Текст книги "Фрейлина поневоле (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

глава двенадцатая

Глава 11. Дары Кощея и золотые цепи

Путь от Тронного зала до моих покоев казался бесконечным. Я не помнила, как миновала анфилады, как кивала в ответ на фальшивые, сочувственно-завистливые улыбки фрейлин и ехидные шепотки за спиной. Мой мозг, привыкший в прошлой жизни просчитывать сложные проекты и выходить из кризисных ситуаций, сейчас буксовал, отчаянно пытаясь найти выход из ловушки, в которую меня загнала Государыня.

Брак с семидесятилетним старцем. Это был не просто политический ход или забота о сироте. Это была изощренная, демонстративная порка. Екатерина Великая показывала всему двору – и, в первую очередь, графу Александру Куракину, – кто здесь настоящая власть. Я была лишь пешкой, которую смахнули с доски, чтобы преподать урок Ледяному графу.

Я толкнула тяжелые дубовые двери своих покоев, мечтая лишь об одном: сорвать с себя этот удушающий персиковый шелк, расшнуровать проклятый корсет, упасть на кровать и завыть от бессилия. Но моим планам не суждено было сбыться.

Едва переступив порог малой гостиной, я замерла. В комнате царило напряженное, неестественное молчание. Мои горничные, Прасковья и Дарья, жались в дальнем углу, бледные как полотно, не смея даже поднять глаз.

А в центре комнаты, по-хозяйски расположившись в моем любимом кресле у камина, сидел он.

Князь Семен Петрович Голицын. Мой новоиспеченный жених.

Вблизи он выглядел еще более пугающе, чем издали в Тронном зале. Иссушенное временем лицо, покрытое глубокими рытвинами морщин и густым слоем белил, напоминало посмертную маску. Седой, обильно напудренный парик слегка покосился, открывая старческую пигментацию на висках. Его узловатые, покрытые синими венами пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, покоились на золотом набалдашнике трости. От него исходил тяжелый, затхлый запах камфоры, смешанный с мускусом и сладковатым ароматом увядания.

Позади кресла, вытянувшись по струнке, застыли четверо рослых лакеев в богатых изумрудных ливреях с золотым шитьем – гербовых цветах Голицыных. В руках они держали массивные бархатные коробки и сундуки.

– А вот и моя прекрасная невеста, – проскрипел князь, попытавшись приподняться при моем появлении. Это движение далось ему с трудом, и он снова тяжело осел на подушки, удовлетворенно кивнув. – Простите старику эту вольность, Анна Александровна. Подагра мучает немилосердно. Но я не мог дожидаться завтрашнего дня, чтобы выразить вам свое… восхищение.

Его голос был скрипучим, как несмазанная дверная петля, слова сочились приторным, фальшивым елеем. Я медленно закрыла за собой дверь и, опираясь на свою трость, прошла в центр комнаты. Спину я держала так прямо, словно проглотила стальной арматурный прут.

– Князь, – я присела в безупречно холодном реверансе. – Ваш визит – большая честь. Но, признаться, я утомлена после аудиенции и не ждала гостей.

– Гостей? – Голицын издал сухой, лающий смешок. – О, моя дорогая, я больше не гость. Я ваш будущий супруг. Ваша опора. Ваша каменная стена. Матушка-Императрица сделала мне поистине бесценный подарок, отдав вас мне на попечение. Вы так хрупки после своей лихорадки. Вы нуждаетесь в заботе, в тишине и… в роскоши, достойной вашей красоты.

Он сделал небрежный, почти неуловимый жест узловатым пальцем, и лакеи шагнули вперед, как по команде.

Первый лакей открыл широкий плоский короб, обитый изнутри алым шелком. Внутри покоилась шуба. Нет, это была не просто шуба. Это было произведение искусства, целое состояние, воплощенное в мехе. Темный, густой, невероятно блестящий баргузинский соболь. Мех струился и переливался в свете камина, маня к себе, обещая невероятное тепло. В моем времени за такую вещь можно было бы купить элитную квартиру в центре Москвы.

