Текст книги "Фрейлина поневоле (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

глава двадцатая

Глава 20. Гром среди ясного неба и падение Кощея

Утро тянулось бесконечно долго. Я позволила Прасковье нарядить меня в одно из лучших платьев – глубокого винного цвета, без единого кружева, строгое и опасное. Волосы были уложены в высокую прическу, но без лишней пудры. Я смотрела в зеркало и видела перед собой солдата, который готовится к своему главному сражению.

Мои родители сидели в малой гостиной, тихо переговариваясь о предстоящей свадьбе. Матушка перебирала образцы тканей для подвенечного наряда, которые утром прислали от Голицына. Каждый ее восторженный вздох отдавался в моей голове звоном натянутой струны. Они не знали, что сегодня их спаситель превратится в прах, а их дочь пройдет по самому краю пропасти.

Ближе к полудню весь двор собрался в Большой галерее. Императрица изволила принимать иностранных послов, и присутствие фрейлин было обязательным.

Я стояла у мраморной колонны, вцепившись пальцами в веер. Воздух казался спертым, несмотря на высокие потолки.

Неподалеку, в окружении стайки льстивых царедворцев, восседал князь Семен Петрович Голицын. Сегодня он выглядел особенно мерзко. На нем был камзол из золотой парчи, а на шее сверкал орден. Он громко, так чтобы слышали все вокруг, распинался о том, как облагодетельствовал нищую сироту Одоевскую, и как собирается увезти меня в свое подмосковное имение сразу после венчания, чтобы «научить юную жену истинному благочестию».

Я смотрела на его водянистые, мертвые глаза и вспоминала рассказ Амалии о подвалах и кнутах. Меня замутило, но я заставила себя держать спину прямо.

«Где же Вы, Ваша Светлость?»– мысленно кричала я, бросая отчаянные взгляды на массивные дубовые двери.

Екатерина Великая, величественная и спокойная, беседовала с австрийским послом. Она даже не смотрела в мою сторону. Для нее я была уже решенной проблемой, удачно разыгранной пешкой.

Внезапно гул голосов в галерее начал стихать. Это не было похоже на появление Императрицы, когда двор замолкает в почтительном поклоне. Это было похоже на то, как замолкают птицы перед разрушительным ураганом.

Двери распахнулись.

В галерею шагнул Светлейший князь Григорий Александрович Потёмкин.

Он был великолепен. В парадном фельдмаршальском мундире, усыпанном бриллиантовыми орденами, он казался еще выше, еще шире в плечах. Его единственный глаз горел таким яростным, неистовым огнем, что толпа царедворцев инстинктивно расступилась перед ним, образуя широкий коридор.

Потёмкин шел тяжело, уверенно, как хозяин, вернувшийся в свой дом.

Екатерина Алексеевна осеклась на полуслове. Ее лицо на долю секунды дрогнуло – в синих глазах мелькнуло удивление, смешанное с искренней, неподдельной радостью, которую она тут же скрыла за маской монаршего величия.

– Григорий Александрович, – произнесла Императрица, когда он приблизился и, тяжело опустившись на одно колено, поцеловал ее руку. – Какая неожиданность. Мы полагали, Вы еще отдыхаете с дороги.

– Служба Вашему Императорскому Величеству не знает отдыха, Матушка, – рокочущий голос Потёмкина разнесся по всей галерее, заставив хрустальные подвески на люстрах тихо зазвенеть. Он поднялся, расправляя необъятные плечи. – К тому же, я услышал, что при Вашем дворе происходят… удивительные события. И я не мог пропустить такое веселье.

Светлейший повернулся. Его единственный, пронзительный глаз безошибочно нашел в толпе бледного как полотно Голицына.

Потёмкин медленно, вразвалочку, направился к старому князю. Толпа вокруг Голицына брызнула в стороны, словно стая перепуганных воробьев, оставив старика сидеть в одиночестве на своем кресле.

Я затаила дыхание. Сердце билось где-то в горле.

– Князь Семен Петрович, – громогласно произнес Потёмкин, нависая над Голицыным, как скала над гнилым пнем. – Дошли до меня на югах слухи о вашем небывалом благородстве!

Голицын попытался встать, опираясь на трость, но его руки тряслись так сильно, что набалдашник скользил по паркету.

– Светлейший… – проскрипел он, пытаясь изобразить подобострастную улыбку. – Рад видеть вас в добром здравии.

