Текст книги "Фрейлина поневоле (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Глава пятидесятая

Глава 50. Венец из белого золота и Крымская империя

Пышная свадьба цесаревича Павла Петровича и великой княгини Марии Федоровны прогремела с таким размахом, какого Петербург не видел со времен коронации самой Екатерины. Зимний дворец утопал в море привозных роз, белого шелка и золотой парчи. Празднества длились несколько дней: торжественное венчание в Казанском соборе, грандиозные банкеты на сотни персон, балы, где бриллианты на придворных слепили глаза, и нескончаемые салюты, сотрясавшие ночное небо над Невой.

В этой праздничной суматохе я была занята по уши. Сон превратился в непозволительную роскошь. Новая великая княгиня, испуганная чужой страной и строгим русским этикетом, буквально вцепилась в меня. Мария Федоровна без меня и шагу ступить не могла: я проверяла ее наряды, подсказывала, кому из статс-дам нужно улыбнуться ласковее, а кого – одарить лишь холодным кивком, и буквально за руку водила ее по бесконечным анфиладам дворца.

– О, Аннет, ради Бога, не уходи! – шептала она мне бледными губами перед каждым выходом к гостям, судорожно сжимая мои пальцы. – Если тебя не будет рядом, я забуду все русские слова и упаду в обморок прямо перед Императрицей!

Я улыбалась ей, поправляла тяжелый кружевной шлейф и шептала ободряющие слова. Я стала ее незаменимым щитом. Сам цесаревич Павел, хоть и продолжал важно задирать свой курносый нос в прусском мундире, теперь смотрел на меня уже не с такой яростной враждебностью. Он видел, как его обожаемая молодая жена расцветает в моем присутствии, и был вынужден сдерживать свой гнев. Мой расчет оправдался на все сто процентов.

Но если дни мои были отданы изнурительной придворной службе и немецкой принцессе, то ночи… ночи безраздельно принадлежали Джеймсу.

Едва во дворце затихала музыка, и тяжелые кареты гостей разъезжались, я сбрасывала парчовое платье и тайно ускользала на Английскую набережную. В объятиях лорда Мальмсбери я искала не просто утешения – я искала наркоз. Весть о парижском бастарде Александра Куракина выжгла во мне всё живое, оставив лишь пепел. И в постели англичанина я топила эту невыносимую, удушающую боль. Наша страсть стала еще более неистовой, граничащей с безумием. Джеймс задыхался от моего напора, он боготворил меня, отдавая свое тепло, свою нежность и, сам того не замечая, раскрывая последние карты британской дипломатии. Я забирала всё, затыкая рот собственной совести. Капкан Светлейшего князя захлопнулся на шее английского льва намертво.

Потёмкин был доволен мной как никогда. Мои зашифрованные донесения о действиях Англии в колониях и планах кабинета министров в Лондоне ложились на его стол с точностью швейцарских часов. Григорий Александрович понимал, какую цену я плачу за эту информацию, и умел платить по счетам.

Наша встреча произошла в его секретном кабинете на исходе свадебной недели. Потёмкин, уставший, но торжествующий, сидел в кресле, попыхивая трубкой. Увидев меня, он не стал тратить время на пустые комплименты.

– Твои карточные полтины сотворили чудо, Одоевская, – басом пророкотал он, протягивая мне массивную кожаную папку, скрепленную тяжелыми печатями. – Мои люди в Бахчисарае закончили дело. Татарские мурзы оказались сговорчивыми, когда увидели русское золото. Забирай. Отныне ты – полновластная хозяйка.

Я дрожащими от усталости пальцами развязала тесемки и открыла папку. Внутри лежали официальные документы, написанные витиеватой вязью на двух языках – ханские ярлыки и купчие крепости, подтвержденные подписью самого Потёмкина.

Я вглядывалась в названия географических точек, и мое сердце забилось в бешеном ритме.

Это были колоссальные, бескрайние территории на Южном берегу Крыма. Огромная, пустая береговая линия, раскинувшаяся от самой Ялты до Гурзуфа. Земля, зажатая в узких тисках между величественными, седыми Крымскими горами и лазурной, сверкающей гладью Черного моря.