– Зимы в Петербурге суровы, Аннушка, – проскрипел князь. – А моя жена не должна знать холода. Я велел отобрать лучшие шкурки.

Второй лакей шагнул вперед и с щелчком распахнул квадратную бархатную шкатулку. На черной атласной подушечке лежало колье. Оно было настолько массивным и ослепительным, что я невольно зажмурилась. Огромные, чистейшей воды сапфиры размером с перепелиное яйцо, оправленные в платину и окруженные россыпью бриллиантов. Камни были такого глубокого, гипнотического синего цвета, что казались вырезанными из самого сердца ночного океана. К колье прилагались не менее тяжелые серьги и браслет.

Третий лакей открыл ларец из красного дерева, доверху наполненный длинными нитями отборного, идеально круглого морского жемчуга, отливающего нежным, сливочным светом. Четвертый держал поднос с золотыми гребнями, усыпанными рубинами и изумрудами.

Богатство, разложенное передо мной, подавляло. Это была не просто щедрость влюбленного кавалера. Это была демонстрация абсолютной, подавляющей финансовой мощи. Он покупал меня. Оценивал, как породистую лошадь, и тут же выкладывал плату, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, кому принадлежит этот живой товар.

– Вы ослепительны, князь, – тихо произнесла я, заставив себя перевести взгляд с сапфиров на лицо Голицына. – Эти дары поистине царские. Я не уверена, что заслуживаю подобной щедрости.

Я попыталась улыбнуться, изобразив кроткую благодарность, но когда я посмотрела в его глаза, моя улыбка застыла на губах.

Слова старика были полны патоки, губы кривились в подобии ласковой улыбки, но его глаза… Водянистые, блеклые, окруженные красными прожилками, они были абсолютно мертвыми. В них не было ни старческого сластолюбия, ни восхищения моей молодостью, ни даже простого человеческого тепла. Это были глаза опытного, безжалостного ростовщика, который смотрит на удачное приобретение. Они были холоднее невского льда.

В этот момент я поняла, что все истории о его трех покойных женах, скорее всего, не были преувеличением. Этот человек был монстром. Тихим, вежливым, усыпанным бриллиантами монстром, который задушит меня в этих самых соболях и даже не моргнет.

– Вы заслуживаете всего самого лучшего, Анна, – Голицын чуть наклонился вперед, опираясь обеими руками на трость. – Я человек старых правил. Я требую от своих людей, от своих управляющих, и особенно от своей семьи абсолютного порядка и… подчинения. Мои прежние супруги, упокой Господь их души, были весьма благочестивыми и кроткими женщинами. Они знали, что покорная жена живет в золоте, а строптивая… строптивая узнает, что гнев супруга может быть весьма суров.

Это была угроза. Открытая, циничная угроза, спрятанная за светским тоном. Он прекрасно знал о моей репутации, о дерзком платье, о танце с Куракиным. И он давал понять, что в его доме все мои московские амбиции и современные вольности будут выжжены каленым железом.

Холод сковал мой позвоночник, но в то же время где-то глубоко внутри начала подниматься темная, обжигающая ярость. В своей прошлой жизни я терпела самодуров-начальников, терпела хамов-клиентов, пока не открыла собственное дело. Но я никогда, ни за какие бриллианты мира не позволяла относиться к себе как к бесправной вещи.

Я медленно подошла к столику, где лежал футляр с сапфирами. Вынула колье, чувствуя тяжесть холодных камней на своих пальцах. Они были прекрасны. Холодные, мертвые камни.

– Вы весьма проницательны, Семен Петрович, – я подняла на него глаза, и теперь мой взгляд был таким же ледяным, как его. Я отбросила кротость. – Порядок – это важно. Но боюсь, болезнь действительно наложила на меня свой отпечаток. Моя кротость осталась где-то там, за гранью лихорадки. Я ценю вашу откровенность. И ваши подарки.

Я с небрежным стуком бросила бесценное колье обратно в бархатную коробку. Лакеи дружно вздрогнули, а лицо Голицына на секунду исказила гримаса злобы, сквозь которую проступил настоящий хищник.

