Текст книги "Фрейлина поневоле (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

глава сорок шестая

Глава 46. Московское гнездо и государева милость

Екатерина на мгновение замерла, опустив веер, а затем тишину малого кабинета разорвал ее звонкий, искренний смех. Царедворцы, стоявшие поодаль, невольно обернулись, пытаясь угадать причину монаршего веселья, но Государыня лишь покачала головой, глядя на меня с лукавым прищуром.

– Моя маленькая Аннушка намекает, что бедна как церковная мышь? – отсмеявшись, спросила Императрица, и в ее синих глазах блеснула теплая, почти материнская ирония. – Один замок на всю Малороссию – и тот шляхетский! Действительно, какое сокрушительное разорение для фрейлины русского двора.

Я сделала самый изящный, безупречный реверанс, на какой только была способна, смиренно опустив ресницы, хотя внутри всё пело от адреналина удачно сыгранной мизансцены.

– Я богата вашим вниманием и добрым отношением, государыня, – тихо, но отчетливо ответила я. – Для меня это высшая награда, превышающая любые земные блага.

Екатерина удовлетворенно кивнула, возвращаясь к прерванной беседе с графиней Брюс, а я незаметно отступила в тень мраморных колонн. В моем двадцать первом веке за такие речи меня бы назвали первоклассной подлизой, но здесь, в позолоченных лабиринтах Зимнего дворца, это был единственный язык, гарантировавший выживание.

Щедрость великой женщины всегда была столь же стремительной, сколь и ее гнев.

На следующий день, когда полуденное солнце едва успело согреть стекла моих покоев, Прасковья вбежала в спальню с бледным от волнения лицом. В ее руках, обернутых чистым полотенцем, лежал тяжелый свиток плотной бумаги, скрепленный широкой шелковой лентой и массивной императорской печатью из красного сургуча.

– Барышня! Указ от Самой… Курьер из канцелярии принес! – задыхаясь, пролепетала горничная.

Я перерезала ленту маленькими серебряными ножницами и развернула пергамент. Витиеватые строчки, выведенные канцелярским писарем, гласили, что Ее Императорское Величество, принимая во внимание мою верность, жалует княжне Анне Одоевской просторный каменный дом в Москве, в самом престижном приходе у Пречистенских ворот, а также обширное поместье в Тамбовской губернии с пятьюстами крепостными душами в придачу.

Я опустилась на край кровати, чувствуя, как кружится голова. Пятьсот душ. Каменный особняк в Москве. Земли в Черноземье. Алиса из двадцать первого века внутри меня лихорадочно пересчитывала это на современные деньги, понимая, что прямо сейчас я превратилась в одну из самых завидных и богатых невест империи. Теперь у меня был не просто заброшенный замок на неспокойной окраине, а твердая почва под ногами, капитал и собственное родовое гнездо в старой столице. Но эта щедрость пугала. Екатерина привязывала меня к себе золотыми цепями, делая должницей, которой однажды придется платить по счетам.

Не теряя ни минуты, я приказала Прасковье поправить мою прическу, накинула легкий шелковый салоп и буквально побежала в личные апартаменты Императрицы, молясь, чтобы она принимала.

Камергер у дверей, зная о моем особом статусе, пропустил меня без задержки. Екатерина сидела за утренним чаем в своем кабинете. На ней был простой утренний капот, а на коленях устроилась любимая левретка.

Я упала перед ней на колени, искренне, без капли притворства прижимая руки к груди. Мое сердце бешено колотилось.

– Ваше Величество… Матушка! – выдохнула я, глядя на нее снизу вверх. – Нет у меня слов, чтобы выразить всю глубину моей благодарности. Ваша милость безмерна, я не заслужила столь царских подарков! Дом в Москве, земли… За что вы так осыпаете меня благами?

Екатерина ласково улыбнулась, протягивая мне руку для поцелуя. Ее пальцы пахнут лимонной водой и дорогим мылом. Она погладила меня по щеке, но в глубине ее пронзительных синих глаз внезапно мелькнул тот самый холодный, расчетливый блеск истинной хозяйки огромной страны. Каждое ее благодеяние всегда имело свою цену.