– А вот я о вашем здравии наслышан дурного, – перебил его Потёмкин, упирая руки в бока. Его голос звучал издевательски громко. Вся галерея, включая Императрицу, превратилась в слух. – Говорят, подагра вас совсем замучила. Да так, что вы решили проявить истинно христианское милосердие и отречься от мирских сует!

Лицо Голицына из бледного стало пепельно-серым. Он затравленно оглянулся на Екатерину, ища защиты, но Императрица лишь заинтересованно приподняла бровь, с легкой полуулыбкой наблюдая за спектаклем своего любимого фаворита.

– О… о чем вы, Ваша Светлость? – пролепетал старик. – Я… я готовлюсь к венчанию. По воле Матушки-Императрицы…

Потёмкин наклонился. Очень близко. Так близко, что его грудь почти коснулась напудренного парика Голицына. Он не стал понижать голос. Наоборот, его рык был слышен в каждом углу огромного зала.

– Не лгите мне, князь. Вы ведь только что поведали мне, – Потёмкин цинично усмехнулся, хотя Голицын не проронил ни слова, – что осознали свою старческую немощь. Что не желаете портить жизнь юной, цветущей фрейлине Одоевской. Вы признались мне, что разрываете помолвку!

В зале повисла мертвая, звенящая тишина. Кто-то из фрейлин охнул и рухнул в обморок, но на нее даже не посмотрели.

Я вцепилась в колонну. Ноги отказывались меня держать.

– Ваша… Ваша Светлость, это… это недоразумение, – Голицын затрясся мелкой дрожью. Его спесь испарилась, обнажив жалкого, трусливого садиста. Он попытался апеллировать к Екатерине. – Ваше Величество!

Но Потёмкин не дал ему закончить. Он положил свою огромную, тяжелую ладонь на тщедушное плечо Голицына, и старик жалобно пискнул, оседая обратно в кресло.

Светлейший склонился к самому его уху, и на этот раз его голос прозвучал тихо, но так, что мороз продрал по коже даже у меня.

– Если ты сейчас же не подтвердишь мои слова, старая падаль, – прошипел Потёмкин, и в его голосе зазвучала сталь, – завтра же Тайная канцелярия будет в твоих Кузьминках. Мои люди вскроют твои подвалы. Они найдут каждую замученную тобой девку, каждого запоротого актера. Я лично принесу Государыне доказательства того, что ты убил своих жен. Твои капиталы будут конфискованы в казну, а сам ты закончишь свои дни в Шлиссельбургской крепости, в камере, где по колено ледяной воды. Кивни, если понял меня.

Голицын не просто кивнул. Он затрясся так, что его орден на груди зазвенел. Его водянистые глаза расширились от первобытного ужаса. Он понял, что Потёмкин не блефует. Власть Светлейшего была абсолютной, и прямо сейчас этот колосс решил раздавить его просто потому, что мог.

Потёмкин резко выпрямился, и на его лице снова расцвела широкая, добродушная улыбка. Он повернулся к Императрице.

– Вот видите, Матушка! – громогласно возвестил он. – Князь Семен Петрович подтверждает! Он человек старой чести. Осознал, что негоже старику тянуть в постель молодую девицу. Он расторгает помолвку с княжной Одоевской!

Екатерина Великая медленно раскрыла свой веер. Ее синие глаза пытливо изучали Потёмкина, затем скользнули по раздавленному Голицыну и, наконец, остановились на мне. В ее взгляде читалось понимание. Она была слишком умна, чтобы не сложить два и два. Она поняла, что я нашла способ дотянуться до ее самого грозного оружия. И, к моему невероятному облегчению, в ее глазах промелькнула искра одобрения. Победителей не судят.

– Похвальное благородство, князь Голицын, – голос Императрицы прозвучал ровно и прохладно. – Мы принимаем ваше решение.

– Но это еще не всё, Ваше Величество! – Потёмкин не собирался останавливаться. Он добивал врага. – Князь Семен Петрович так убивается из-за расстроенной свадьбы, что решил проявить воистину царскую щедрость! Дабы загладить моральный урон, нанесенный семье Одоевских, он публично клянется, что берет на себя все долги князя Александра Ивановича Одоевского перед Государственным Заемным банком! В качестве… благотворительного пожертвования! Не так ли, Семен Петрович?

Светлейший снова опустил тяжелую руку на плечо Голицына.

