыхайте, Анна Александровна. Завтра будет новый день и новая охота, – так же громко и благодушно завершил он фразу. Слегка поклонившись, старый лис развернулся и неспешно пошел прочь, тяжело ступая по опавшей листве.

Мои пальцы судорожно сжались, пряча прямоугольник в складках тяжелой суконной юбки. Я не стала провожать его взглядом. Развернувшись, я нырнула под тяжелый полог своей палатки.

Внутри горело несколько свечей в походных канделябрах. Прасковьи еще не было.

Я бросилась к небольшому складному столику, дрожащими руками разжимая кулак. На столешницу упал узкий конверт из дорогой, плотной французской бумаги. На нем не было ни капли сургуча. Ни герба. Ни единой буквы адреса. Абсолютно чистый конверт – идеальная предосторожность на случай, если бы Панина или его курьера обыскали люди Тайной канцелярии.

Я поддела клапан конверта ногтем. Бумага поддалась легко. Внутри лежал сложенный втрое лист.

Едва я развернула его, как слезы, которые я так долго сдерживала, мгновенно затуманили зрение. Знакомый, резкий, летящий почерк. Почерк моего Ледяного графа.

«Моя Анна.

Мой дядя – осторожный человек, но он обещал, что найдет способ передать тебе эти строки прямо в руки. Если ты читаешь это, значит, старый лис сдержал слово, и ты жива и в безопасности.

Париж ослепителен. Здесь каждый день – праздник, каждый вечер – бал, на котором решаются судьбы Европы. Король Людовик благосклонен ко мне, а Мария Антуанетта находит мое общество «очаровательно суровым». Они называют меня Le Comte de Glace – Ледяной граф. Они думают, что северные снега выстудили мою кровь. Как же жестоко они ошибаются.

Этот город огней для меня мертв, Анна. Версаль кажется мне пустой, раззолоченной гробницей, потому что в нем нет тебя.

Каждую ночь, закрывая глаза, я вижу не дворцовые интриги, а твои фиалковые глаза, полные вызова и дикой, первобытной силы. Я помню запах твоих волос. Я помню тепло твоей кожи. Я помню, как ты кричала в моих руках. Эта память – единственное, что не дает мне сойти с ума в этом изысканном изгнании.

Я веду свою игру. Я плету сети, договариваюсь с министрами и делаю всё, чтобы стать настолько незаменимым для России здесь, чтобы Екатерина была вынуждена вернуть меня в Петербург для доклада. Я вернусь, моя хищница. Я вырвусь из этого бархатного плена.

Не сдавайся. Играй в их игры, улыбайся Императрице, используй моего дядю – он умен и ненавидит тех же людей, что и мы. Будь безжалостной, если это нужно для выживания.

Но оставь свое сердце мне. Потому что мое – навеки осталось в твоих руках.

Твой Александр».

Я опустилась на походную кровать, прижимая письмо к губам. Бумага пахла не французскими духами, а тем самым, едва уловимым ароматом, который сводил меня с ума: морозом и терпким мужским запахом.

Слезы текли по моим щекам, капая на темное сукно амазона. Но это были слезы не отчаяния, а невероятного, пьянящего счастья.

Он любит меня. Он помнит. Он борется.

В моей памяти невольно всплыли изумрудные глаза Николая Строганова и наши безумные, жаркие ночи в Кузьминках. Николай дал мне утешение, он позволил мне на короткое время забыть о страхе, но сейчас, держа в руках письмо Куракина, я понимала, насколько огромной была разница. То была яркая, сжигающая вспышка физической страсти. А это… это была глубокая, темная, всепоглощающая стихия. Александр был моей настоящей парой в этом жестоком веке.

Я бережно сложила письмо. Теперь всё встало на свои места. У меня появился могущественный союзник прямо под носом у Екатерины. Граф Панин не просто передал записку от влюбленного племянника. Этим жестом канцлер Империи показал, что мы с ним на одной стороне доски.

Он знал о моих чувствах к Александру. Он понимал, что я имею влияние на Императрицу и, возможно, связан с Потёмкиным. Панин предлагал мне негласный союз. И я, Алиса из двадцать первого века, с радостью приняла этот вызов.

Я спрятала узкий французский конверт на груди, под тугим корсетом, прямо у сердца. Умыла лицо холодной водой из кувшина и похлопала себя по щекам, вызывая румянец.