Для людей восемнадцатого века эти угодья казались диким, бесполезным краем. Потёмкин смотрел на них как на стратегический плацдарм, татарские мурзы – как на бесплодные скалы, где могут пастись только козы, и откуда нужно скорее бежать, пока не пришла регулярная русская армия. Они думали, что обвели глупую русскую фрейлину вокруг пальца, выменяв пустыню на золото.

Но я-то была Алисой из двадцать первого века!

Я смотрела на эти пожелтевшие пергаменты и видела не дикие скалы и колючки. Я видела будущую русскую Ривьеру. Царские ливадийские дворцы, роскошные виллы, виноградники Массандры, знаменитый Артек у подножия Медведь-горы – Аю-Дага. Я держала в руках документы на самую дорогую, самую элитную землю будущих столетий. Стоимость этих «пустых территорий» в моем времени исчислялась бы миллиардами долларов.

– Ну что, шпионка, довольна? – Потёмкин выпустил густое облако дыма, внимательно следя за выражением моего лица. – Дичь, конечно, первозданная. Камни да солнце. Но море теплое, как парное молоко. Построить там себе лачугу – и можно до конца дней греть старые кости.

– Это прекрасно, Ваша Светлость, – тихо ответила я, бережно прижимая папку к груди. В моих глазах больше не было слез о предательстве Куракина. В них загорелся новый, холодный огонь. – Это больше, чем прекрасно. Вы дали мне свободу.

– Земля – это лучшая свобода, Анна, – серьезно произнес Потёмкин, поднимаясь с кресла. – Мужчины могут предавать, государи – ссылать в опалу, но земля всегда останется под твоими ногами. Береги эти бумаги. Настанет день, и этот дикий берег спасет тебя от любой бури.

Я поклонилась Светлейшему и вышла в коридор. Свадебный шум затихал, в залах дворца гасили свечи. Александр Куракин мог оставаться в Париже со своим бастардом и своей крепостной девкой, упиваясь бриллиантовым блеском Версаля. Он думал, что разбил мне сердце. Но он лишь освободил меня от иллюзий.

У меня был дом в Москве, пятьсот душ в Тамбове, шляхетский замок на Украине и целая личная империя на Южном берегу Крыма, надежно укрытая за горами и омываемая Черным морем. Я прочно стояла на ногах. И теперь, когда правила игры были приняты окончательно, я была готова встретить любого врага – будь то цесаревич Павел или сама судьба.

глава пятьдесят первая

Глава 51. Водяной ад и стальная воля

Осень 1777 года принесла в Петербург не просто холодные дожди, а подлинный апокалипсис.

Всё началось в ночь с 20 на 21 сентября (или 10 сентября по старому, привычному для этого века стилю). Еще с вечера зарядил яростный, шквалистый ветер с залива, который гнал балтийскую волну наперерез течению Нвы. Я сидела в своих покоях, пытаясь читать при свете свечи, когда со стороны Петропавловской крепости раздался первый пушечный выстрел – страшный, глухой сигнал тревоги, предупреждающий город о наводнении. Но в этот раз стихия не дала людям времени на спасение. Наводнение началось внезапно, с такой сокрушительной, первобытной скоростью, что столица оказалась совершенно беззащитна.

Уровень воды в Неве стремительно рос каждую минуту, поднявшись в итоге на немыслимые, катастрофические 321 сантиметр выше ординара.

Вскоре весь Зимний дворец превратился в осажденную крепость посреди бескрайнего, бушующего грязного моря. Вода хлынула на дворцовые площади, затапливая подвалы, первые этажи и каретные сараи. Ветер выл так, словно сама природа решила стереть безумное творение Петра Великого с лица земли. Стекла в высоких окнах дрожали и жалобно звенели, готовые разбиться в дребезги под напором шторма.