– Поднимись, Аннушка, не нужно коленопреклонений, – мягко произнесла Государыня, но ее голос вдруг обрел ту самую звенящую, непреклонную сталь. – Ты умна, ты верна мне, и негоже моей любимой фрейлине ходить в бесприданницах. Но не спеши изливать благодарности, дитя мое.

Она откинулась на спинку кресла, и на ее губах расцвела загадочная, обещающая бурю улыбка.

– Поблагодаришь, когда я найду тебе хорошего мужа.

Воздух в комнате словно разом потяжелел. Моя улыбка застыла, превратившись в фальшивую маску. Внутри всё сковал ледяной ужас.Мужа.Она не оставила эту мысль. После расстроенной помолвки с Голицыным, после шпионских игр с английским послом и отъезда Куракина в Париж, Императрица всё еще держала в руках мою судьбу как главный козырь.

Даруя мне богатство, она лишь поднимала мою ставку на политическом рынке. Из нищей сироты Одоевской я превратилась в невесту высшего ранга, которой можно наградить верного генерала, укротить строптивого сенатора или связать узами преданности нужный клан.

– Я… я буду покорна вашей воле, Матушка, – выдавила я из себя, низко кланяясь, чтобы скрыть вспыхнувший в глазах страх.

– Вот и славно, – кивнула Екатерина, возвращаясь к своим бумагам. – А пока ступай. Напиши приказчику в Тамбов, пусть пришлет тебе отчет. Земля должна приносить доход, а не просто числиться на бумаге.

Я выходила из кабинета на негнущихся ногах. В кармане платья лежал указ на пятьсот крепостных душ, а над головой снова заносился невидимый топор принудительного брака. Моя золотая клетка стала еще просторнее и роскошнее, но двери в ней захлопнулись с оглушительным, пугающим стуком. Время играло против меня, и если Александр не вернется из своего бриллиантового парижского изгнания в ближайшее время, Екатерина выберет мне супруга, от которого меня не спасет ни один Потёмкин.

глава сорок седьмая

Глава 47. Крымский гамбит и золото мурз

Зеленое сукно ломберного стола казалось полем боя, на котором я планомерно и безжалостно уничтожала своих противников. Салон Зорича тонул в сизом табачном дыму, шуме голосов и резком, сухом стуке карт. Но главным звуком этого вечера был тихий, хрустальный звон крошечных золотых монет.

– Прикуп, – холодно обронил сенатор Нарышкин, сидевший напротив меня. Его холеные пальцы заметно дрожали.

Я лениво скользнула взглядом по своей карте. Тройка. Банкомет выжидающе посмотрел на меня. Настала моя очередь. Я мягко постучала ногтем по сукну: – Себе.

Карта легла рубашкой вверх. Я перевернула ее. Шестерка. В сумме – чистая, безупречная девятка.

– Макао! – выдохнул кто-то за моей спиной.

По залу пронесся гул разочарования и зависти. Чистое «макао» с первой раздачи! По правилам, введенным Государыней, мой выигрыш увеличивался в тройном размере. Нарышкин побледнел, его пудреный парик чуть сдвинулся набок. Крупье со вздохом пододвинул ко мне огромную, сияющую гору золота. Крошечные дворцовые полтины весом всего в две трети грамма послушно легли к моим рукам. В этот вечер удача не просто улыбалась мне – она служила мне, как покорная рабыня, ведомая математическим расчетом моего ума из двадцать первого века.

Сгребая монеты в тяжелые холщовые мешки, я поймала на себе яростный взгляд Семена Зорича. Сам фаворит сегодня продулся в пух и прах, и мой хладнокровный триумф явно действовал ему на нервы. Но мне было плевать. Игра была окончена.

Вернувшись в свои покои, я заперла дверь на тяжелый засов, отослала сонную Прасковью и высыпала содержимое мешков прямо на шелковое покрывало огромной кровати. Золотое море хлынуло на постель, тускло мерцая в пламени оплывающих восковых свечей.