– Отдыхайте, Анна Александровна, – процедил князь, с невероятным усилием поднимаясь с кресла. Лакеи тут же бросились ему на помощь, поддерживая под локти. – Готовьтесь к свадьбе. Матушка-Императрица желает, чтобы венчание состоялось через месяц. Я пришлю своих портних, чтобы они сняли с вас мерки для подвенечного платья. Моя жена не будет носить эти… вызывающие наряды без кружев.

– Месяц – это долгий срок, князь, – я склонила голову, сжимая набалдашник своей трости так, что побелели костяшки пальцев. – В Петербурге погода меняется стремительно. Как и человеческие судьбы.

Голицын ничего не ответил. Он лишь тяжело, со свистом втянул воздух через нос, окинул меня последним, оценивающим и злым взглядом, и, тяжело ступая, покинул мои покои. Его слуги безмолвными тенями последовали за ним, оставив на столах россыпи драгоценностей и роскошный мех.

Дверь захлопнулась.

Тишина обрушилась на комнату тяжелым камнем. Прасковья, наконец отмернув, с благоговением подошла к открытым сундукам.

– Матерь Божья, барышня… Сапфиры-то какие… А соболь! Вы будете самой богатой дамой при дворе! Ни у кого таких камней нет!

– Закрой коробки, Прасковья. Убери это с моих глаз, – мой голос прозвучал сухо и безжизненно.

– Но как же… – служанка осеклась, увидев мое лицо.

– Убери! Немедленно! – сорвалась я на крик, чувствуя, как истерика подступает к горлу. – Чтобы я не видела этих камней! Это не подарки! Это цепи, Прасковья! Кандалы!

Горничные в ужасе бросились закрывать крышки ларцов, пряча слепящий блеск богатства. А я подошла к окну, прижавшись горячим лбом к замерзшему стеклу.

Месяц. У меня есть ровно тридцать дней. Тридцать дней, чтобы разрушить волю самой Императрицы, избавиться от пугающего старика и не оказаться при этом в сибирском монастыре. Задача казалась невыполнимой.

Я закрыла глаза, и перед моим внутренним взором мгновенно возникло лицо Александра. Его хищный профиль, его слова:«Я предпочел бы сжечь этот дворец, чем видеть вас женой этого дряхлого старца».

«Если ты готов жечь, Ледяной граф, – мысленно обратилась я к нему, чувствуя, как по щеке катится одинокая, злая слеза, – то неси факелы. Потому что я живой не дамся».

глава тринадцатая

Глава 13. Кровавые тайны Левиафана

Вещи Кощея все еще лежали на столах, когда я мерила шагами комнату. Сапфиры в каминных отсветах казались каплями застывшей ядовитой крови, а соболиная шуба, брошенная на софу, выглядела как содраное с живого существа проклятие. От них все еще пахло им – старым табаком, камфорой и близкой могилой.

Меня колотило. Жесткие пластины китового уса врезались в ребра при каждом судорожном вздохе. Я, Алиса, дизайнер из Москвы двадцать первого века, пережившая разборки с обнаглевшими прорабами и суды с безумными заказчиками, впервые в жизни ощутила подлинный, животный лихорадочный страх. В моем мире от неадекватных мужчин уходили, писали заявления в полицию, получали охранные ордера. Здесь моим охранным ордером было благословение Екатерины Великой, которая лично вручила меня палачу.

Двери в спальню не просто открылись – они жалобно скрипнули, и в покои буквально протиснулась Амалия.

Но на этот раз это не была легкомысленная розовая птичка. Моя подруга была бледна так, что сквозь толстый слой белил проступала мертвенная синева. Ее безупречная прическа слегка растрепалась, а кружевной веер в руках дрожал с таким сухим, частым стуком, словно крылья испуганной цикады. Она воровато оглянулась, лично задвинула тяжелый засов на двери и только тогда бросилась ко мне.

