Текст книги "Фрейлина поневоле (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

глава пятьдесят восьмая

Глава 58. Скрипка Пирра и книжные батальоны

Весна 1778 года смела с дворцовой шахматной доски Семена Зорича так же легко, как горничная сметает пыль с каминной полки. Его неуемный карточный азарт и попытки играть в собственную политику быстро надоели Императрице, а Светлейший князь Потёмкин, всегда державший руку на пульсе царской спальни, не стал медлить с заменой.

На небосводе императорского двора взошла новая звезда. Новый фаворит – Иван Николаевич Римский-Корсаков.

Когда этот двадцатичетырехлетний гвардейский офицер впервые предстал перед двором в качестве официального фаворита, даже самые ядовитые сплетницы Зимнего дворца на мгновение замолкли. Римский-Корсаков был ослепительно, божественно красив. Высокий, статный, с античными, правильными чертами лица и обжигающе-черными глазами, он казался сошедшим с полотен мастеров Возрождения.

Государыня потеряла голову. Екатерина, всегда ценившая мужскую красоту, на этот раз, казалось, была совершенно очарована. Она с умилением называла его «Пирром, царем Эпирским», утверждая, что его фигуру следовало бы брать как модель всем скульпторам и живописцам.

Но главным оружием нового фаворита были не только его внешние данные. Иван Николаевич обладал прекрасным голосом и виртуозно играл на скрипке. Теперь вечера в Малом Эрмитаже превратились в бесконечные музыкальные салоны. Римский-Корсаков брал в руки смычок, и Императрица, забыв о государственных делах, млела, слушая нежные переливы итальянских сонат. По ее собственному признанию, его игрой заслушивались «не только люди, но и животные».

Я же, наблюдая за этим из-за мраморных колонн, чувствовала лишь глубокое облегчение. Мой прагматичный ум Алисы из двадцать первого века мгновенно оценил расстановку сил.

Римский-Корсаков был добр, красив, но… умом совершенно не блистал. В отличие от умного Завадовского или амбициозного Зорича, он не лез в государственные бумаги, не интересовался внешней политикой и был абсолютно безопасен как для Потёмкина, так и для моих шпионских интриг с лордом Гаррисом.

Отсутствие глубокого образования у «Пирра» быстро стало поводом для тихих, язвительных насмешек среди фрейлин. По дворцу молниеносно разлетелся анекдот, который заставил меня смеяться до слез. Желая соответствовать интеллектуальным запросам своей просвещенной Государыни, красавец решил собрать собственную библиотеку. Он вызвал к себе известного петербургского книгопродавца и отдал ему гениальный в своей простоте приказ: «Мне нужны книги, много книг! Поставьте большие фолианты вниз, а те, что поменьше – наверх, словно это батальоны на параде! А что там внутри написано – мне без разницы».

Этот человек жил в мире шелковых камзолов, скрипичных струн и зеркальных отражений. Он был идеальной, красивой игрушкой в руках стареющей Императрицы.

И пока Екатерина упивалась музыкальными талантами своего молодого Пирра, а Потёмкин спокойно вершил судьбы Европы, я могла без оглядки заниматься собственным будущим. Письма в лондонские банки через дипломатическую почту Джеймса уходили регулярно, мои крымские земли дожидались своего часа, а доверие великой княгини Марии Федоровны служило мне надежным щитом от гнева цесаревича.

Глядя на то, как Иван Римский-Корсаков изящно взмахивает смычком под восторженным взглядом Матушки-Императрицы, я лишь поудобнее перехватила свой хрустальный бокал с шампанским. Пусть музыка играет. Моя личная симфония выживания звучала куда более уверенно и безупречно.

глава пятьдесят девятая

Глава 59. Французские фижмы и ласковая гадюка

Лето 1778 года окончательно растопило лед на Неве и принесло разрешение парижских тревог моей ветреной подруги. В уединении подмосковного имения Голицыных Амалия благополучно разрешилась от бремени, родив прелестную и здоровую девочку. Тайну маскарадного «Пьеро» мы похоронили глубоко в землю, а новорожденную малышку маменька, графиня Строганова, укрыла в надежной тишине загородного гнезда, подальше от ядовитых столичных языков.

