Текст книги "Фрейлина поневоле (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Фрейлина поневоле

глава первая

Глава 1. Пробуждение в бархатной клетке

Последнее, что врезалось в мою память – ослепительный свет фар встречного грузовика, оглушительный визг тормозов и звук сминающегося металла, от которого кровь стыла в жилах. А потом наступила темнота. Густая, всепоглощающая, холодная. Я думала, что это конец. Логичный, хоть и страшно несправедливый финал для двадцатитрехлетней Алисы, чья карьера дизайнера интерьеров в Москве только-только пошла в гору.

Но вместо стерильной белизны реанимации и писка приборов, мое сознание начало выплывать из небытия сквозь густой, удушливый запах. Пахло не хлоркой и не медикаментами. Это был тяжелый, старомодный аромат: смесь плавящегося пчелиного воска, сушеных трав, камфоры и каких-то приторных, душных цветочных духов, от которых мгновенно запершило в горле. Воздух в помещении казался спертым, неподвижным, словно его не проветривали целую вечность.

Я с трудом разлепила веки. Ресницы казались свинцовыми, а голова раскалывалась так, будто по ней методично били кувалдой.

Свет ударил по глазам, но это был не резкий электрический свет ламп, а мягкое, дрожащее золотистое свечение множества свечей. Проморгавшись, я попыталась сфокусировать зрение. Надо мной нависал не гладкий больничный потолок, а нечто невообразимое. Тяжелые складки бордового бархата, расшитые потускневшей от времени золотой нитью, сходились куполом прямо над моей головой. Балдахин. Настоящий, мать его, балдахин, украшенный массивными кистями, которые слегка покачивались от едва уловимого сквозняка.

«Где я? В каком-то тематическом отеле? Или это бред воспаленного мозга в коме?» – мысли ворочались тяжело, словно шестеренки в заржавевшем механизме.

Я попыталась пошевелиться. Тело отозвалось странной слабостью, но не было ни боли от переломов, ни тяжести гипса. Только невероятная, пугающая легкость, граничащая с невесомостью. Одеяло, укрывавшее меня до самого подбородка, было тяжелым, стеганым, из гладкого атласа, подбитого мехом. Жарко. Невыносимо жарко.

Я с трудом выпростала руку из-под одеяла и замерла, уставившись на нее так, словно видела впервые. Впрочем, так оно и было. Это была не моя рука. Мои пальцы, привыкшие к стилусу графического планшета, всегда были короткими, с аккуратным аппаратным маникюром. А сейчас перед моим лицом дрожала в свете свечей узкая, аристократичная кисть. Кожа – белая до синевы, почти прозрачная, сквозь которую явственно проступала тонкая паутинка вен. Длинные, изящные пальцы с миндалевидными ногтями без капли лака.

Сердце пропустило удар, а затем сорвалось в бешеный галоп, ударяясь о ребра, как пойманная птица.

– Господи Иисусе… – раздался внезапно тихий, сдавленный хрип где-то сбоку.

Я с трудом повернула голову на залитой потом подушке. В нескольких шагах от огромной кровати стояла девушка. На ней было длинное, глухое серое платье из грубой шерсти, белый передник и странный крахмальный чепец, полностью скрывающий волосы. В руках она держала серебряный поднос с какой-то дымящейся пиалой.

Девушка смотрела на меня так, словно перед ней разверзлись врата ада. Ее лицо, усыпанное бледными веснушками, вытянулось и приобрело пепельно-серый оттенок. Губы беззвучно шевелились, а в широко распахнутых карих глазах плескался такой первобытный ужас, что мне самой стало не по себе.

– Воды… – попыталась сказать я, но из пересохшего горла вырвался лишь жалкий шелест. Голос тоже был чужим. Более высоким, нежным, сорванным.

Этот звук стал для служанки последней каплей. Ее пальцы разжались. Серебряный поднос с грохотом полетел на пол. Пиала разбилась вдребезги, обдав паркет темной, пахнущей полынью жижей.

– Свят, свят, свят! – заголосила девка, истово крестясь и пятясь к массивным двустворчатым дверям. – Покойница очи отверзла! Матушка заступница! Лекаря! Зовите лекаря! Ее Сиятельство очнулись!

Она развернулась и, путаясь в длинных юбках, с визгом выбежала из комнаты, оставив двери распахнутыми настежь.

«Ее Сиятельство? Покойница?»