– Аннет… О, Боже мой, Аннет! – Амалия схватила меня за ледяные руки, и я почувствовала, что ее пальцы влажные от пота. – Я видела, как от тебя выходили его лакеи. Он уже был здесь? Он приносил дары?!

Я молча кивнула в сторону стола, где слепило глаза сапфировое колье.

Амалия взглянула на драгоценности и судорожно выдохнула, прижав ладонь к губам, словно ее тошнило.

– Спрячь это. Умоляю тебя, вели Прасковье унести это в подвал, сжечь, закопать! Это не золото, Аннет, это кровь! Ты не понимаешь, в чьи лапы тебя отдала Государыня! Двор молчит, потому что все боятся его денег и связей, но в Москве… в Москве о нем шепчутся такое, от чего волосы дыбом встают даже у видавших виды гвардейцев!

– Успокойся, Амалия, – я насильно усадила ее в кресло, хотя у самой поджилки тряслись. Присела рядом, поймав ее безумный взгляд. – Дыши. И говори. Я должна знать все. Моя память пуста, я не могу идти на плаху с закрытыми глазами.

Строганова сглотнула, ее карие глаза расширились от ужаса, отражая пляшущие языки пламени в камине. Она понизила голос до едва различимого, сиплого шепота.

– Семен Петрович Голицын – не просто старик, Аннет. Он чудовище. Настоящий, порочный монстр. В его подмосковном имении, в Кузьминках, устроен самый настоящий гарем. Он отобрал тридцать красивейших крепостных девок, заставил их называть себя «нимфами» и запер в отдельном крыле дворца. Каждую субботу он велит топить огромную мраморную баню. Он ходит туда с ними… и там предается такому разврату, о котором приличной даме и подумать грешно! Он заставляет их пить до беспамятства, хлещет розгами ради забавы и… творит непотребства, от которых плачут даже его собственные пьяные лакеи.

Я слушала ее, и к горлу подкатывал липкий ком. Порочный старик-садист с абсолютной властью над живыми людьми. Худший кошмар любой женщины в любую эпоху.

– Это еще не все, – Амалия подалась вперед, ее дыхание было частым и горячим. – Ты же знаешь, сейчас в моде домашние театры. У Голицына в Москве тоже есть театр, огромный, изысканный. Но знаешь, какие представления дают его крепостные актеры? Он заставил их разучивать трагедии греческих авторов – Софокла, Еврипида. И они играют… голышом, Аннет! Абсолютно нагими перед его пьяными гостями-самодурами! Тех девушек и юношей, кто от стыда отказывается выходить на сцену без платья, наутро запарывают на конюшне до костей. Он считает себя античным богом, которому дозволено все!

– Неужели никто не пожаловался Императрице? – процедила я сквозь зубы, чувствуя, как страх внутри меня начинает переплавляться в холодную, злую ярость. – Она же позиционирует себя как просвещенная государыня, переписывается с Вольтером!

– Пожаловался? – Амалия горько и страшно усмехнулась. – Кто? Крепостные? Для закона их не существует. А дворяне… Голицын ссужает деньгами половину Сената. Он знает столько грязных тайн о каждом министре, что его никто не смеет тронуть. Но самое страшное, Аннет… самое страшное – это то, что случилось с его женами.

Строганова судорожно схватила меня за плечи. Ее ногти больно впились в мою кожу сквозь ткань персикового платья.

– Его первая жена, графиня Воротынская,– Амалия заговорила так тихо, что я едва разбирала слова. – Была красавицей. Не чета Софье, истинная роза. Спустя год после свадьбы Голицын заподозрил ее в измене. Ему показалось, что она слишком ласково улыбнулась молодому корнету на приеме. Знаешь, что он сделал? Он не стал подавать на развод. Он велел связать ее, раздеть дотла, запер в конюшне и лично… слышишь, лично засек кнутом до смерти. Ее хоронили в закрытом гробу, официально объявив, что графиню скосила апоплексический удар. Но слуги проболтались.

Мне показалось, что воздух в комнате стал ледяным. Перед глазами встало сморщенное, напудренное лицо Голицына и его водянистые, абсолютно мертвые глаза. «Мои прежние супруги были весьма покорными женщинами…» – вспомнила я его скрипучий голос. Боже.