Но едва первый испуг прошел, а тело вернуло былую девичью стройность, Амалия смертельно заскучала в деревенской глуши. Миллионы покойного Кощея-Голицына жгли ей карманы, а блеск петербургских балов, шелест шелков и суета придворной жизни манили ее с неодолимой силой. К тому же парижские модистки снабдили ее нарядами по последней версальской моде, которыми ей отчаянно хотелось похвастаться.

Амалия прислала мне слезное письмо, умоляя выхлопотать для нее высочайшее прощение и разрешение вернуться ко двору.

Пользуясь своим особым статусом и недавним успехом в Гатчине, я выбрала идеальный момент. Вечером, когда Екатерина II пребывала в превосходном расположении духа после очередного музыкального пассажа своего обожаемого «Пирра» – Римского-Корсакова, я опустилась в реверансе перед ее креслом.

– Матушка, – тихо произнесла я, симулируя искреннее огорчение. – Моя бедная подруга, графиня Голицына, совсем исчахла в деревенской глуши. Покаяние ее искренне, а скорбь по утерянному версальскому блеску подрывает ее слабое здоровье. Позвольте ей вернуться к вашим стопам.

Екатерина, лениво обмахиваясь веером и не сводя глаз с безупречного профиля Корсакова, тихо рассмеялась.

– Пусть возвращается твоя ветреница, Аннушка, – милостиво кивнула Государыня. – Я не держу зла на глупых баб. Но передай ей: если она привезет из своего Парижа не только новые фасоны шляпок, но и революционную заразу вольнодумства – лично отправлю обратно в Тамбов.

Уже через неделю Амалия торжественно въехала в Петербург. На первом же вечернем приеме она блистала, затянув талию в корсет до невозможного и щеголяя в роскошном шелковом платье фасона«robe à la française». Свет принял молодую, сказочно богатую вдову с распростертыми объятиями, сочтя ее недавнее затворничество лишь признаком изысканной траурной меланхолии.

Но стоило мне облегченно вздохнуть, решив эту проблему, как на моем собственном horizons внезапно сгустились новые, куда более плотные и зловещие тучи.

На меня обратила взор женщина, чьего внимания при дворе одновременно жаждали и до смерти боялись. Графиня Прасковья Александровна Брюс.

Сестра фельдмаршала Румянцева и давняя, самая доверенная подруга Государыни, графиня Брюс была некоронованной королевой закулисья Зимнего дворца. Именно она знала обо всех тайнах императорской спальни, именно через ее руки проходили все будущие фавориты. В кулуарах ее со страхом и трепетом именовали«l'Éprouveuse»– «испытательницей», намекая на то, что прежде чем молодой красавец попадал в покои Екатерины, Прасковья Александровна лично проверяла его мужские достоинства и манеры.

И вот эта могущественная, циничная дама внезапно воспылала ко мне, скромной княжне Одоевской, невероятным дружеским участием.

Всё началось на утреннем выходе Императрицы. Графиня Брюс, облаченная в тяжелое бархатное платье, грациозно отделилась от круга старших статс-дам и подошла прямо ко мне.

– Одоевская, душа моя, – ее голос, вкрадчивый и мягкий, как кошачья лапа, заставил мои внутренние радары шпионки взвыть от тревоги. – Я так много слышала о вашем благонравии и неоценимой помощи, которую вы оказали молодой великой княгине в Гатчине. Вы сущий ангел.

Она взяла меня под руку, увлекая на прогулку по галерее, расточала изысканные комплименты моей прическе, моему вкусу, а на следующий день прислала в мои покои роскошный подарок – золотой флакон для нюхательной соли, украшенный редкими изумрудами. Брюс искала моего общества, садилась рядом за ужином, звала на интимный чай в свои личные покои и заговорщицки шепталась, словно мы были давними подругами.

Я пребывала в глубоком, леденящем недоумении.

Мой прагматичный разум Алисы из двадцать первого века отказывался верить в эту внезапную женскую солидарность. При дворе Екатерины II никто и никогда не делал ничего просто так. Ласковый оскал придворной гадюки такого ранга мог означать только одно: меня втягивают в какую-то крупную, смертельно опасную игру.

Я не ждала от этой внезапной привязанности ничего хорошего. Сидя в ее покоях и пригубливая китайский чай, я вежливо улыбалась, кивала, но мысленно лихорадочно просчитывала варианты.