Паника, холодная и липкая, змеей поползла вдоль позвоночника. Я должна встать. Я должна понять, что происходит. Сбросив тяжелое одеяло, я опустила ноги с высокого матраса. Босые ступни коснулись мягкого, густого ворса персидского ковра. Комната закружилась перед глазами, мне пришлось вцепиться тонкими пальцами в резной деревянный столбик кровати, чтобы не упасть.

Дыши, Алиса. Просто дыши.

Сделав несколько глубоких вдохов, я заставила себя оглядеться. Как дизайнер, я не могла не оценить масштаб. Это была не просто спальня, это были настоящие дворцовые покои. Невероятно высокие потолки с богатой лепниной в виде пухлых амуров и цветочных гирлянд, щедро покрытых позолотой. Стены обтянуты изумрудным шелком с дамасковым узором. В углу высилась огромная изразцовая печь с расписными голландскими плитками, от которой исходил тот самый удушающий жар. А у противоположной стены стоял массивный туалетный столик из красного дерева, над которым возвышалось огромное зеркало в вычурной золоченой раме, потемневшее по краям от времени.

Именно к нему меня тянуло как магнитом. Шатаясь, цепляясь за спинки бархатных кресел и край столешницы, я преодолела эти несколько метров, казавшиеся сейчас марафонской дистанцией.

Я подошла к зеркалу. И мир вокруг меня окончательно рухнул, разлетевшись на миллион сверкающих осколков.

Из глубины мутноватого венецианского стекла на меня смотрела незнакомка. Идеальная, фарфоровая, нездешняя красота, тронутая печатью тяжелой болезни. У меня перехватило дыхание от того, насколько она была прекрасна в своей болезненной хрупкости. Огромные, в пол-лица, глаза цвета влажных фиалок смотрели на меня с таким же шоком, какой испытывала я сама. Они были обрамлены густыми, темными ресницами, создающими резкий контраст с алебастрово-белой кожей. Под глазами залегли глубокие сиреневые тени – следы долгой лихорадки.

Губы – пухлые, капризно изогнутые, сейчас они были искусаны почти в кровь, горя ярким пятном на бледном лице. А волосы… Густая, тяжелая волна пепельно-русых волос спадала на плечи и спину, спускаясь ниже талии. Они растрепались, спутались, но все равно выглядели как шелковый водопад.

На мне была лишь тончайшая батистовая сорочка, обильно украшенная брюссельскими кружевами на вороте и манжетах. Ткань была настолько деликатной, что сквозь нее откровенно просвечивали острые ключицы, хрупкие плечи и высокая, упругая грудь с потемневшими от холода (или от волнения?) сосками. Это тело было юным, стройным, совершенным. И оно было... моим.

Я подняла дрожащую руку и коснулась впалой щеки. Девушка в зеркале повторила мой жест. Кожа была горячей, влажной. Я провела пальцами по тонкой шее, нащупывая бешено бьющийся пульс. Живая. Я живая. Но кто я теперь?

Оторвавшись от своего нового лица, я шаткой походкой направилась к высокому окну, наполовину занавешенному тяжелыми портьерами. Окно было двойным, с толстыми деревянными рамами, нижняя часть стекол затянута сложным, невероятно красивым морозным узором.

Я прижалась горячим лбом к ледяному стеклу и посмотрела на улицу.

То, что я увидела, заставило меня забыть, как дышать. Передо мной раскинулся город из сказки, из учебников истории, которые я так любила листать в детстве. Широкая, закованная в толстый лед река, по которой, прокладывая санные пути, двигались крошечные фигурки лошадей и людей. На противоположном берегу возвышались величественные дворцы с колоннами и лепниной, шпиль Петропавловской крепости, вонзающийся в бледно-голубое, пронзительно-холодное зимнее небо. Солнце стояло низко, заливая заснеженные крыши искрящимся розовым светом.

Внизу, по заснеженной площади, проехала изящная карета на полозьях, запряженная четверкой лошадей. Кучер в длинном тулупе взмахнул кнутом.

Никаких машин. Никаких высоток из стекла и бетона. Никакого шума мегаполиса XXI века.

Петербург. Век восемнадцатый. Эпоха кринолинов, дуэлей, дворцовых переворотов и фаворитов. Эпоха великой Екатерины.

В коридоре послышался топот множества ног, взволнованные голоса и шуршание платьев. Двери моей спальни распахнулись с такой силой, что ударились о стены.

В комнату буквально ворвался невысокий, полноватый мужчина средних лет. На нем был щедро напудренный парик с буклями по бокам, из-под которого выбивались капельки пота, и роскошный темно-синий бархатный камзол с серебряным шитьем. В руках он судорожно сжимал кожаный саквояж. За его спиной толпились перепуганные служанки, вытягивая шеи, чтобы заглянуть в спальню.