Старик издал сдавленный, хриплый звук, похожий на всхлип. Выплатить десять тысяч рублей, не получив взамен ничего – для его жадной натуры это было равносильно физической пытке. Но страх перед Шлиссельбургской крепостью оказался сильнее жадности.

– Д-да… – выдавил из себя Голицын, капли пота стекали по его напудренному лицу, прокладывая грязные дорожки. – Как… как благотворительное пожертвование.

По залу пронесся вздох коллективного потрясения. Это был разгром. Полный, безоговорочный, публичный разгром одного из самых влиятельных людей старой Москвы.

– Вот это истинно христианский поступок! – рявкнул Потёмкин, хлопая старика по плечу с такой силой, что тот едва не слетел с кресла. – Я прослежу, чтобы бумаги в банк были доставлены сегодня же. До заката. А теперь, князь, вам лучше удалиться. Подагра, знаете ли, требует покоя.

Голицын не стал спорить. Поддерживаемый своими перепуганными лакеями, он с трудом поднялся и, не смея поднять глаз ни на Императрицу, ни на Потёмкина, поплелся к выходу. Он выглядел разбитым, жалким и внезапно очень, очень старым.

Когда тяжелые двери за ним закрылись, в галерее снова повисла тишина.

Я закрыла глаза. Мои колени всё-таки подогнулись, и я едва заметно оперлась на мрамор колонны, чтобы не упасть. Слез не было. Было только чувство невероятной, пьянящей легкости.

Я свободна. Мои родители спасены. Кощей повержен.

Потёмкин повернулся ко мне. В его единственном глазу плясали бесенята. Он едва заметно, так, чтобы видела только я, склонил голову.

«Сделка выполнена, шпионка,– говорил его взгляд. —Теперь ты принадлежишь мне».

В этот момент ко мне подошла Императрица. Толпа расступилась перед ней. Она остановилась в двух шагах, рассматривая меня с таким интересом, словно видела впервые.

– Что ж, Анна Александровна, – произнесла Екатерина с легкой усмешкой. – Кажется, само провидение в лице Светлейшего князя хранит вас от венца. Видимо, ваше место – здесь, при мне.

Я сделала глубокий, идеальный реверанс, опускаясь к ее ногам.

– Моя жизнь и моя преданность принадлежат только вам, Ваше Императорское Величество, – ответила я, глядя в пол. И мысленно добавила:«И тому, кто сейчас едет под конвоем в саратовские снега».

Буря миновала. Золотая клетка осталась, но теперь в ней были открыты двери. Я победила в этой партии, но война только начиналась. Мне предстояло стать глазами и ушами Потёмкина, плести интриги на самом высоком уровне и искать способ вернуть своего Ледяного графа из ссылки.

И я точно знала: я это сделаю. Потому что Алиса из двадцать первого века умела добиваться своего.

глава двадцать первая

Глава 21. Партия в шахматы и чужая расплата

В личных покоях Императрицы пахло горячим воском, крепким кофе и терпкими духами с нотками бергамота. За окнами бесновалась февральская метель, швыряя в толстые стекла пригоршни колючего снега, но здесь, у жарко натопленной изразцовой печи, царил уют. Почти домашний, обманчиво-расслабленный уют, от которого у меня сводило мышцы вдоль позвоночника.

Мы сидели друг напротив друга за изящным столиком красного дерева. Между нами лежала доска из мореного дуба и слоновой кости.

Шахматы. Любимая игра великих стратегов.

– Твой ход, Аннушка, – мягко произнесла Екатерина Алексеевна.

Она была в домашнем платье из темно-синего бархата, без тяжелого парика и корон, лишь с легкой кружевной наколкой на седеющих волосах. Сейчас она казалась не всемогущей самодержицей, а умной, умудренной опытом тетушкой, с которой так приятно скоротать зимний вечер за интеллектуальной беседой.

Но я знала цену этой иллюзии. Я играла черными. И каждый раз, когда моя рука тянулась к фигуре, я чувствовала на себе ее тяжелый, просвечивающий насквозь взгляд.

Я осторожно передвинула ферзя, уводя его из-под удара белого офицера.

– Весьма осмотрительно, – усмехнулась Императрица, делая глоток кофе из крошечной фарфоровой чашечки. – Ты быстро учишься. Еще месяц назад твоя игра была… как бы это сказать… излишне прямолинейной. Ты пыталась пробить стену лбом. А теперь предпочитаешь обходные маневры.