Из-за чрезвычайного положения меня, как доверенное лицо, вызвали в личные покои Императрицы. Пробираясь по темным, погруженным в панику коридорам, где слуги лихорадочно спасали ценные бумаги и перетаскивали сундуки на верхние этажи, я чувствовала, как внутри меня разрастается липкий, первобытный ужас.

В малой гостиной Екатерина II лично наблюдала за происходящим бедствием. Огромные окна выходили прямо на Неву. Я опустилась на низкий пуфик неподалеку от ее кресла, чувствуя, как дрожат мои колени. Мой разум человека из двадцать первого века, привыкший к прогнозам погоды, дамбам и службам спасения, пасовал перед этим хаосом. Я была парализована страхом.

За окном, в неверном свете молний и редких факелов, разворачивался сущий ад.

– Посмотри туда, Аннушка, – тихо, но удивительно спокойно произнесла Екатерина, указывая рукой на стекло. – Река взбунтовалась, как непокорный подданный.

Я заставила себя взглянуть в окно и подавила крик, прижав ладонь к губам. Прямо на Дворцовой набережной, там, где еще вчера прогуливались нарядные кавалеры, теперь бушевали гигантские волны. Сила шторма была так велика, что из порта пригнало и выбросило на гранитные мостовые огромные трехмачтовые купеческие корабли. Их мачты зловеще качались на фоне черного неба, а корпуса с треском бились о каменные парапеты. Вода подошла к самому крыльцу Зимнего дворца, заливая парадные ступени.

Но самое страшное несла в себе сама вода. Потоки увлекли за собой обломки деревянных мостов, крыши рушащихся домов, мебель, домашний скот… и людей. Вспышка молнии выхватила из темноты страшную картину: мимо дворцовых стен, покачиваясь на волнах, плыли распухшие человеческие трупы. Стихия не щадила никого. Из темноты доносились далекие, разрывающие душу крики о помощи, но спасти тех, кто оказался в водяной ловушке, было невозможно.

Особенно сильно пострадали низинные районы – Коломна и Галерная гавань на Васильевском острове. Там деревянные дома бедняков рушились, как карточные домики, погребая под собой целые семьи. Глубина воды там была наибольшей, превращая жилые кварталы в братскую могилу.

Я сидела в страхе, сжавшись в комок, едва сдерживая слезы от этого зрелища. Мир восемнадцатого века, казавшийся мне до этого роскошным и изящным, вдруг обнажил свои безжалостные, хрупкие кости.

И посреди всего этого водяного безумия, страха и ужаса, Императрица Екатерина II оставалась истинным образцом смелости и невероятной твердости духа.

На ее лице не было ни тени паники. Ее осанка оставалась безупречно прямой, а руки, лежащие на подлокотниках кресла, не дрожали. Пока город тонул, она хладнокровно подошла к своему секретеру, обмакнула перо в чернильницу и принялась писать письмо своему европейскому корреспонденту, словно вела обычную светскую беседу.

– Вода подошла к самому крыльцу дворца, – вслух, размеренно диктовала она себе, и ее ровный голос странным образом успокаивал меня, заглушая вой бури. – А на набережной громоздились трехмачтовые купеческие корабли… Это печальное зрелище, Анна, но Империю не смыть одним наводнением. Мы выстоим.

Она повернулась ко мне, и в ее пронзительных синих глазах горел тот самый стальной, царственный огонь, который когда-то помог ей занять русский престол. Екатерина не боялась стихии. Она принимала вызов судьбы с гордо поднятой головой.

– Перестань дрожать, дитя мое, – мягко произнесла Государыня, подходя ко мне и кладя свою теплую руку на мое плечо. – Вода отступит. Завтра начнется работа. Мы отстроим Коломну заново, сделаем ее каменной. Петербург видел много бед, и это лишь закалит наш народ.

Когда забрезжил серый, хмурый рассвет, шторм наконец начал стихать, и вода поползла обратно в русло, обнажая страшные разрушения. Разрушенная городская инфраструктура, размытые дороги, тысячи оставшихся без крова людей – восстановление всего этого займет много лет и потребует значительных финансовых ресурсов из казны.