Чего хочет эта женщина?

Выведать через меня интимные секреты Павла и Марии Федоровны, которые я привезла из Гатчины, чтобы использовать их против цесаревича? Или ее интересуют мои частые визиты в особняк английского посла, и Тайная канцелярия решила подобраться к Джеймсу моим путем?

А может быть… я бросила мимолетный взгляд в окно, где по двору как раз прогуливался ослепительный красавец Иван Римский-Корсаков. Стареющая «испытательница» сама положила глаз на нового молодого фаворита Государыни и ищет молодую, хитрую сообщницу, чтобы провернуть интригу за спиной у Екатерины?

Я знала историю. Я помнила, что именно тайный роман графини Брюс с Римским-Корсаковым в будущем послужит причиной их сокрушительного падения и яростного гнева Императрицы. Если Прасковья уже начала плести свои любовные сети вокруг скрипача-«Пирра», то мое присутствие рядом нужно ей как ширма.

«Ну уж нет, миледи, – подумала я, безупречно улыбаясь графине в ответ на ее очередную любезность. – В вашу постельную интригу, которая закончится Сибирью и опалой, вы меня не втянете».

Я принимала изумруды, пила чай и послушно кивала, но внутри меня звенела натянутая тетива. Шахматная партия становилась слишком запутанной: с одной стороны меня ждал недоверчивый Джеймс с лондонскими векселями, с другой – злобный Павел, на юге зрела война, куда ускакал Николай, а прямо передо мной сидела главная интриганка империи, примеряя на меня роль своей новой пешки. Ступать по этому паркету нужно было еще осторожнее – один неверный шаг, и меня раздавят, даже не заметив.

глава шестидесятая

Глава 60. Летняя летаргия и памятники эпохи

Лето 1778 года выдалось в Петербурге на редкость знойным, удушливым и тягучим. Спасаясь от столичной пыли и тяжелого, гнилостного запаха пересыхающих каналов, императорский двор в полном составе переехал в Петергоф.

Но если Финский залив и дарил легкую прохладу, то придворный этикет оставался неумолим. В эту безумную жару наши роскошные многослойные платья на тяжелых фижмах, тугие корсеты, затягивающие ребра до хруста, и огромные напудренные парики на головах превратились в изощренные орудия пытки. Стоило выйти на солнце, как пудра на волосах от пота превращалась в липкую пасту, а тяжелый шелк и парча душили не хуже палача.

Из-за этого знойного марева придворные интриги сами собой затихли. У великих стратегов просто не было сил плести заговоры: даже всесильный Потёмкин реже вызывал меня в свой кабинет, предпочитая лениво пить ледяной квас на террасе, а графиня Брюс временно ослабила свою удушающую хватку, утомленная зноем. Главный красавец двора Иван Римский-Корсаков продолжал вяло пиликать на скрипке в прохладных галереях, но общий темп жизни замедлился до предела.

Мы с Амалией целыми днями прятались под сенью вековых деревьев Нижнего парка, лениво обмахиваясь веерами и обсуждая те немногие новости, которые еще способны были расшевелить засыпающее от жары общество.

– Ты слышала, Аннет? – Амалия пригубила ледяной оршад из хрустального бокала. – Парижский бунтарь Фальконе окончательно покинул Россию. Сбежал, не дождавшись даже отливки своего монумента!

Я кивнула, лениво глядя на играющие струи фонтанов. Эта новость была у всех на устах. Французский скульптор Этьен Морис Фальконе к этому периоду полностью закончил огромную гипсовую модель знаменитого монумента Петру I, который в моем двадцать первом веке все будут знать как «Медный всадник». Но характер у мастера был не сахар: он вдрызг разошелся во взглядах с заказчиками, особенно со старым занудой Бецким, устал от бесконечных придирок и, хлопнув дверью, уехал из Петербурга.

– Жаль его, – вздохнула Амалия. – Но говорят, голову самого Петра он так и не смог вылепить. Сколько раз ни переделывал, Государыне всё не нравилось.

– Зато его ученица, Мари-Анн Колло, оказалась гением, – отозвалась я, вспоминая уроки истории. – Ее вариант головы императора Екатерина утвердила с первого раза. Девчонка утерла нос своему учителю.