Она намекала на Потёмкина. Я знала это, и она знала, что я знаю. В этой комнате не было сказано ни единого слова о моем визите в особняк Светлейшего, но тень его незримо присутствовала между нами. Екатерина приняла правила моей игры. Я доказала свою полезность, выжив в безвыходной ситуации, и теперь заслужила право сидеть за этим столом.

– Жизнь при Вашем дворе – лучший учитель, Ваше Императорское Величество, – я склонила голову в легком поклоне, не отрывая взгляда от доски. – Если не научишься видеть на три хода вперед, рискуешь потерять не только ферзя, но и голову.

Екатерина тихо, грудно рассмеялась.

– Ах, Анна, Анна. Твой острый язычок – истинное сокровище. С тобой не бывает скучно. Сегодняшние девицы умеют лишь падать в обморок да обсуждать ширину фижм на французских платьях. Никакой глубины, никакой искры в глазах.

Мы продолжали играть, плавно перетекая от одной темы к другой. Обсудили последнюю комедию Бомарше, которую привезли в Петербург, прошлись по трактатам Вольтера. Мои обрывочные знания из университетского курса философии пришлись как нельзя кстати – я выдавала ровно столько свежих мыслей, чтобы заинтриговать ее, но не перейти грань дозволенного для женщины этого века. Мы беседовали как две старые, добрые подруги. На мгновение мне даже показалось, что я могу ей доверять. Что под маской безжалостного монарха скрывается одинокая женщина, жаждущая простого, искреннего общения.

Но в этом Зимнем дворце любая слабость была фатальной.

Мой черный конь оказался зажат в угол. Я нахмурилась, обдумывая вариант пожертвовать пешкой, чтобы вырваться из ловушки.

– Шах, дорогая моя, – ласково произнесла Екатерина, плавно передвигая свою белую ладью.

Я подняла глаза от доски.

Императрица откинулась на спинку кресла. Ее лицо было безмятежным, но синие глаза внезапно потемнели, превратившись в два холодных, бездонных омута. Иллюзия доброй тетушки растаяла, как дым. Передо мной снова сидела женщина, свергнувшая собственного мужа ради власти.

– Вы знаете, Аннушка, – начала она глубоким, размеренным тоном, поигрывая снятой с доски черной пешкой. – В политике, как и в шахматах, нельзя оставлять незавершенных комбинаций. Каждое действие имеет свои последствия. И каждый ущерб должен быть возмещен.

У меня похолодело внутри. Моя рука замерла над доской.

– Вчера Светлейший князь позволил себе… излишнюю театральность, – продолжила Екатерина, и уголок ее губ дернулся. – Публичное унижение князя Голицына изрядно повеселило двор. Семен Петрович староват и глуповат, его амбиции следовало укоротить. Но он всё же представитель древнейшего рода. Он богат и имеет вес в Сенате. Оставлять его в таком состоянии… негоже. Обиженный Голицын может стать источником ненужного брожения умов.

Я слушала ее, и невидимые ледяные тиски сдавливали мне горло. Что она задумала? Неужели она передумала и хочет снова вернуть меня ему?

– Старику нужно кинуть кость, – вынесла вердикт Императрица, отбрасывая черную пешку в сторону. – Утешительный приз, чтобы подсластить пилюлю и сохранить лицо. Ему нужна жена. Покорная, знатная и… глупая. Такая, которая не станет бегать к моим фельдмаршалам жаловаться.

Я сглотнула.

– И вы… вы уже выбрали ему невесту, Ваше Величество? – мой голос прозвучал неестественно тихо.

Екатерина медленно расплылась в улыбке. Это была самая страшная улыбка, которую я когда-либо видела. В ней было столько изощренной, ядовитой насмешки и первобытной жестокости, что у меня перехватило дыхание.

– О да. Я думаю, это будет в высшей степени справедливо. – Она наклонилась чуть вперед, ловя мой взгляд. – Я отдаю ему Амалию Строганову.

Имя моей подруги прозвучало как выстрел в упор.

– Амалию? – выдохнула я, забыв обо всех правилах этикета. – Но… Ваше Величество…

– А что не так? – Императрица вскинула бровь в притворном удивлении, но в ее глазах плясали откровенно садистские огоньки. – Графине уже перевалило за двадцать. Она в девках засиделась. Вечно порхает по дворцу, собирает сплетни, сует свой хорошенький носик туда, куда не следует. Пора ей остепениться. Познать, так сказать, радости семейной жизни в тиши подмосковного имения Кузьминки.