Вечером Императрица устраивала бал на природе. Там будут Потёмкин, Панин, там будут те, кто правит этим миром.

– Я дождусь тебя, мой Ледяной граф, – прошептала я своему отражению в маленьком дорожном зеркальце. В моих глазах больше не было слез. Там горел холодный, расчетливый московский огонь. – А пока… пока я покажу им, как играют в шахматы настоящие королевы.

Я откинула полог палатки и смело шагнула в сверкающую огнями, полную опасностей ночь.

глава тридцать первая

Глава 31. Злобный оскал Светлейшего и лондонский джентльмен.

Возвращение двора в Петербург ознаменовало начало безумного зимнего сезона. После лесной тишины и охотничьих забав Зимний дворец вновь превратился в сверкающую, кружащуюся карусель. Балы сменялись маскарадами, театральные премьеры – зваными ужинами. Танцы до упада были здесь не просто метафорой, а физической реальностью: фрейлины стирали ноги в кровь в узких атласных туфельках, но продолжали улыбаться, кружась в бесконечных менуэтах и котильонах.

Я отбывала эту повинность с ледяным равнодушием идеальной придворной куклы.

Сидя вечером перед жарким камином в своих покоях, я безжалостно швыряла в огонь надушенные записки от поклонников. Пергамент сворачивался, чернила пузырились, и чужие признания в вечной любви превращались в серый пепел. Мне был никто не нужен. Вся эта напудренная, блестящая толпа кавалеров казалась мне картонной декорацией.

Мои мысли безраздельно принадлежали Александру Куракину. Я перечитывала его письмо, спрятанное у самого сердца, и представляла, как он идет по залам Версаля. Но порой – и это злило меня до бессильных слез – в мои мысли без спроса вторгалось совершенно другое воспоминание.

Память тела оказывалась предательски сильной. Стоило мне закрыть глаза, как я чувствовала на своей коже не тяжелые, собственнические руки Александра, а горячие, скользящие ласки Николая Строганова. В ушах звучал его смех, перед глазами вспыхивали его невероятные, изумрудные глаза. Это было какое-то наваждение! Я злилась на себя, понимая, что парижские уроки страсти молодого графа оставили во мне куда более глубокий след, чем я рассчитывала.

Мои невеселые размышления были прерваны самым бесцеремонным образом.

Без доклада, без предупреждения тяжелые створки дверей распахнулись, и в малую гостиную тяжелым шагом вошел Светлейший князь Потёмкин. На нем был небрежно накинутый домашний халат поверх камзола, а единственный глаз горел лихорадочным, рабочим блеском.

– Ваша Светлость, – я поспешно поднялась, оправляя юбки, но Потёмкин лишь отмахнулся.

– Оставь эти реверансы для Государыни, Одоевская. У нас дело, – он грузно опустился в кресло, от которого пахло моим цветочным парфюмом, и мгновенно заполнил собой всё пространство комнаты. – Твой отпуск закончился. Пора отрабатывать спасение от Голицына.

Я напряглась, внутренне собираясь.

– Я готова, Ваша Светлость. Что я должна сделать?

Потёмкин достал из кармана халата золотую табакерку, щелкнул крышкой и с шумом втянул табак.

– Англичане, – коротко бросил он. – При нашем дворе появился новый посланник от Георга III. Джеймс Гаррис, лорд Мальмсбери. Умный, хитрый, как лис, и чертовски опасный дипломат. Ему поручено втянуть Россию в союз с Англией. Мне нужно знать каждый его шаг, каждое слово, сказанное им в кулуарах.

– Вы хотите, чтобы я шпионила за послом великой державы? – уточнила я, понимая масштаб ставки.

– Я хочу, чтобы ты стала его тенью, – рокочущий голос Светлейшего стал тише и оттого еще более угрожающим. – Гаррис оставил свою семью в Лондоне. Ему здесь одиноко. Петербургский климат суров, а лорду отчаянно не хватает… женского тепла. Утешения.

Я замерла, вглядываясь в массивное лицо Потёмкина.

– Мне стать его любовницей? – вопрос прозвучал резко, без тени светского жеманства. Я была Алисой из двадцать первого века, и привыкла называть вещи своими именами.