Мужчина замер, увидев меня у окна. Его лицо, до этого багровое от быстрого бега, на глазах начало приобретать сероватый оттенок. Он судорожно сглотнул, кадык на его шее дернулся поверх белоснежного кружевного жабо.

– Княжна… Анна Александровна… – прошептал он, и его голос сорвался, дрогнув. Он сделал неуверенный шаг вперед, словно боясь, что я растаю в воздухе. – Ваше Сиятельство… Но как? Это невозможно! Вчера вечером у вас началась агония, пульс едва прощупывался… Я сам послал вестника к Ее Императорскому Величеству, чтобы сообщить, что ее любимая фрейлина не доживет до рассвета…

Он вытащил из кармана камзола белоснежный платок, пропитанный запахом табака и какого-то терпкого одеколона, и промокнул лоб. Его руки тряслись так сильно, что саквояж едва не выпал на пол.

– Чудо… Истинное чудо Господне! – выдохнул лекарь (а это, несомненно, был он), подходя ближе. – Сама Государыня Екатерина Алексеевна молилась за ваше здравие в дворцовой церкви! Вы должны немедленно лечь в постель, княжна! Сквозняки убьют вас вернее лихорадки!

Он суетился, махал руками на притихших служанок, приказывая им нести горячие камни, бульон и свежие рубашки.

А я стояла, обхватив себя руками за тонкие плечи, и смотрела на этого комичного, перепуганного человека. Мой мозг, наконец-то преодолев стадию шока и отрицания, начал работать с пугающей ясностью.

Анна Александровна. Фрейлина. Любимица Императрицы. Умирающая, которая вдруг чудесным образом воскресла, чтобы уступить свое тело мне – Алисе из Москвы 2024 года.

Я не знаю, по какой прихоти судьбы или какой магической ошибке меня забросило в это роскошное, затянутое в корсеты, пропитанное интригами и ядами время. Но я точно знала одно: я выжила в страшной аварии в своем мире не для того, чтобы умереть от сквозняка или придворных козней в этом.

Я медленно отошла от окна и, распрямив спину с такой гордостью, на которую только было способно это слабое тело, посмотрела прямо в глаза лекарю.

– Я не собираюсь умирать, Карл Богданович, – произнесла я, слегка удивившись тому, как властно и холодно прозвучал мой новый голос. (Я не знала его имени, но почему-то была уверена, что угадала типаж). – Помогите мне лечь. У меня впереди еще слишком много дел.

Лекарь изумленно моргнул, явно не ожидая такого тона от кроткой, умирающей фиалки, которой, видимо, была Анна до этого утра. В его глазах мелькнуло смятение, но он тут же бросился выполнять приказ.

Опускаясь на свежие и теплые простыни, я закрыла глаза. Игра началась. Моя новая, безумная, невероятная жизнь началась. И я намеревалась сыграть в нее по своим правилам.

глава вторая

Глава 2. Память как чистый лист и кружевная броня

Суета вокруг моей персоны поднялась невообразимая. Стоило мне только опуститься на подушки, как спальня наполнилась людьми, звуками и новыми, не всегда приятными запахами. Служанки, шурша накрахмаленными нижними юбками, сновали туда-сюда: одни тащили медные тазы с горячей водой, другие грели у печи пушистые полотенца, третьи суетливо поправляли сбившийся балдахин, стараясь не встречаться со мной взглядом. Видимо, мое воскрешение все еще казалось им происками лукавого.

Лекарь, Карл Богданович – как оказалось, я чудом угадала не только его профессию, но и имя, выудив его из обрывков то ли чужой памяти, то ли школьных уроков истории – кружил надо мной коршуном. Он щупал пульс, прикладывал холодные, пахнущие спиртом пальцы к моему лбу, заглядывал в глаза и безостановочно бормотал что-то на смеси русского и немецкого.

– Поразительно… Температура в норме. Дыхание чистое, хотя еще вчера в груди клокотало, – он покачал головой, поправляя съехавший набок парик. – Ваше Сиятельство, вы помните, что с вами произошло? Вы помните, как вас привезли с бала в Царском Селе неделю назад?

Я поняла: это мой шанс. Идеальный, классический, затертый до дыр в книгах, но единственно верный в моей ситуации спасательный круг. Амнезия.

Я медленно прикрыла глаза, изображая слабость, хотя на самом деле внутри меня все звенело от напряжения.