– Женщины всегда тоньше чувствуют величие, – усмехнулась подруга.

Вторым важным событием, которое живо обсуждали в Петергофе, стало обустройство личной жизни цесаревича Павла и Марии Федоровны после рождения их первенца, маленького Александра. Государыня, пребывая в неописуемом восторге от появления внука, решила сделать снохе и сыну поистине царский подарок.

В Павловске, тихом и живописном пригороде недалеко от Петербурга, был спешно возведен небольшой деревянный дворец, получивший изящное название Мариенталь – «Долина Марии». Екатерина подарила его молодой чете, чтобы они могли хоть ненадолго укрыться от строгого гатчинского устава.

Мария Федоровна прислала мне из Мариенталя восторженное письмо. Она души не чаяла в этом скромном деревянном уютном гнездышке, где пахло свежей сосной, а не ружейным порохом. Для нее это была личная победа, а для меня – еще один повод порадоваться, что мой «щит» в лице великой княгини обустраивает собственную крепость. Павел, правда, умудрился и там разбить крошечный плац, но деревянные стены Мариенталя всё же смягчали его буйный нрав.

А 5 июля 1778 года весь двор на день покинул прохладный Петергоф и отправился в Санкт-Петербург на торжественное событие. На Каменном острове была официально освящена каменная церковь Рождества Иоанна Предтечи, построенная по проекту Юрия Фельтена.

Мы стояли в прохладном, строгом полумраке нового храма, выдержанного в необычном для России готическом стиле. Стрельчатые окна, высокие своды, запах ладана и воска… Екатерина II и цесаревич Павел стояли рядом во время службы, и на мгновение между ними воцарился хрупкий, почти нереальный мир, скрепленный рождением маленького Александра.

Я молилась в этой прохладе, глядя на мерцающие иконы. Мой мозг из двадцать первого века фиксировал, как на моих глазах строится, освящается и отливается в бронзе история великой страны. Наводнение ушло, оставив шрамы, город обновлялся, Фальконе уезжал, оставляя шедевры, а церкви взмывали в небо.

Жара постепенно спадала, уступая место вечерней прохладе. Летняя летаргия подходила к концу. Я знала, что с первыми осенними ветрами колеса интриг закрутятся с новой, пугающей силой. Джеймс Гаррис уже подготовил для меня первые бумаги для лондонских сейфов, Николай Строганов слал короткие весточки с южных границ, где пахло скорой войной, а графиня Брюс явно собиралась нанести свой решающий удар. Но пока, под сводами готической церкви на Каменном острове, я наслаждалась этой минутой покоя. Я была готова к осени.

глава шестдесят первая

Глава 61. Сентябрьские рожки и лесные тайны

Сентябрь ворвался в окрестности Петербурга резким, бодрящим холодом, сметя остатки летней летаргии. Императорский двор, скинув тяжелые парчовые наряды, переоделся в элегантные бархатные амазонки и высокие сапоги. Наступила пора осенней охоты – любимой забавы аристократии, где под лай гончих и звуки медных рожков плелись самые изощренные интриги.

Мы выехали в леса под Царским Селом. Утро выдалось звонким, прозрачным, с легкой изморозью на пожелтевшей траве. Я сидела в седле, лениво перебирая поводья своей гнедой кобылы, и наблюдала за суетой. Свора собак рвалась с поводок, адъютанты гарцевали перед дамами, а дворцовая челядь суетливо проверяла подпруги и ружья.

Именно тогда, скользнув взглядом по толпе одетых в зеленые кафтаны псарей и егерей, я вдруг замерла.

Среди суетящихся слуг стоял он. Егерь Митрофан.

Он ничуть не изменился с прошлого года. Тот же разворот широких, литых плеч, грубые, обветренные черты лица, жесткая щетина и этот абсолютно невозможный для простолюдина взгляд – цепкий, тяжелый, по-звериному прямой. Он не кланялся подобострастно проезжающим мимо вельможам. Он стоял, небрежно опираясь на длинное копье, и смотрел прямо на меня.

В его темных глазах на мгновение вспыхнуло опасное, горячее узнавание.