– А вторая?– хрипло спросила я. – Ты говорила, их было три.

– Вторую, княжну Шелехову, он взял совсем молодой, ей едва исполнилось шестнадцать, – слеза наконец скатилась по бледной щеке Амалии, оставляя грязный след на румянах. – Она прожила в его адском доме полгода. Не выдержала. Попыталась бежать среди ночи, переодевшись в платье лакея. Но его псари настигли ее у заставы. Голицын не стал ее бить. Он поступил хуже. Он велел спустить ее в самый глубокий, сырой подвал своего московского дома. Там нет окон, только крысы и ледяная вода на полу. Он запер железную дверь и… умучил ее голодом, Аннет. Она кричала три дня, умоляя о куске хлеба, пока весь дом притворялся, что ничего не слышит. Когда дверь открыли, от нее остались только кожа да кости. Третью жену он привез из глухой провинции, она прожила два года и просто тихо угасла, сошла с ума от страха и круглосуточного созерцания его бесчинств.

Амалия разрыдалась, уткнувшись мне в плечо. Ее тело содрогалось от рыданий. Она искренне любила прежнюю Анну и сейчас оплакивала меня, понимая, что против воли Екатерины Второй пойти невозможно. Если Императрица сказала «иди под венец», значит, карета уже запряжена.

А я сидела неподвижно, глядя на огонь.

Ужас, который сковывал меня последние часы, бесследно исчез. На его место пришло абсолютно ясное, прозрачное понимание ситуации. Меня, Алису, свободную женщину из двадцать первого века, пытаются скормить серийному маньяку и садисту просто потому, что я оказалась удобной пешкой в большой политической игре. Екатерина наказывает Куракина моей смертью.

«Ну уж нет, Ваше Величество», – мысленно произнесла я, и на моих губах заиграла злая, хищная улыбка, от которой Амалия, отстранившись, испуганно икнула.

В моем мире нас учили: если на тебя нападает хищник, у тебя есть два варианта – бежать или драться так, чтобы выколоть ему глаза. Бежать мне некуда – вокруг восемнадцатый век, крепостное право и бескрайняя заснеженная Империя. Значит, я буду драться. По московским правилам. Без пощады, без правил, без благородства.

Я ласково погладила Амалию по голове, вытирая ее слезы шелковым платком.

– Полно плакать, душа моя. Ты сослужила мне великую службу. Информация – это самое дорогое оружие, и теперь оно у меня есть.

– Аннет… что ты задумала? – прошептала Строганова, с испугом и внезапным благоговением глядя на мое изменившееся лицо. В моих фиалковых глазах больше не было слез – там горел холодный, расчетливый огонь. – Ты не можешь отказать Государыне. Это монастырь!

– Монастырь – это прекрасное, тихое место, Амалия. Там, по крайней мере, кормят и не бьют кнутом, – я поднялась с кресла, и мой персиковый шелк шуршал, как чешуя змеи. – Но я не собираюсь ни в монастырь, ни в подвал к Голицыну. У меня есть месяц. Целых тридцать дней. За это время старый Кощей может… сильно разочароваться в своей невесте. Или в своем здоровье.

Я подошла к столу, решительно взяла сапфировое колье и швырнула его обратно в шкатулку, с грохотом захлопнув крышку.

– Мне нужно увидеть Александра Куракина, – произнесла я, оборачиваясь к подруге. – Срочно. Передай ему через своих людей, что если его наставничество еще чего-то стоит, я жду его сегодня ночью. В моих покоях. И мне плевать на приличия. На кону стоит моя жизнь, Амалия. И если Ледяной граф действительно хочет владеть мной… ему придется сжечь этот дворец до основания.

глава четырнадцатая

Глава 14. Сорванные маски и пепел на бархате

Ожидание сводило с ума. Я отослала горничных, сославшись на жуткую мигрень, и приказала никого не впускать. В покоях царил полумрак, освещаемый лишь неровным, пляшущим светом пламени в камине да парой свечей на туалетном столике.