Я опустилась на ковер и принялась считать. Пальцы быстро перебирали крошечные кругляши, складывая их в аккуратные столбики. Часы в гостиной пробили два, затем три, а я всё считала, чувствуя, как адреналин сменяется сухим, деловым азартом инвестора.

Когда последний столбик был сложен, я откинулась на спину, глядя в высокий потолок.

Почти двадцать тысяч рублей.

В этом времени – колоссальная, немыслимая сумма. На эти деньги можно было купить несколько деревень со всеми крепостными или построить роскошный каменный особняк в Петербурге. Мой мозг Алисы, выросшей в эпоху венчурного капитализма и инвестиционных фондов, лихорадочно заработал. Деньги не должны лежать мертвым грузом под периной. Инфляция, дворцовые перевороты, внезапная опала – в этом веке золото в сундуке могло превратиться в черепки в один миг. Их нужно было срочно куда-то вложить. Капитал должен работать.

Но куда? Акций технологических гигантов еще не существовало, недвижимостью в Москве и Тамбове меня уже обеспечила Императрица. Нужен был масштабный, стратегический проект. И за советом я отправилась к единственному человеку, который мыслил категориями целых империй.

Светлейший князь Потёмкин принял меня в своем рабочем кабинете ближе к полудню. Комната, как обычно, напоминала штаб во время генерального сражения: повсюду громоздились стопки бумаг, чертежи будущих крепостей, а на огромном дубовом столе была раскинута подробная карта южных рубежей и Причерноморья.

Князь, одетый в простой, расстегнутый на груди камзол, пил крепкий кофе, небрежно разламывая руками сухарь. Услышав сумму моего выигрыша, он на секунду замер, а затем его единственный зрячий глаз хищно и весело блеснул.

– Двадцать тысяч, говоришь? – Потёмкин низко, рокочуще рассмеялся, откладывая сухарь. – Ай да девка! Обыграла-таки нарышкинский род до исподнего! Зорич, небось, от злости все ногти искусал?

– Семен Гаврилович был не в духе, Ваша Светлость, – с легкой улыбкой ответила я, присаживаясь на край предложенного кресла. – Но я пришла не хвастаться. Деньги огромные, и держать их в спальне – безумие. Мне нужен ваш совет. Куда пустить это золото, чтобы оно принесло подлинную выгоду?

Потёмкин поднялся, заложив руки за спину, и медленно подошел к огромной карте. Его тяжелый, оценивающий взгляд остановился на Крымском полуострове. По договору Кючук-Кайнарджийского мира Крымское ханство сейчас считалось независимым, но я-то, как человек из будущего, прекрасно знала: пройдут считанные годы, и Потёмкин присоединит эти земли к России, превратившись в князя Таврического. Сейчас здесь шла тонкая, скрытая геополитическая игра.

– Есть одно место, Анна, – Светлейший опустил свой массивный палец на самую южную оконечность полуострова, туда, где синяя гладь моря встречалась со скалистыми грядами. – Южный берег Крыма. Земля там – истинный рай, Господом поцелованный. Скалы, солнце, виноградники дикие, воздух такой, что мертвых поднимает. Настоящая русская Ривьера будет, помяни мое слово.

Я подалась вперед, мгновенно уловив суть. «Голубой океан» в чистом виде! Покупка элитной недвижимости на перспективном курорте до начала всеобщего бума. В моем веке земля в Ялте и Сочи стоила миллиарды.

– Но ведь Крым сейчас не наш, Ваша Светлость, – осторожно заметила я, проверяя его реакцию. – Там правят ханы, земля принадлежит татарам.

Потёмкин цинично усмехнулся, и в его глазу плясали опасные огоньки.

– Сегодня не наш, завтра наш будет, – веско отчеканил он, и в его голосе прозвучала пугающая уверенность вершителя истории. – Татарские мурзы – местная знать – сейчас напуганы. Они видят, куда ветер дует, боятся бунтов, боятся, что султан их предаст, а Россия придет и отберет всё. Поэтому они охотно и легко продают свои родовые угодья на побережье. Им нужно чистое, звонкое золото, чтобы в случае чего сбежать в Стамбул.

Князь повернулся ко мне, упирая руки в бока.

