Текст книги "Фрейлина поневоле (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

глава тридцать седьмая

Глава 37. Чай с жасмином и горечь победы

Вечерний бал в Тронном зале превратился в мой личный, блестяще срежиссированный спектакль. Я следовала приказу Императрицы и плану Потёмкина с пугающей, расчетливой точностью, отсекая любые попытки других кавалеров приблизиться ко мне.

В этот вечер я танцевала только с Джеймсом.

Лорд Мальмсбери, привыкший к сдержанности лондонских леди и настороженности прусских фрейлин, был совершенно безоружен перед прямым, обезоруживающим напором. Я смеялась его шуткам, смотрела на него из-за раскрытого веера взглядом, полным обещаний, и в танце подходила так близко, что наши дыхания смешивались. Когда зазвучал медленный полонез, я, словно случайно, поправляя выбившуюся прядь, невесомо коснулась кончиками пальцев его гладко выбритой щеки.

Джеймс вздрогнул. Его серые, вечно печальные глаза потемнели. Он был очарован, сбит с толку и окончательно покорен. Мой флирт был подобен искусно сплетенной шелковой паутине, из которой этот блестящий дипломат уже не хотел выбираться. Весь двор перешептывался, наблюдая за нами, но мне было плевать. Я играла по-крупному.

Когда бал начал клониться к закату, я тихо, почти касаясь губами его уха, произнесла: – В этих залах слишком душно, Джеймс. И слишком много чужих ушей. Проводите меня в мои покои.

Он не задал ни единого вопроса. Лишь молча и крепко сжал мою руку, уводя из сверкающей, громыхающей толпы.

В моих апартаментах царил мягкий полумрак и тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Я отослала Прасковью еще до начала бала, поэтому мы были совершенно одни. Я не стала предлагать ему шампанское – это было бы слишком пошло, слишком по-дворцовому. Вместо этого я сама разлила по фарфоровым чашкам горячий чай с жасмином и пододвинула к нему серебряное блюдо со свежей, еще теплой французской выпечкой.

Этот контраст – после ослепительного, фальшивого бала оказаться в уютной, почти домашней тишине, пить чай и есть булочки – окончательно сломал броню лорда Мальмсбери. Он расслабился, его плечи опустились, и он смотрел на меня с таким глубоким, искренним обожанием, что у меня на секунду болезненно сжалось сердце.

– Вы – самое удивительное видение, которое я когда-либо встречал, Анна, – прошептал он, отставляя чашку.

Я подошла к нему вплотную, взяла его за руку и молча повела за собой в спальню.

Джеймс оказался именно таким любовником, каким и должен был быть истинный английский джентльмен. Он был невероятно нежен, почтителен и нетороплив. Он целовал мои руки, плечи, шею с такой бережной осторожностью, словно боялся разбить хрупкую фарфоровую статуэтку. Его ласки были медленными, пропитанными той самой лондонской меланхолией и романтическим трепетом.

Но мне не нужна была меланхолия. Нежность Джеймса оставляла слишком много места для мыслей, а думать мне было нельзя. Если бы я позволила себе расслабиться в его руках, я бы вспомнила пронзительный взгляд Александра Куракина или сумасшедший, сжигающий огонь Николая Строганова. Мне нужно было заглушить свою совесть.

И тогда я взяла дело любви в свои руки.

Я резко перевернула его на спину, заставив Джеймса издать сдавленный вздох удивления. Я не стала изображать покорную, трепещущую деву. В моих движениях проснулась дерзость и та самая дикая, первобытная страсть, которую не мог скрыть никакой придворный корсет. Я целовала его жадно, требовательно, кусая его губы, направляя его руки, диктуя свой собственный, безумный ритм.

Англичанин был потрясен. Он попытался вернуть контроль, но я не позволила. Я накрыла его собой, двигаясь с исступленной, отчаянной силой женщины, которая пытается в физическом наслаждении сжечь свою душевную боль. Джеймс, отбросив свою британскую сдержанность, застонал, полностью отдаваясь этому огненному шторму, который я на него обрушила. Он впивался пальцами в мои бедра, его дыхание срывалось, а серые глаза были широко распахнуты от абсолютного, невероятного восторга.

Всё закончилось яркой, ослепляющей вспышкой, после которой мы оба без сил рухнули на скомканные шелковые простыни.