Меня замутило.

В голове мгновенно пронеслись слова Амалии:«Сырой подвал… заперла в конюшне и засек кнутом… голые театры…». Амалия, эта легкомысленная, трусоватая, но совершенно безвредная девочка, любящая кружева и розовую воду. Она отказалась помочь мне сбежать, потому что панически, до истерики боялась гнева Императрицы.

И теперь Императрица бросала ее на растерзание монстру. Взамен меня.

– Ваше Величество, умоляю… – слова сорвались с моих губ прежде, чем мозг успел включить тормоза. Я подалась вперед, едва не опрокинув шахматную доску. – Она не выдержит! Князь Голицын… он жесток. Амалия так хрупка, она боится даже собственной тени! Это убьет ее!

Екатерина Алексеевна смотрела на меня, не мигая. Ее жестокая, насмешливая улыбка стала шире.

– Ты просишь за ту, которая отвернулась от тебя в самую темную ночь, Анна? – тихо, с убийственной проницательностью спросила Императрица.

Меня словно ударили под дых. Откуда она знает? Откуда?!

– Ты думала, я не знаю о твоих метаниях? – усмехнулась она, видя мой шок. – Мои стены имеют не только уши, Одоевская. Они имеют глаза. Твоя дорогая подруга выбежала из твоих покоев бледная как смерть. Она так испугалась твоего плана побега, что не нашла ничего лучше, чем побежать исповедоваться своему духовнику. А духовник, как истинный патриот, передал ее слова куда следует.

Я сидела, оглушенная этой правдой. Амалия. Маленькая, глупая, перепуганная Амалия. Своим страхом она сама подписала себе смертный приговор.

– Она предала тебя в мыслях, испугалась разделить твою участь, – продолжила Екатерина, и ее тон стал холодным, как лязг гильотины. – В моем мире, Аннушка, за трусость платят дороже, чем за дерзость. Ты рискнула всем – и сидишь сейчас здесь, пьешь со мной кофе. Она спряталась в кусты – и отправится в постель к Кощею. Это и есть высшая справедливость.

Я смотрела на рассыпанные по доске фигуры. Мой конь был убит. Пешка пожертвована. Екатерина выиграла эту партию, даже не объявляя мата.

Я поняла главный, самый страшный урок этого дня. Я спаслась, но вырвавшись из пасти чудовища, я оставила эту пасть открытой. И теперь туда бросали другого человека. Это была цена моего спасения. Моя кровь осталась чистой, но на моих руках теперь была кровь Амалии.

– Что ж, – Императрица изящным жестом перевернула моего черного короля на доске. – Мат, дорогая Анна. Идем, поможешь мне выбрать ткань для свадебного подарка графине Строгановой. Я думаю, нежно-розовый шелк ей очень к лицу, не так ли?

– Как прикажете, Ваше Императорское Величество, – прошептала я, опуская глаза.

Моя душа покрывалась темной, непробиваемой коркой льда. Если я хочу выжить и вернуть Александра, мне придется стать такой же безжалостной, как они все.

глава двадцать вторая

Глава 22. Отчаянный план и спасительная подушка

Прошел ровно месяц. Тридцать бесконечных, тягучих, пропитанных дворцовой ложью дней с того самого момента, как захлопнулась ловушка, в которую Императрица загнала мою бывшую подругу.

Зимний дворец жил своей обычной, блестящей жизнью. Балы сменялись маскарадами, интриги плелись с изяществом тончайших брабантских кружев. Мои родители, получив извещение о полном погашении долга (Голицын, скрипя зубами, сдержал слово под страхом гнева Потёмкина), благополучно отбыли в свое имение. Внешне моя жизнь казалась сказкой, но внутри я сгорала от тоски по Александру, сосланному в саратовские снега, и от разъедающего чувства вины.

Самым страшным напоминанием о цене моей свободы была Амалия Строганова.

Ее венчание с Кощеем было назначено на конец недели. За этот месяц веселая, щебечущая птичка превратилась в бледную, изломанную тень. Она похудела так, что платья висели на ней, как на вешалке. В ее огромных глазах поселился затравленный, животный ужас. Она избегала меня, пряча взгляд, словно я была ходячим укором ее собственной трусости. Но я знала: это Императрица бросила ее на растерзание монстру взамен меня.

Сегодня вечером тишину моих покоев разорвал отчаянный, срывающийся стук.