Мое сердце предательски екнуло, но лицо осталось бесстрастной, идеальной маской. Я, княжна Одоевская, доверенное лицо Императрицы и владелица крымских угодий, высокомерно вскинула подбородок и мазнула по нему равнодушным взглядом, словно он был пустым местом, грязным пятном на фоне осеннего леса. Митрофан едва заметно усмехнулся, опустил глаза и растворился в толпе егерей.

– Аннет, на кого ты так смотришь? – голос Амалии вырвал меня из оцепенения.

Подруга подъехала ко мне на белоснежной лошади. На ней была роскошная темно-синяя амазонка, идеально подчеркивающая талию, и маленькая треуголка с кокетливым пером.

– Ни на кого, дорогая, – я грациозно поправила перчатки. – Просто проверяю, хорошо ли эти бездельники затянули подпруги.

Когда основная кавалькада во главе со Светлейшим князем Потёмкиным с гиканьем и лаем умчалась в чащу за поднятым оленем, мы с Амалией благоразумно отстали. Наш эскорт держался на почтительном расстоянии, позволяя нам ехать шагом по широкой, усыпанной золотыми листьями просеке и наслаждаться тишиной.

– Знаешь, – нарушила я молчание, лукаво покосившись на подругу, – а ведь я только что видела призрака из своего прошлого.

Амалия мгновенно оживилась. Ее глаза, жадные до любых сплетен, загорелись.

– Призрака? Только не говори мне, что твой Ледяной граф тайно вернулся из Парижа!

– Бери ниже, Амалия. Гораздо ниже, – я тихо рассмеялась. – Видела вон того здоровенного егеря с темными волосами и наглым взглядом? Его зовут Митрофан.

Амалия удивленно захлопала накрашенными ресницами. – Егерь? Аннет, при чем тут какой-то мужик в зеленом кафтане?

– При том, моя милая графиня, что прошлой осенью, на такой же охоте, я обязана ему… весьма сильными впечатлениями, – я чуть наклонилась к ней, переходя на заговорщицкий шепот. – Помнишь день, когда я якобы заблудилась и отстала от свиты?

– Конечно, помню! Мы тогда места себе не находили, думали, тебя волки съели.

– Моя лошадь тогда понесла. Я оказалась в самой чаще, ветка сбила с меня шляпу, волосы растрепались, я едва держалась в седле. И тут из кустов выскочил он. Митрофан. Он перехватил узду голыми руками, осадил обезумевшую лошадь так, что она на дыбы встала. А потом…

Я сделала театральную паузу. Амалия подалась вперед, едва не вывалившись из седла.

– Что «потом», Аннет?! Не томи!

– Потом он снял меня с седла. Но он смотрел на меня не как на фрейлину Ее Величества, Амалия. В этом лесу, вдали от дворца, эти сословные границы исчезают. Он смотрел на меня, как голодный волк на добычу. В нем была такая дикая, первобытная мужская сила, какой не найдешь ни в одном из наших напудренных кавалеров. Мы стояли вплотную. Я чувствовала запах хвои, кожи и пота, исходивший от него. И знаешь, что он сделал? Он не стал кланяться. Он прижал меня спиной к дереву и поцеловал.

Амалия ахнула, прикрыв рот ладонью в перчатке. —Mon Dieu!Крепостной егерь?! Поцеловал княжну?!

– Грубо, жадно и так, что у меня искры из глаз посыпались, – с легкой, порочной улыбкой призналась я, вспоминая ту короткую вспышку адреналина. – И самое ужасное, Амалия… я не закричала. Я позволила ему это. На одну, бесконечно долгую минуту я забыла обо всем на свете. А когда вдали послышался лай собак, он просто отстранился, посадил меня в седло, хлестнул лошадь и исчез в кустах, как леший.

Амалия смотрела на меня огромными, круглыми глазами. Вся ее парижская томность испарилась без следа.

– Ну ты и лицемерка, Анна Одоевская! – наконец выдохнула она, разразившись звонким, заливистым смехом. – И эта женщина читала мне морали про маскарад в Версале и незнакомца в маске Пьеро?! Да ты сама грешница похуже моего! Связаться с дикарем в лесу!

– Я с ним не связывалась, это был просто минутный порыв, – рассмеялась я в ответ, чувствуя невероятную легкость от этого признания. – Но согласись, иногда полезно сбросить с себя всю эту дворцовую позолоту и вспомнить, что мы просто живые люди из плоти и крови.