– Карл Богданович… – я нарочно сделала голос тише, позволив ему слегка дрогнуть. – Все как в тумане. Я помню… обрывки. Свет. Холод. А потом – темнота.

Я приоткрыла глаза и посмотрела на него самым беспомощным и потерянным взглядом, на который была способна. В конце концов, я не актриса, но жить захочешь – еще и не так сыграешь.

– Моя голова… она словно пустая. Я помню свое имя, помню, что служу Государыне, но многие лица, события последних месяцев… они ускользают от меня, как вода сквозь пальцы. Кто был со мной на балу? Почему мне стало так плохо?

Лицо лекаря вытянулось, он сочувственно зацокал языком, промокая лоб своим неизменным платком.

– Ах, бедняжка! Это все последствия жесточайшей горячки, – он ласково, но с почтительным расстоянием похлопал по краю моего одеяла. – Мозг защищается от пережитого потрясения. Вы подхватили злую простуду, гуляя по парку без теплой накидки. А ваша природная хрупкость и тоска по батюшке с матушкой ослабили организм. Не тревожьтесь, княжна Анна. Память вернется. Главное – вы живы! Сама Екатерина Алексеевна души в вас не чает, она прислала лучших докторов, но мы были бессильны. Это чудо, не иначе.

Значит, сирота. Богатая, судя по обстановке, приближенная к самой Императрице сирота. Что ж, отсутствие строгих родителей-аристократов, которые могли бы раскусить подмену дочери, значительно облегчало мою задачу.

– Спасибо вам за заботу, – я благодарно улыбнулась уголками губ. – Но я чувствую себя такой грязной после болезни. Я бы хотела… привести себя в порядок.

Лекарь встрепенулся, торопливо закивал и, дав еще десяток наставлений служанкам о бульонах и отварах, наконец-то покинул спальню. Стоило тяжелым дверям закрыться за его спиной, как я с облегчением выдохнула. Первый экзамен сдан.

Ко мне робко приблизилась молоденькая девушка с теми самыми бледными веснушками, которая первой обнаружила мое пробуждение.

– Барышня, дозвольте обмыть вас? – ее голос дрожал. – Я Дарья, ваша сенная девка. Вода согрета, мыло с розовым маслом, как вы любите, я приготовила.

– Да, Даша. Пожалуйста, – мягко ответила я, садясь на кровати.

Процесс купания в восемнадцатом веке оказался тем еще квестом. Никаких тебе душевых кабин с тропическим ливнем. Посреди комнаты, на расстеленных льняных простынях, установили огромную медную лохань, по форме напоминающую кресло. Воду туда носили ведрами, разбавляя кипяток холодной водой из кувшинов.

Когда с меня сняли пропитанную потом сорочку, я поежилась, но не от холода, а от непривычного чувства беззащитности. Однако погружение в теплую воду, благоухающую натуральной розой, оказалось блаженством. Дарья орудовала мягкой натуральной губкой, смывая с моего нового тела следы долгой болезни. Я же в это время украдкой изучала себя.

Кожа была идеальной. Ни единого изъяна, ни шрамика, ни растяжки. Грудь – высокая, правильной формы, талия до невозможного тонкая, а бедра округлые и женственные. Тело юной богини, не знавшее тяжелого физического труда и фастфуда. Волосы, когда их промыли специальным травяным настоем, оказались такими тяжелыми, что оттягивали голову назад.

После ванны меня тщательно растерли пушистыми полотенцами, натерли кожу ароматным миндальным маслом, которое мгновенно впиталось, оставляя после себя тонкий, волнующий шлейф, и облачили в чистую нижнюю рубашку из тончайшего льна.

– А теперь, Даша, покажи-ка мне мои платья, – скомандовала я, чувствуя, как вместе с чистотой ко мне возвращается уверенность.

Служанка удивленно моргнула – видимо, прежняя Анна не отличалась таким командирским тоном, – но послушно бросилась к массивным двустворчатым шкафам, занимавшим целую стену гардеробной комнаты, смежной со спальней.

Когда дверцы распахнулись, у меня, как у дизайнера и визуала, буквально перехватило дух. Это была сокровищница. Нет, это была пещера Али-Бабы, только вместо золотых монет здесь висели произведения искусства из шелка, бархата, тафты и парчи.

Я медленно вошла в гардеробную, проводя кончиками пальцев по прохладным тканям. Глубокий сапфировый бархат, расшитый серебряными звездами; нежный персиковый шелк с обилием кружев на лифе; тяжелая изумрудная парча, способная стоять колом без всякой поддержки. Цвета были насыщенными, глубокими, ткани – баснословно дорогими.