Джеймс ушел после полуночи. Он одевался в тишине, бросая на меня взгляды, полные потрясения и благоговения. Целуя мою руку на прощание, он прошептал: – Я никогда этого не забуду, Анна. Моя жизнь, мои мысли… теперь всё принадлежит вам.

Щелкнул замок. Я осталась одна.

Капкан захлопнулся. Екатерина получит свои тайны, Потёмкин – своего ручного британского посла. Я выполнила задание на отлично.

Я медленно поднялась, задула свечи и забралась обратно в пустую, остывающую кровать. Моя рука скользнула под перину, нащупав перевязанную шелковой лентой пачку писем Николая, и сжала ее.

Темнота спальни навалилась на меня всей своей тяжестью. Роль роковой соблазнительницы была отыграна. Адреналин отступил, оставив после себя лишь звенящую, липкую пустоту и чувство невыносимой грязи. Я продала свое тело за политические очки в игре, чтобы вернуть человека, который сейчас находился за тысячи верст отсюда.

Я уткнулась лицом в подушку, всё еще хранившую запах дорогого английского одеколона, и тихо, чтобы не услышала горничная за стеной, разрыдалась.

глава тридцать восьмая

Глава 38. Английский особняк и власть теней

Через несколько дней после нашего триумфа на балу я нанесла лорду Мальмсбери ответный визит.

Особняк, который Джеймс арендовал на Английской набережной, разительно отличался от барочной, избыточной роскоши петербургских дворцов с их позолотой и лепниной. Здесь царил дух туманного Альбиона: темные дубовые панели, тяжелая кожаная мебель, запах хорошего трубочного табака, пчелиного воска и старой бумаги. Это был дом холостяка, полностью погруженного в работу, – строгий, элегантный и немного мрачный.

Джеймс встретил меня у порога. Когда лакей принял мой бархатный плащ, в глазах англичанина вспыхнула такая неподдельная, почти мальчишеская радость, что мне на мгновение стало совестно за свою роль.

– Вы оказали мне невероятную честь, Анна, – он поцеловал мою руку в перчатке, задерживая дыхание. – Мой дом кажется мне теперь светлее, раз вы переступили его порог.

– Покажите мне свое убежище, Джеймс, – я мягко улыбнулась, позволяя ему вести себя под руку. – Я хочу знать, где рождаются те самые депеши, от которых так нервничает граф Панин.

Лорд Мальмсбери с готовностью провел меня по первому этажу. Он показал свою огромную библиотеку, уставленную книгами на английском и французском, массивный рабочий стол красного дерева, заваленный картами и документами. Он даже с легкой гордостью продемонстрировал мне свою коллекцию охотничьих ружей. Джеймс был открыт, он расслабился в моем присутствии, рассказывая о политике и своих лондонских друзьях с такой легкостью, словно я была не фрейлиной чужой Императрицы, а его доверенным лицом. Потёмкин был бы в восторге.

Но чем дольше длилась эта экскурсия, чем больше он говорил о дипломатии, тем сильнее внутри меня нарастало то самое глухое, ноющее напряжение. Политика. Интриги. Версаль. Всё это неумолимо напоминало мне о Куракине и о той клетке, в которой я находилась. Мне нужно было заставить Джеймса замолчать. Мне нужно было заглушить этот голос разума.

Наша экскурсия закономерно завершилась на втором этаже, у дверей его личных покоев.

Спальня посланника была выдержана в глубоких бордовых и коричневых тонах. Огромная кровать с тяжелым балдахином, тяжелые портьеры на окнах, скрадывающие свет пасмурного петербургского дня.

Джеймс закрыл за нами дверь и повернулся ко мне. Его взгляд снова стал темным, пропитанным той самой лондонской меланхолией. Он шагнул ко мне, поднял руку, намереваясь, как и в первый раз, начать с нежных, долгих, почтительных прелюдий.

– Моя прекрасная Анна… – начал он своим бархатным шепотом.

Я не дала ему договорить.

Сбросив с себя маску светской дамы, я сделала резкий шаг вперед. Мои руки легли на лацканы его безупречного сюртука. Джеймс удивленно замер, когда я властным, не терпящим возражений жестом потянула его на себя, заставляя отступить к краю огромной кровати.