Мы ехали по осеннему лесу, смеясь до слез, словно две девчонки, сбежавшие с урока. И где-то там, за деревьями, мелькал зеленый кафтан егеря Митрофана – моего маленького, грубого секрета, напоминающего о том, что под шелками и корсетами в этом веке скрывались самые настоящие, неприрученные страсти.

глава шестьдесят вторая

Глава 62. Слухи на конюшне и сладкое наваждение

Осенняя охота отгремела, оставив после себя ворох светских сплетен, горы подстреленной дичи и странный, тревожный след в моей душе.

Выдуманная история о поцелуе егеря Митрофана в лесу, которую я так залихватски преподнесла Амалии ради забавы, сыграла со мной злую шутку. Наш разум – коварный режиссер. Стоило мне один раз облечь эту мимолетную прошлогоднюю фантазию в слова, как она обрела плоть и кровь. Теперь я вспоминала этот мнимый поцелуй то и дело: и за утренним туалетом, когда Прасковья расчесывала мои волосы, и во время скучных докладов в Эрмитаже, и даже ночью, когда за окнами шумел холодный петербургский дождь. В моих мыслях этот дикарь в зеленом кафтане прижимал меня к шероховатой коре дуба, его жесткая щетина колола мне губы, а отголосок этого адреналина заставлял сердце биться чаще.

Я, Алиса из двадцать первого века, прекрасно понимала: это был чистой воды психологический перенос. Мне, зажатой в тиски между шпионскими обязательствами перед Потёмкиным, холодным предательством Куракина и приторной нежностью Джеймса Гарриса, отчаянно требовалось что-то первобытное, простое и опасное. Митрофан стал моим запретным плодом.

В конце концов, прагматизм победил замешательство. Если этот человек вызывает у меня столько мыслей, я должна знать, кто он такой на самом деле. В моем шпионском арсенале не должно быть белых пятен.

Вечером, когда Зимний дворец погрузился в сон, я вызвала к себе Прасковью. Горничная вошла тихо, поправляя кружевной чепец, и преданно уставилась на меня своими круглыми глазами. За месяцы службы она доказала свою абсолютную верность: золото, которым я ее осыпала после карточных выигрышей, сделало ее моей личной Тайной канцелярией.

– Паша, – тихо произнесла я, откладывая в сторону французский роман в сафьяновом переплете. – Мне нужно, чтобы ты кое-что разузнала. Но так, чтобы ни одна живая душа при дворе, особенно соглядатаи Светлейшего князя, об этом не проведала. Скрытно, понимаешь?

– Понимаю, барышня, – испуганно, но решительно зашептала Прасковья, прижимая руки к фартуку. – Кого прикажете выведать?

– Среди дворцовых егерей и псарей есть один человек. Зовут Митрофаном. Высокий, широкоплечий, черноволосый. Узнай, чей он крепостной, откуда взялся при дворе, чем дышит, с кем водится и нет ли за ним каких грешков. Только упаси тебя Бог спрашивать напрямую у старших егерей.

Прасковья хитро прищурилась, мгновенно сообразив, как завертеть это дело. У крепостных девок были свои, невидимые для господ каналы связи.

– Всё сделаю в лучшем виде, Аннушка, – ласково мурлыкнула она. – У меня племянник на императорской конюшне подмастерьем служит, а кума на кухне для челяди кашеварит. Завтра же вечерком зайду к ним на чарку сбитня, поспрашиваю невзначай, словно к слову пришлось. Никто и не подумает, что это от вас ниточка тянется.

– Вот и умница, – я протянула ей тяжелую серебряную монету. – Купи племяннику гостинцев. И помни: язык за зубами – целее голова.

Прасковья спрятала монету в карман, поклонилась и бесшумно выскользнула из спальни.

Я осталась одна. За окном раскачивались темные ветви деревьев, а в камине догорали угли. Я снова откинулась на подушки, чувствуя, как на губах расползается грешная, тайная улыбка. Завтра я узнаю подлинное имя своего лесного наваждения. Игра становилась всё более пикантной, и, похоже, на моей личной шахматной доске вот-вот должна была появиться фигура, которой не было ни в одном историческом учебнике будущего.