– Купи там землю, Анна. Огромные наделы у самого моря. Мурзы отдадут их за бесценок, но… – Потёмкин наставительно поднял палец, – с ними надо торговаться. Степной народ хитер, почуют твою слабость – цену задерут до небес. Сама ты туда не поедешь, фрейлине в татарских кочевьях делать нечего, шею свернут или в гарем утащат.

– И как же мне быть? – спросила я, хотя уже знала ответ.

Потёмкин подошел ближе и тяжело захлопнул табакерку. На его лице расцвела широкая, властная улыбка.

– Я сам всё устрою. Мои люди сейчас в Бахчисарае и Кефе силу держат. Передай мне свое золото. Мои доверенные агенты купят лучшие земли на Южном берегу на твое имя, оформят бумаги по ханским законам, а наши егеря присмотрят, чтобы границы никто не нарушал. Твои двадцать тысяч рублей там превратятся в бескрайние владения. Ну что, согласна, шпионка?

Я поднялась и уверенно посмотрела в его лицо. Сделка с дьяволом? Нет, это была лучшая инвестиция восемнадцатого столетия. Потёмкин брал меня в долю в своем главном проекте жизни – покорении Юга.

– Согласна, Ваша Светлость, – ответила я, протягивая ему руку. – Золото будет у вас до заката. Давайте скупать Крым.

глава сорок восьмая

Глава 48. Вюртембергская роза и новый щит

Екатерине Великой не свойственно было долго предаваться скорби или позволять государственным делам простаивать из-за личных трагедий. Не успели во дворце снять черные крепы с зеркал, как Императрица блестяще и стремительно решила матримониальную проблему своего безутешного сына.

В Петербург прибыла новая невеста – принцесса София Доротея Вюртембергская, которой предстояло принять православие и стать великой княгиней Марией Федоровной.

Двор высыпал встречать ее с жадным любопытством. Я стояла в толпе фрейлин и внимательно разглядывала девушку, которой суждено было стать следующей императрицей. В отличие от покойной первой жены Павла, София Доротея была высока, статна, с пышущим здоровьем румянцем, светлыми волосами и по-немецки добродушным, хотя и слегка наивным лицом. Она казалась свежим, невинным цветком, внезапно пересаженным в отравленную почву Зимнего дворца.

На следующий день после пышного приема Екатерина вызвала меня в свой малый кабинет.

– Аннушка, – Государыня указала мне на кресло рядом с собой, что уже говорило о крайней степени доверия. – Ты видела нашу новую принцессу?

– Она прелестна, Ваше Величество. Настоящая вюртембергская роза, – почтительно ответила я.

– Роза, которой нужны крепкие подпорки, чтобы не сломаться на петербургском ветру, – Екатерина задумчиво прищурилась. – Девочка совсем неопытна. Она попала в змеиное гнездо и даже не догадывается об этом. Павел очарован ею, но его свита и мои придворные уже точат зубы. Мне нужно, чтобы рядом с ней был человек, которому я могу полностью доверять. Умный, тактичный проводник.

Императрица подалась вперед и накрыла мою руку своей.

– Оставь свои карточные игры у Зорича, Анна. Ты выиграла достаточно, чтобы обеспечить себя на всю жизнь. Теперь у тебя другая задача. Стань ее тенью, стань ее лучшей подругой. Научи ее нашему этикету, покажи, кому можно улыбаться, а кого стоит обходить за версту.

Это был приказ, не терпящий возражений. Но на этот раз он не вызывал у меня отторжения.

Я с радостью захлопнула двери карточного салона. Мои золотые полтины уже превращались в бескрайние крымские виноградники стараниями агентов Потёмкина, а адреналин игры уступил место тонкой, филигранной психологии.

Наладить контакт с Марией Федоровной оказалось до смешного легко. Для этого даже не потребовались сложные интриги. Девушка была смертельно напугана масштабами русского двора, ледяным великолепием Екатерины и шепотками за спиной. Ей отчаянно не хватало простого, человеческого тепла.

Я применила всё свое знание психологии из двадцать первого века – я стала идеальным слушателем.