Но глядя на то, как Екатерина уже с утра отдавала четкие, жесткие приказы министрам о выделении хлеба, отправке гвардейцев на расчистку завалов и погребение погибших, я поняла одну важную вещь. Власть этой женщины держалась не на позолоте карет и не на фаворитах в ее спальне. Ее настоящей силой была эта первобытная, непреклонная воля, способная противостоять даже разъяренной Неве. И сидя рядом с ней в ту страшную ночь, я научилась у нее главному правилу этого века: в любой буре нужно оставаться кремнем.

глава пятьдесят вторая

Глава 52. Рождественский снег и версальский незнакомец

Зима милосердно укрыла изувеченный осенним наводнением Петербург толстым, сверкающим слоем чистого снега. Приближалось Рождество. Зимний дворец вновь наполнился запахом хвои, воска и предвкушением праздничных балов. Казалось, жизнь вернулась в свое привычное, блестящее русло.

Но моя рутина была взорвана совершенно неожиданным известием. В столицу из Парижа внезапно, словно спасаясь от пожара, вернулась Амалия.

От той ослепительной светской львицы, которая уезжала покорять Версаль с миллионами покойного Голицына, не осталось и следа. Когда я впервые увидела ее, она больше напоминала сломанную куклу. Амалию мутило от любых запахов, она целыми днями рыдала, уткнувшись в подушки, и находилась в глубочайшей, черной депрессии.

Она была беременна.

Понимая, что подруга находится на грани нервного срыва, я поспешила в покои Императрицы. Екатерина, выслушав мою просьбу отлучиться из дворца, лишь снисходительно покачала головой. Чужие слабости всегда вызывали у нее смесь жалости и презрения, но она благосклонно отпустила меня, велев привести вдову в чувство, пока по столице не поползли грязные слухи.

Я перебралась в роскошный московский особняк Амалии (ныне пустовавший без хозяина) и проводила с ней сутки напролет.

Сидя у ее постели, я подавала ей тазы, когда накатывали приступы жестокого токсикоза, отпаивала мятным отваром и вытирала заплаканное лицо. Несмотря на свое ужасное состояние и спешное бегство из Франции, Амалия про меня не забыла. Когда ей стало немного легче, она велела служанкам внести в спальню огромные дорожные сундуки.

Она привезла мне из Парижа настоящие сокровища:

Роскошные шелковые платья:Сшитые по последнему слову версальской моды, с невероятно узкими талиями и глубокими декольте.

Изящные безделушки:Инкрустированные перламутром веера, фарфоровые табакерки и серебряные зеркальца.

Французские духи:Тяжелые хрустальные флаконы, хранившие в себе ароматы жасмина, бергамота и туберозы.

Стопку любовных романов:Книги во французских сафьяновых переплетах, полные страстей, интриг и разбитых сердец.

– Это всё тебе, Аннет, – всхлипывая, пробормотала Амалия, кутаясь в пуховую шаль. – Я так скучала по тебе там… среди этих напудренных лжецов.

Я отложила в сторону флакон с духами и пересела на край ее кровати. Пришло время для серьезного разговора. Алиса из двадцать первого века внутри меня требовала фактов и четкого плана действий. В конце концов, внебрачная беременность богатой вдовы в восемнадцатом веке – это скандал, который мог обойтись очень дорого.

– Амалия, посмотри на меня, – я мягко, но твердо взяла ее за дрожащие руки. – Слезами делу не поможешь. Ребенок уже есть, и нам нужно думать, как скрыть твое положение или как это преподнести свету. Но для начала ответь мне честно. Кто отец?

Я вспомнила ее восторженные письма полугодовой давности и попыталась угадать: – Это тот самый герцог де Бирон, о котором ты писала? Французский аристократ – это не самый плохой вариант, можно было бы…

– Ах, если бы! – Амалия выдернула свои руки из моих и отчаянно заломила их над головой, заливаясь новой порцией горючих слез. – Если бы это был Бирон, я бы заставила его жениться или хотя бы признать дитя!

– А кто же тогда? – я опешила, чувствуя, как по спине пробежал холодок дурного предчувствия.