Я нервно мерила шагами спальню. Тяжелый персиковый шелк был безжалостно сброшен и валялся на полу бесформенной кучей. Вместо него на мне была лишь тончайшая батистовая сорочка и легкий шелковый пеньюар. Но проклятый корсет я снять сама не смогла – его сложная шнуровка на спине требовала чужих рук, и теперь он ощущался как издевательское напоминание о той клетке, в которую меня заперли.

Напольные часы в углу гулко пробили полночь. Дворец затих, погрузившись в тяжелый, тревожный сон.

Придет ли он? Моя записка, переданная через Амалию, была отчаянным, почти самоубийственным шагом. Если ее перехватят шпионы Государыни – это конец. Если он сочтет это глупой девичьей истерикой и проигнорирует – мне придется справляться с монстром Голицыным в одиночку.

Внезапно пламя свечей тревожно метнулось, словно от сквозняка. Из темного угла, где располагалась потайная дверь для прислуги, отделилась высокая тень.

Я резко обернулась, сжав пальцы в кулаки.

Граф Александр Куракин шагнул в круг света от камина. На нем больше не было парадного мундира. Темная, неброская одежда, черная накидка, брошенная на кресло, распахнутый ворот белой рубашки, открывающий сильную шею. Он выглядел не как блестящий придворный, а как опасный ночной хищник.

– Вы играете с огнем, Анна, – его голос прозвучал низко, хрипло, разорвав тишину комнаты. В нем не было ни капли светской галантности. Только чистая, неприкрытая ярость. – Ваша записка. Вы хоть понимаете, чем рискуете? Если бы меня увидели гвардейцы у ваших дверей...

– Вы здесь, – перебила я его, делая шаг навстречу. Страх исчез, вытесненный адреналином и пульсирующим желанием выжить. – И вы не воспользовались парадными дверями. Значит, вы тоже умеете играть в эти игры, Ледяной граф.

Александр в два широких шага преодолел расстояние между нами. Он возвышался надо мной, подавляя своей аурой, его грудь тяжело вздымалась. Запах мороза, ночи и терпкого мускуса ударил мне в голову.

– Я пришел сказать, что вы безумны, – процедил он, глядя на меня сверху вниз потемневшими штормовыми глазами. – Бросать вызов Екатерине в Тронном зале. А теперь – призывать меня в свою спальню в полночь. Вы хотите ускорить свой путь в монастырь?

– Я хочу жить! – сорвалась я, и мой голос дрогнул от переполнявших меня эмоций. Вся выдержка, которую я демонстрировала днем, рухнула. – Вы не знаете, кому она меня отдала! Голицын – не просто старик, Александр. Он монстр. Он садист, пытавший своих жен до смерти! В его подвалах…

– Я знаю, – резко оборвал он, перехватив меня за плечи. Его пальцы, горячие и сильные, впились в мою кожу сквозь тонкий шелк пеньюара. – Я служу в тайной канцелярии, Анна. Я знаю о Голицыне то, от чего вы бы лишились рассудка. И именно поэтому я чуть не свернул шею Завадовскому, когда услышал волю Императрицы.

Его слова обрушились на меня подобно удару молнии. Он знал. И он был в бешенстве из-за меня.

– Тогда почему вы стояли там и молчали?! – я вскинула голову, с вызовом глядя в его суровое лицо. – Почему позволили этому Кощею принести мне свои сапфировые цепи? Вы говорили, что предпочтете сжечь дворец! Так где ваш огонь, Куракин?! Или вашей смелости хватает только на то, чтобы пугать меня в коридорах?!

Лицо Александра исказилось, скулы заострились. Искра, которая тлела между нами с самой первой встречи, внезапно превратилась в ревущее пламя.

– Вы требуете от меня огня? – прорычал он, притягивая меня к себе так резко, что из моих легких выбило весь воздух. – Вы даже не представляете, с чем играете, маленькая дьяволица.