– А почему бы и нет? – губы Потёмкина растянулись, и эта улыбка была похожа на откровенный, злобный оскал хищника, почуявшего кровь. – Ты красива, умна, в тебе есть та самая искра, которая сводит мужчин с ума. Англичанин клюнет. А когда он окажется в твоей постели, он расскажет тебе то, чего никогда не напишет в официальных депешах.

Он тяжело поднялся, давая понять, что разговор окончен.

– Завтра Большой бал в Тронном зале. Он будет там. Не подведи меня, Анна. Иначе твой опальный граф так и сгниет в своем Версале.

На следующий вечер Зимний дворец сиял тысячами восковых свечей. Музыка гремела, заглушая шелест шелков и звон бриллиантов.

Я выбрала для этого вечера платье цвета грозового неба – глубокого, насыщенного серо-синего оттенка. Оно было элегантным, строгим, но с безупречно глубоким вырезом, притягивающим взгляд. Я должна была стать идеальной наживкой.

Я обошла зал дважды, прежде чем заметила его.

Сэр Джеймс Гаррис, лорд Мальмсбери, стоял у колонны, чуть в стороне от шумной толпы царедворцев. Потёмкин был прав: этот человек разительно отличался от местных вельмож. Ему было на вид около тридцати лет. Стройный, подтянутый, с безупречной осанкой. В отличие от большинства кавалеров, носивших напудренные парики, его собственные темные волосы были лишь слегка припудрены. Лицо без усов, тщательно и гладко выбрито, с тонкими, аристократичными чертами.

Но главным были его глаза. Пронзительно-серые, холодные и… бесконечно печальные. В них читался тот самый лондонский сплин и тоска человека, оказавшегося в чужой, варварской (по меркам англичан) стране.

Я сделала глубокий вдох, натянула на лицо легкую, загадочную полуулыбку и направилась прямо к нему.

– Вы кажетесь отстраненным от этого праздника жизни, милорд, – произнесла я по-французски, поравнявшись с ним. – Неужели русские балы навевают на вас тоску?

Англичанин вздрогнул от неожиданности и повернулся ко мне. В его серых глазах промелькнуло искреннее удивление – фрейлины редко подходили к иностранным дипломатам первыми.

– О нет, мадемуазель. Балы здесь великолепны, – он ответил на безукоризненном французском, слегка поклонившись. – Просто… порой блеск этого дворца ослепляет настолько, что хочется немного тишины.

– Тишина в Зимнем дворце – самая дорогая и редкая роскошь, – я раскрыла веер, грациозно обмахиваясь. – Позвольте представиться. Анна Одоевская, фрейлина Ее Величества.

– Джеймс Гаррис. Для меня огромная честь, княжна, – он скользнул по мне быстрым, оценивающим взглядом, и я заметила, как в его печальных глазах внезапно вспыхнул огонек живого мужского интереса.

Зазвучали первые аккорды котильона.

– Вы позволите, милорд? – я сама протянула ему руку, нарушая все мыслимые правила этикета. Вызов был брошен открыто.

Удивление на лице Гарриса сменилось легкой, заинтригованной улыбкой.

– С величайшим удовольствием, Анна Александровна.

Он взял мою руку. Его прикосновение было сухим, прохладным и очень уверенным. Мы вышли в центр зала.

В танце лорд Мальмсбери вел безупречно. Мы двигались в такт музыке, и между фигурами котильона беседа завязалась на удивление легко. Он не был похож на местных напыщенных вельмож – у него был острый, британский ум, тонкое чувство юмора и та самая элегантная сдержанность, за которой угадывалась глубокая натура.

– Вы удивляете меня, княжна, – тихо произнес он, когда нас свела очередная фигура танца. – Я ожидал встретить при русском дворе интриги и политику, но не ожидал встретить столь… очаровательную и смелую собеседницу.

– Боюсь, вы еще плохо знаете русский двор, милорд, – я посмотрела прямо в его серые глаза, позволяя обещанию скользнуть в моем взгляде. – Здесь всё не то, чем кажется на первый взгляд.

Танец закончился, но он не спешил отпускать мою руку. Одинокий, печальный английский посланник был заинтригован. Капкан Светлейшего князя Потёмкина сработал безупречно, и теперь мне предстояло сыграть самую опасную партию в моей жизни.