Мы часами гуляли по залам Зимнего дворца. Я не льстила ей грубо, как это делали другие фрейлины, а мягко и с юмором объясняла негласные правила нашей золотой клетки.

Я подсказывала ей, как правильно держать осанку во время многочасовых выходов.

Переводила для нее сложные хитросплетения родственных связей русских княжеских родов.

Отвлекала веселыми, безобидными байками о петербургском быте, когда она начинала тосковать по родному Штеттину.

Невеста цесаревича души во мне не чаяла. В моем присутствии ее скованность исчезала, она звонко смеялась и искренне делилась своими переживаниями.

– Ах, Анна, вы мой ангел-хранитель в этом огромном дворце! – воскликнула она однажды вечером, сидя у камина в своих покоях и сжимая мои руки. – Если бы не вы, я бы давно сошла с ума от страха перед всеми этими важными министрами! Я обязательно скажу Павлу Петровичу, как мне с вами повезло.

При упоминании имени цесаревича я растянула губы в безупречной, благодарной улыбке, но внутри меня сработал холодный, расчетливый механизм выживания.

Я смотрела на раскрасневшееся, счастливое лицо будущей императрицы и в голове моей складывался абсолютно циничный, но жизненно необходимый пасьянс.

«Павел меня ненавидит, – думала я, аккуратно поправляя кружевную шаль на плечах Марии Федоровны. – Он считает меня интриганкой, которая сломала жизнь его обожаемому Куракину. Если Екатерина внезапно отдаст богу душу, этот курносый урод в прусском мундире сгноит меня в монастыре или отправит в Сибирь быстрее, чем я успею собрать вещи».

Но теперь ситуация кардинально менялась. Павел, как оказалось, был способен на глубокие привязанности, и он уже начинал благоговеть перед своей новой, добродушной женой.

«Может, она замолвит за меня словечко перед этим курносым уродом, – пронеслось в моих мыслях. – Если я стану для нее незаменимой, если она не сможет ступить и шагу без моей дружеской поддержки, Павел будет вынужден терпеть меня ради ее спокойствия».

Я улыбнулась принцессе еще теплее и искреннее. Мой Бриллиантовый князь молчал в Париже, английский лорд уплыл в туманный Лондон, но здесь, в Петербурге, я собственноручно выковала себе новый, непробиваемый щит. И этот щит пах немецкой выпечкой и искренней, девичьей привязанностью.

Глава сорок девятая

Глава 49. Лондонские туманы и парижский бастард

Возвращение лорда Мальмсбери в Петербург было подобно внезапному порыву теплого ветра посреди надвигающейся русской зимы.

Когда Джеймс, не успев даже сменить дорожный костюм, пахнущий сыростью и конской сбруей, переступил порог моих покоев, все маски и шпионские расчеты рухнули в одночасье. Я бросилась в его объятия с такой искренней, отчаянной жаждой, что он едва удержался на ногах. Наша встреча была бурной, лишенной всякой светской сдержанности. Мы срывали друг с друга одежду так, словно пытались наверстать каждый день долгой разлуки. В этой страсти было всё: мое накопившееся одиночество, его лондонская усталость и то странное, болезненное родство душ, которое связало английского дипломата и русскую фрейлину.

Но когда шторм утих, и мы лежали в полумраке спальни, тесно прижавшись друг к другу, Джеймс изменился. Его обычная ироничная сдержанность исчезла. Он выглядел постаревшим, осунувшимся, а в серых глазах плескалась мрачная безысходность.

– Всё летит в бездну, Анна, – глухо произнес он, глядя в потолок. Его пальцы нервно гладили мое плечо. – Моя поездка в Лондон не принесла ничего, кроме дурных вестей.

– Что случилось, Джеймс? – я приподнялась на локте, вглядываясь в его уставшее лицо.

– Война в наших американских колониях… она высасывает из Империи все соки, – с горечью выплюнул англичанин. – Эти мятежники дерутся как дьяволы. Но хуже всего то, что происходит в самом Лондоне. Король Георг… он не в себе. У него случаются приступы странного помешательства, он теряет нить разговора, впадает в неконтролируемый гнев. Правительство в панике.