Его губы обрушились на мои – жадно, властно, сокрушительно. Это не был поцелуй робкого влюбленного, это был захват территории. Он сминая мои губы, требуя полного подчинения, но я не собиралась уступать. В моем мире я привыкла брать то, что хочу. И сейчас я хотела его. Всю свою ярость, весь свой страх перед завтрашним днем я вложила в ответный поцелуй, впиваясь пальцами в его темные волосы, притягивая его еще ближе.

Александр издал низкий, утробный рык. Его руки скользнули по моей спине, сминая тонкий шелк, пока не наткнулись на жесткую преграду корсета.

– Проклятие, – выдохнул он мне в губы, его дыхание обжигало. – Снимите это. Немедленно.

– Я не могу, – я задыхалась от нахлынувшей страсти. Голова шла кругом. – Шнуровка… Прасковья затянула…

Граф отстранился лишь на секунду. В его глазах полыхала откровенная, первобытная жажда. Он развернул меня спиной к себе, и я услышала тихий металлический щелчок. В ту же секунду лезвие его скрытого кинжала безжалостно разрезало плотные шелковые шнурки. Корсет с треском лопнул и упал на ковер, освобождая мои ребра.

Я глубоко, судорожно вздохнула, но Александр не дал мне опомниться. Он развернул меня обратно, и его горячие ладони легли на мою талию, уже не защищенную жестким каркасом, а прикрытую лишь тончайшим батистом.

Мы рухнули на огромную кровать с бархатным балдахином, не разрывая поцелуя. Пеньюар соскользнул с моих плеч, белая рубашка Александра оказалась распахнута, и я коснулась горячей, твердой кожи его груди. Под моими пальцами билось его сердце – бешено, тяжело, в такт моему.

– Кто вы такая, Анна? – шептал он, покрывая горячими, влажными поцелуями мою шею, ключицы, спускаясь ниже. От каждого прикосновения его губ по моему телу прокатывалась волна сладкой дрожи. – Вы сводите меня с ума. От вас пахнет вызовом и свободой. Ни одна женщина этого проклятого века так не пахнет.

– Какая разница, кто я? – я выгнулась навстречу его ласкам, сходя с ума от того, как его пальцы нежно, но собственнически сжимают мою грудь сквозь тонкую ткань сорочки. – Я ваша, Александр. Только ваша. Не отдавайте меня ему.

Эти слова, произнесенные в порыве безумной страсти, стали для него спусковым крючком. Вся его железная выдержка, весь хваленый «гатчинский лед» разлетелись вдребезги.

Сорочка треснула по шву и была безжалостно отброшена в сторону. Мое тело, обнаженное, идеальное в своей хрупкости, оказалось полностью в его власти в полумраке свечей. Взгляд Александра потемнел настолько, что радужка слилась со зрачком. Он смотрел на меня как голодающий на хлеб, как фанатик на божество.

– Никому, – хрипло произнес он, избавляясь от остатков своей одежды. Его тело было совершенным: литые мышцы, шрамы от старых ранений, говорящие о том, что этот мужчина умеет не только плести интриги, но и держать удар. – Вы принадлежите мне, Одоевская. С этой секунды и до самой смерти.

Он навис надо мной, разводя мои колени, и я сама потянулась к нему, изнывая от пустоты и желания.

Вхождение было резким, заполняющим, сжигающим все предохранители в моем мозгу. Я вскрикнула, запрокинув голову, впиваясь ногтями в его напряженные плечи. Александр замер, давая мне привыкнуть к его размеру, к этой обжигающей боли, которая мгновенно начала перерастать во всепоглощающее наслаждение.

– Моя, – выдохнул он, целуя пульсирующую жилку на моей шее, и начал двигаться.

Это не было похоже на нежные любовные утехи галантного века. Это была буря. Это был дикий, необузданный танец двух сильных личностей, которые наконец-то нашли друг друга в мире картонных кукол. Александр брал меня с такой неистовой страстью, с такой отчаянной собственнической силой, что я теряла связь с реальностью.