Подруга закрыла лицо руками, пряча от меня покрасневшие от слез глаза, и простонала сквозь пальцы:

– Незнакомец… Это был совершенно случайный незнакомец на маскараде в Версале! Мы выпили шампанского, ушли в темный альков, он был в маске Пьеро, а я… я даже не видела его лица!

Я сидела, открыв рот, не в силах вымолвить ни слова. Мой прагматичный разум отказывался переваривать услышанное. Богатейшая вдова России, за которой охотились лучшие женихи Европы, понесла от первого встречного в карнавальной маске, даже не спросив его имени!

– Ну ты и развратница! – вырвалось у меня абсолютно искренне, с нервным, почти истерическим смешком.

Амалия зарыдала еще громче, уткнувшись лицом в подушки, а я лишь устало потерла переносицу. Дворцовые интриги Екатерины, шпионские игры с английским послом и даже парижский бастард Куракина меркли на фоне этой феноменальной, катастрофической глупости. Мне предстояло спасать репутацию моей непутевой подруги, и, похоже, это было сложнее, чем выведать военные тайны Британии.

глава пятьдесят третья

Глава 52. Елизаветинские тени и драгунский марш

Понимая, что в Петербурге Амалии с каждым днем будет всё труднее скрывать свой растущий живот от зорких глаз Тайной канцелярии и ядовитых сплетниц Зимнего дворца, я приняла решение действовать. Я испросила у Императрицы краткосрочный отпуск, сославшись на необходимость помочь подруге уладить сложные дела покойного супруга. Екатерина, погруженная в заботы о государственных делах и недовольство Завадовским, легко отпустила меня, велев возвращаться, как только вдова придет в себя.

Мы спешно уехали в подмосковное поместье Голицыных.

Ах, сколько воспоминаний нахлынуло на меня, едва тяжелая дорожная карета миновала кованые ворота и покатила по заснеженной аллее! Если б я тогда не упиралась,вышла бы за старого Голицына...Как бы все повернулось? А наши ночи с Николаем,здесь,в этом доме.От воспоминаний кровь прилила к моему лицу... А теперь этот огромный, мрачный замок принадлежал Амалии. Кощей покоился в сырой земле, а его колоссальные богатства теперь служили ей щитом. Лишь легкий, едва уловимый призрак прошлого, казалось, испуганно прятался в темных углах анфилад.

Вскоре в поместье прибыла мать Амалии – вдовствующая графиня Строганова.

К моему огромному облегчению, она оказалась вовсе не похожа на строгих, набожных матрон екатерининского времени. Это была невероятно веселая, живая и позитивная дама, сохранившая в свои почтенные лета девичью легкость, безупречный вкус и острый язычок. Узнав о «грехе» дочери на версальском маскараде, она не стала падать в обморок, призывать к ответу французскую корону или грозить монастырем. Графиня лишь звонко рассмеялась, обозвала Амалию глупой развратницей и тут же велела слугам откупорить бутылку старого бургундского вина.

Между нами мгновенно возникло удивительное взаимопонимание. Ночи напролет мы втроем сидели у пылающего камина, пили терпкое вино и говорили обо всем на свете.

Старая графиня с упоением вспоминала свою бурную молодость, прошедшую при дворе императрицы Елизаветы Петровны.

– Ах, Аннушка, дорогая моя, – пригубливая вино и хитро щурясь, говорила графиня Строганова. – Нынешний двор при Екатерине Алексеевне – это сплошная политика, философия, сухие немецкие расчеты да энциклопедии. Все только и думают о Вольтере да о новых законах. Скука! А при нашей Елизавете… при Веселой царице мы думали только о любви, нарядах и балах! Мы меняли по три платья за вечер, танцевали до упаду, а кавалеры стрелялись под нашими окнами из-за одного павшего взгляда. Я ведь тоже была фрейлиной двора, и уж поверь старой грешнице, мы знали толк в настоящих безумствах!