Джеймс тяжело вздохнул, и в этом вздохе слышалась боль человека, видящего крах делом всей своей жизни.

– А тем временем в Версале французы радостно потирают руки. Они плетут интриги, тайно снабжают американцев оружием и деньгами, и вот-вот вступят в войну открыто, – продолжал он. – Нам не хватает солдат. Британская корона вынуждена унижаться, покупая наемников у немецких князей – мы платим золотом за гессенских крестьян, чтобы отправлять их умирать за океан! Но даже этого мало. Похоже, эту войну в Америке нам не выиграть.

Я слушала его, гладя по спутанным волосам, и чувствовала укол жалости. Великая Британская империя трещала по швам, а этот гениальный дипломат был вынужден бессильно наблюдать за этим из холодного Петербурга.

На следующее утро, когда Джеймс уже отбыл в свое посольство, Прасковья внесла в комнату серебряный поднос. На нем лежал пухлый конверт, благоухающий парижскими духами.

Письмо от Амалии.

Я сломала тяжелую печать и развернула хрустящие листы, ожидая очередную порцию сплетен о модистках и балах. Поначалу так и было. Амалия с восторгом описывала свои новые наряды и хвасталась очередным головокружительным романом.

«Аннет, душа моя! Ты не поверишь, кто теперь пал к моим ногам! Я завела любовника, и не кого-нибудь, а целого герцога де Бирон! Ах, какой это мужчина! В нем столько огня, изящества и французской страсти, что ваши петербургские кавалеры кажутся на его фоне пресными сухарями…»

Я снисходительно улыбнулась. Амалия брала от своей свободы всё, и я была за нее рада. Но следующие строки заставили мою улыбку застыть, а кровь – заледенеть в жилах.

«…Но я пишу тебе не только о своих победах. Аннет, то, что я узнала о князе Куракине, повергло в шок весь русский кружок в Париже. Оказывается, наш ослепительный Бриллиантовый князь хранил страшную тайну!

Помнишь, мы гадали, почему он так холоден со здешними красавицами? Всё просто. Он привез с собой из России крепостную девку. Свою личную наложницу! Он прятал ее на своей парижской вилле, вдали от посторонних глаз. А месяц назад эта девка родила ему сына!

И это еще не всё, Аннет! Александр совершенно обезумел от радости. Он носится с этим бастардом, как с наследным принцем. Сейчас князь задействовал все свои дипломатические связи, поднял на уши посланников и через Вену хлопочет о том, чтобы купить для этого незаконнорожденного младенца официальный титул барона! Он строит для него будущее, Аннет. Он вьет там гнездо…»

Листок бумаги выскользнул из моих ослабевших пальцев и бесшумно упал на ковер.

Воздух в комнате внезапно стал тяжелым, удушливым. Я сидела на краю кровати, глядя в пустоту, и чувствовала, как внутри меня с оглушительным треском рушится огромный, выстроенный из хрустальных надежд замок.

Крепостная наложница. Сын. Титул барона.

Пока я рисковала жизнью, лавируя между гневом Екатерины, интригами Потёмкина и ненавистью Павла; пока я продавала свое тело английскому послу, собирая по крупицам тайны, чтобы вернуть своего Ледяного графа из изгнания… он жил с крепостной девкой. Он делал ей детей. Он покупал им титулы.

Все те слова о вечной любви в его единственном письме, все те клятвы о том, что он задыхается в Версале без меня – всё это оказалось красивой, эгоистичной ложью аристократа. Он нашел мне замену в лице бесправной рабыни, которая не задавала вопросов и покорно грела его постель.

Я медленно поднялась. В груди не было ни слез, ни истерики. Лишь звенящая, мертвая, арктическая пустота.

Александр Куракин к ко мне не вернется. Никогда.

Мой Бриллиантовый князь умер для меня в эту самую секунду, разбившись на тысячи мелких, ранящих осколков. Я осталась совершенно одна на этой гигантской шахматной доске. Но теперь, лишившись своей главной уязвимости – слепой надежды на его возвращение, – я стала по-настоящему свободной. И по-настоящему опасной.