– Боже мой… – вырвалось у меня.

– Ваше любимое, – Дарья выудила из недр шкафа платье невероятного небесно-голубого оттенка. Ткань мерцала в свете свечей, как водная гладь. Лиф был щедро украшен жемчугом, а рукава заканчивались пенными водопадами брабантских кружев.

– Это шедевр, – искренне восхитилась я, мысленно прикидывая, сколько бы такой наряд стоил в наше время. Миллионы.

– Желаете примерить, барышня? – робко предложила служанка, заметив мой горящий взгляд. – Вам бы встать на ноги, размяться. Лекарь сказывал, хворь ушла.

– Желаю, – решительно кивнула я.

Но моя решимость дала трещину ровно в тот момент, когда передо мной появилосьэто. Корсет. Жесткая конструкция из плотной ткани, прошитая настоящим китовым усом.

– Только не затягивай слишком туго, я еще слаба, – предупредила я, когда Дарья ловким движением обернула эту пыточную конструкцию вокруг моей талии.

– Как прикажете-с, барышня, – отозвалась служанка, и в следующее мгновение из моих легких разом выбило весь воздух.

Я охнула, хватаясь за край туалетного столика. Ребра безжалостно сдавило, грудь приподнялась, образовав соблазнительную, но совершенно некомфортную ложбинку. Дышать приходилось коротко и часто, ключицами.

– Даша… – прохрипела я. – Ослабь. Я же просила.

– Так я ж и не тянула почитай, Анна Александровна! – испуганно пискнула девка, чуть ослабляя шнуровку. – Вы ж всегда велели до шестнадцати дюймов тянуть, чтоб талия рюмочкой была. А сейчас почитай восемнадцать оставила!

Восемнадцать дюймов. Это чуть больше сорока пяти сантиметров. Я содрогнулась, представив, как эта хрупкая девочка добровольно калечила свои внутренние органы ради придворной моды.

– Оставь двадцать, – безапелляционно заявила я. – Если я снова упаду в обморок от нехватки кислорода, лекарь тебе голову оторвет.

Дальше последовали фижмы – специальные подушечки и каркасы на бедра, чтобы придать юбке нужный колоколообразный силуэт. И только потом – само платье. Тяжелое, шуршащее, оно легло на мои плечи броней.

Когда процесс одевания, занявший почти час, был завершен, Дарья подвела меня к большому зеркалу-псише.

Я смотрела на себя и не верила своим глазам. Из зеркала на меня взирала не современная москвичка Алиса, вечно спешащая на объекты в джинсах и кроссовках. На меня смотрела истинная аристократка. Холодная, величественная, недосягаемая. Голубой шелк подчеркивал невероятный цвет глаз, делая их ярче, глубже. Корсет, хоть и мешал дышать, выпрямил спину, заставляя держать идеальную осанку и гордо вскинуть подбородок.

Я медленно подняла руку, поправив кружево на глубоком декольте, открывающем ровно столько, чтобы свести мужчину с ума, но не перейти грань приличий. В этом времени женщина была закована в условности, как в этот самый корсет. Но вместе с тем, она владела мощнейшим оружием – красотой, интригой, слабостью, за которой скрывалась стальная воля.

Я улыбнулась своему отражению. Улыбка получилась хищной, знающей.

Дверь в спальню тихонько приоткрылась, и на пороге появилась пожилая, дородная женщина в темном платье – видимо, старшая горничная или дуэнья.

– Ваше Сиятельство, – она низко присела в реверансе, с изумлением глядя на мой цветущий вид. – Слава Всевышнему, вы на ногах.

– В чем дело, Прасковья? – имя само сорвалось с языка, услужливо подброшенное памятью тела.

– Посыльный от Ее Императорского Величества, – женщина благоговейно понизила голос. – Государыня извещена о вашем чудесном исцелении. Завтра пополудни она ожидает вас в своих личных покоях.

Мое сердце сделало кульбит и замерло. Екатерина Вторая. Великая. Самая могущественная женщина Империи. И завтра мне предстоит смотреть ей в глаза и доказывать, что я – это я. Вернее, что я – это Анна.

Я расправила плечи, чувствуя, как корсет врезается в ребра, и медленно кивнула.

– Передай посыльному, что я буду.

Слабость ушла. Настало время учиться играть по-крупному в самом опасном казино мира – при дворе Российской Империи. И ставкой в этой игре будет моя жизнь.