Прежде чем Прасковья успела отпереть засов, створки распахнулись. На пороге стояла Амалия. На ней было темное платье, волосы растрепались, а лицо было залито слезами.

Она бросилась ко мне, рухнув на колени прямо на персидский ковер, и судорожно вцепилась в подолы моей юбки.

– Аннет! Умоляю! Спаси меня, Аннет! – ее голос срывался на истеричный, режущий слух визг. – Я не переживу! Завтра приедут его портнихи для последней примерки, а в субботу… в субботу он заберет меня! Я умру в его подвале!

Я попыталась поднять ее, но она вцепилась в меня мертвой хваткой. Мое холодное, расчетливое сердце, которое я так старательно выковывала весь этот месяц, дало трещину. Да, она предала меня, испугавшись помочь с побегом. Но она не заслуживала пыток и смерти от рук старика-садиста. Я была Алисой из двадцать первого века, и я не могла просто стоять и смотреть, как человека отправляют на убой.

Мой мозг лихорадочно заработал, перебирая варианты. Политических рычагов у меня не было. Потёмкин не станет марать руки дважды из-за какой-то глупой фрейлины. Значит, нужно бить по самому Голицыну. По его гордости.

Я резко опустилась на колени рядом с Амалией и больно сжала ее ледяные пальцы.

– Амалия, послушай меня! Перестань плакать и слушай! – я встряхнула ее, заставляя сфокусировать на мне безумный взгляд. – Голицын тщеславен. Он помешан на чистоте своей крови и чести рода. Он никогда, ни за какие богатства мира не возьмет в жены испорченную девицу.

– И ч-что? – всхлипнула Строганова, не понимая, к чему я клоню.

– Скажи Государыне, что ты беременна! – выпалила я, хватаясь за этот абсурдный, книжный, сериальный штамп как за единственную соломинку. – Признайся в этом прилюдно! Разразится грандиозный скандал. Голицын сгорит от стыда и сам от тебя откажется! Императрица сошлет тебя в монастырь или в дальнее имение за позор, но ты останешься жива!

Амалия уставилась на меня так, словно у меня выросла вторая голова. Ее слезы на мгновение высохли от абсолютного шока.

– Беременна?! – она отшатнулась от меня, прижимая руки к груди. – От кого когото??!!

– Давай придумаем! – меня уже несло, адреналин подстегивал фантазию. – Скажем, что это был какой-нибудь молодой гвардеец! Заезжий дипломат! Или тот же поручик Залесский, с которым у Ушаковой не вышло! Кто угодно, чье имя мы сможем вплести в эту ложь!

– Это глупо! – вскричала Амалия, и в ее голосе внезапно прорезались здравые нотки. Девушка восемнадцатого века оказалась куда прагматичнее меня, привыкшей к телевизионным драмам. – Аннет, ты в своем уме?! Государыня не поверит мне на слово! Она потребует доказательств! В тот же час в мои покои пришлют Карла Богдановича и самых строгих повитух двора! Меня осмотрят, и ложь вскроется немедленно! Меня бросят в казематы за обман Ее Величества!

Я закусила губу. В моем мире можно было подделать справку из клиники или купить тест с двумя полосками. Здесь нужны были физические доказательства.

– Привяжи подушку к животу, – брякнула я первое, что пришло в голову, отчаянно пытаясь спасти рассыпающийся план. – Маленькую для начала. Твои платья с широкими фижмами и складками скроют объем, а мы скажем, что срок еще небольшой…

Амалия посмотрела на меня долгим, убитым взглядом. Иллюзия надежды, вспыхнувшая было в ее глазах, окончательно погасла, оставив лишь беспросветный мрак.

– Это очень глупо, – прошептала она. Ее плечи поникли, вся фигура как-то разом обмякла. – Это так глупо, Аннет…

Она закрыла лицо руками, и стены моей роскошной спальни огласились новым, еще более горьким приступом рыданий. Амалия зарыдала в голос, понимая всю безысходность своего положения. Подушка не спасет от повитух Императрицы. Скандал не спасет от воли монарха.

Я сидела на ковре рядом с ней, чувствуя себя невероятно, беспросветно глупой. Мои современные уловки разбились о чугунную реальность этого жестокого века. Золотая клетка была заперта наглухо, и ключ от нее был потерян навсегда. Я не могла спасти Амалию. Ей предстояло испить эту чашу до самого дна.