Я отвечала ему тем же. Я не была покорной девственницей, я была женщиной, которая берет от жизни всё. Я обвила ногами его бедра, прижимая его к себе еще плотнее, двигаясь в такт его мощным, сокрушительным толчкам. Мои стоны смешивались с его хриплым дыханием. Комната наполнилась звуками нашей страсти, запахом разгоряченных тел и абсолютным, чистым безумием.

Мир сузился до размеров этой кровати. До его стальных мышц, до его вкуса на моих губах, до этой нарастающей, сводящей с ума волны жара внизу живота.

Скорость нарастала. Александр рычал, теряя последний контроль, его толчки становились все глубже, все яростнее. Я чувствовала, как натягивается невидимая струна внутри меня, как искры собираются в один ослепительный клубок.

– Александр... – выдохнула я его имя, и в этот момент струна лопнула.

Волна невероятного, сокрушительного оргазма накрыла меня с головой. Я содрогнулась, выгибаясь дугой, крича прямо в его губы. Александр мощно толкнулся в меня в последний раз, его тело напряглось как струна, и он с глухим стоном излился в меня, уткнувшись лицом в мои разметавшиеся по подушке волосы.

Мы лежали неподвижно, не в силах расцепить объятия. Моя грудь тяжело вздымалась, кожа была покрыта испариной. Сердце Александра колотилось о мои ребра с сумасшедшей скоростью.

Постепенно дыхание выровнялось. Тишина спальни снова стала осязаемой, нарушаемой лишь тихим треском догорающих поленьев в камине.

Граф приподнялся на локтях и посмотрел мне в глаза. В его взгляде больше не было ни льда, ни жестокости. Там была такая глубокая, пугающая нежность, что у меня защемило сердце. Он осторожно, словно боясь разбить, провел тыльной стороной ладони по моей влажной щеке, убирая прилипшую прядь волос.

– Вы – мое проклятие, Анна, – тихо произнес он. – С того самого момента, как вы посмотрели на меня в коридоре чужим, хищным взглядом.

– Вы жалеете? – я коснулась кончиками пальцев тонкого шрама на его брови.

– Я жалею лишь о том, что не сделал этого раньше, – Александр перекатился на спину, увлекая меня за собой, так что я оказалась лежащей на его широкой груди. Он собственнически обнял меня, зарываясь лицом в мои волосы.

Реальность постепенно возвращалась, вползая в спальню холодными тенями. В углу сиротливо валялся разрезанный корсет и лоскуты моей батистовой сорочки. Месяц. У нас есть месяц.

– Что мы будем делать с Голицыным? – тихо спросила я, выводя пальцем невидимые узоры на его ключице.

Тело Александра мгновенно напряглось, мышцы снова стали стальными. Он глубоко вдохнул, и его глаза сузились, превращаясь в глаза безжалостного хищника, главы тайного сыска.

– Мы не будем с ним делать ничего, – холодно и ровно ответил Куракин. – Екатерина Великая не отменяет своих указов. Если Голицын откажется от вас сам – Императрица воспримет это как личное оскорбление. Если вы попытаетесь сбежать – вас найдут. У нас есть только один выход.

Я приподняла голову, заглядывая в его штормовые глаза.

– Какой?

– Вдовам Голицына не везло со здоровьем, – уголок губ Александра дернулся в дьявольской усмешке. – Пора бы и самому князю Семену Петровичу вспомнить, что в семьдесят лет подагра – не самая страшная беда. Иногда люди в его возрасте просто… тихо умирают во сне. От невыносимого счастья перед предстоящей свадьбой.

Я невольно содрогнулась от того, с каким ледяным спокойствием он произнес приговор. Мой Ледяной граф был не просто любовником. Он был оружием. И теперь это оружие было в моих руках.

– Завтра начнется война, Анна, – прошептал он, целуя меня в макушку. – Но сегодня ночью... сегодня ночью вы принадлежите только мне.

Он перевернул меня на спину, и его губы снова нашли мои. И в этом огне, сжигающем все страхи, я окончательно поняла, что пути назад нет. Я стала частью этого жестокого мира. Но теперь я была в нем не одна.