Слушая ее вкрадчивые, полные пикантных подробностей рассказы о тайных рандеву, шелках и безудержной роскоши минувшей эпохи, я впервые за долгое время по-настоящему расслабилась. Графиня окружила дочь такой заботой и материнским теплом, что черная депрессия Амалии начала медленно отступать. Токсикоз утих, на щеках подруги снова заиграл здоровый румянец, и я поняла, что моя миссия здесь окончена. Оставив Амалию на надежное попечение маменьки, я выехала обратно в Петербург.

Столица встретила меня колючим декабрьским ветром и новой, совершенно неожиданной бурей в сердце.

На одном из первых же закрытых приемов в Зимнем дворце я буквально застыла на месте, едва переступив порог залы. Из толпы гвардейцев мне навстречу выступил мужчина, при виде которого всё мое тело сладко и болезненно заныло, откликаясь на предательскую память прошлых ласк.

Николай Строганов.

Он разительно изменился с нашей последней встречи в Кузьминках. Больше не было того легкомысленного, щеголеватого парижского повесы и игрока. Передо мной стоял суровый, возмужавший военный в великолепном, расшитом золотом мундире полковника драгунского полка. В его плечах появилась тяжелая, уверенная стать, а для пущей солидности Николай отрастил густые усы. Они делали его лицо невероятно мужественным, хищным и властным. Но главным оставались его глаза – изумрудные, пронзительные, в которых больше не было ленивой насмешки. Там горел опасный, голодный огонь.

Нам не нужны были слова. Один короткий, обжигающий взгляд – и все светские условности полетели к черту. Тем же вечером, запутав следы для императорских шпионов, я оказалась в огромном, погруженном в полумрак особняке Строгановых.

Это была ночь абсолютного, неистового безумия. Весть о парижском бастарде Александра Куракина сделала меня безжалостной, а долгая разлука превратила Николая в яростного зверя. Он впивался в мои губы, его новые усы кололи мою кожу, вызывая сладкую дрожь, а сильные руки полковника сжимали мое тело с такой силой, словно он пытался заживо выжечь во мне любые воспоминания о других мужчинах. Я отдавала ему всю свою злость, всю свою обиду на этот мир, царапая его спину и полностью растворяясь в его жестких, требовательных ласках. Память тела не лгала – Николай Строганов умел дарить такое наслаждение, перед которым меркли любые дворцовые интриги.

Но рассвет принес холодное и горькое протрезвление.

Наутро, когда тусклое зимнее солнце едва коснулось заиндевевших окон огромной спальни, Николай уже стоял у кровати. Он был полностью одет, застегивая серебряные пуговицы своего строгого драгунского мундира. На его лице лежала тень суровой, чисто военной решимости.

Он присел на край постели, бережно убирая растрепанную прядь с моего лба, и коснулся губами моих пальцев.

– Нам пора прощаться, Анна, – тихо, но твердо произнес он. – Мой отпуск окончен. Этим утром я уезжаю на юг, в Молдавию. Мой полк уже снялся с мест и переведен туда на зимние квартиры.

Я приподнялась на шелковых простынях, чувствуя, как внутри всё сжимается от недоброго предчувствия.

– В Молдавию? Так далеко? – спросила я.

Николай посмотрел на меня своими изумрудными глазами, и в них промелькнула мрачная, стальная искра.

– На южных границах неспокойно, Анна. Султан не смирился с нашими успехами, а Потёмкин жаждет окончательно закрепить за Россией новые земли. Весной, едва вскроются реки, все ожидают большую, кровопролитную войну с турками. Мне предстоит вести моих драгун в бой. Обещай, что будешь осторожна здесь, в Петербурге, пока я буду там, под пулями.

Он резко поднялся, накинул тяжелую шинель и вышел из спальни, звеня шпорами по паркету. Через минуту за окном послышался, а затем затих стук копыт его коня.

Я осталась лежать в пустой, остывающей постели, глядя на замерзшее стекло. Колеса имперской машины крутились всё быстрее, унося мужчин моей жизни на порог войны и оставляя меня одну плести интриги на шахматной доске замерзающего, безжалостного Петербурга.