– Оставьте разговоры для кабинета министров, милорд, – прошептала я, глядя прямо в его растерянные серые глаза.

Я толкнула его в грудь. Джеймс, не ожидавший такого напора, потерял равновесие и тяжело опустился на край матраса. Прежде чем он успел опомниться, я шагнула между его разведенных колен. Мои пальцы быстро, без малейшего стеснения, расправились с его шейным платком, отбрасывая тонкий шелк на пол.

– Боже мой, Анна… – выдохнул он, когда я начала расстегивать пуговицы его жилета. Его руки инстинктивно легли на мою талию, но он не пытался перехватить инициативу. Он был парализован моей дерзостью.

Для него, воспитанного в строгих традициях, женщина-аристократка должна была быть пассивной, принимающей, скромной. Но я не была женщиной восемнадцатого века. И сейчас мне отчаянно требовалось выплеснуть всю свою фрустрацию, всю свою злость на эту золотую клетку.

Я освободила его от тяжелой одежды. Джеймс тяжело дышал, его глаза расширились от шока и нарастающего, безумного желания. Я не стала ждать помощи – я сама избавилась от своего платья с пугающей скоростью, оставшись лишь в тонкой сорочке.

Затем я толкнула его спиной на подушки и властно оседлала его бедра.

Англичанин издал глухой, почти звериный стон, когда я начала двигаться. Я диктовала ритм – жесткий, требовательный, безжалостный. Я впивалась ногтями в его плечи, я целовала его так, словно хотела выпить до дна. Это не было актом любви, это было актом подчинения. Я стирала его мысли, заставляя его тело полностью принадлежать мне.

Джеймс сдался. Его британская сдержанность разлетелась вдребезги. Он обхватил мои бедра своими сильными руками, помогая мне, подстраиваясь под мой дикий темп. Он шептал какие-то бессвязные слова на английском, задыхаясь от восторга и потрясения. Эта русская вакханалия, эта огненная буря, которую я обрушила на него в его собственной чопорной спальне, свела его с ума.

Когда напряжение достигло пика, я запрокинула голову, выгибаясь дугой, и Джеймс с криком содрогнулся подо мной, вжимая меня в свое тело с такой силой, словно боялся, что я исчезну, как морок.

Долгое время в комнате слышалось лишь наше хриплое, прерывистое дыхание.

Я лежала на его груди. Сердце лорда Мальмсбери колотилось как безумное. Он медленно провел рукой по моим растрепанным волосам, его пальцы слегка дрожали.

– Вы – ведьма, Анна, – прошептал он по-французски, и в его голосе звучало абсолютное, религиозное благоговение. – Вы сожгли меня дотла. Если бы Екатерина отправляла вас на переговоры, Европа давно бы пала к ее ногам.

Я прикрыла глаза, слушая ровный стук его сердца.

«Ты даже не представляешь, насколько ты прав, Джеймс», – подумала я.

Я приподнялась на локте, глядя на его умиротворенное, расслабленное лицо. Броня посланника была пробита. Теперь он был готов отдать мне любую тайну. Мне оставалось лишь правильно задать вопрос.

– А вы сдались без боя, милорд, – мягко, с кошачьей грацией мурлыкнула я, вычерчивая ногтем невидимые узоры на его груди. – Интересно, так же легко вы сдаете позиции и в своих секретных депешах королю Георгу о нашем флоте?

Джеймс рассмеялся – сытым, счастливым смехом покоренного мужчины – и, притянув меня к себе для поцелуя, начал говорить. И каждое его слово я бережно складывала в уме, чтобы вечером передать их Светлейшему князю Потёмкину. Я выиграла эту битву. Но вкус этой победы на губах отдавал лишь горьким пеплом.

глава тридцать девятая

Глава 39. Король-слесарь и прусские секреты

Мы лежали на широкой кровати, укрывшись лишь наполовину смятой шелковой простыней. Темные бордовые портьеры надежно отсекали нас от суеты петербургского дня. В комнате пахло раскаленным воском, сандалом и терпким, тяжелым ароматом недавней страсти.

Джеймс, полностью расслабленный, лежал на спине, обнимая меня за плечи. Я уютно устроилась на его груди, вычерчивая ногтем невидимые вензеля на его коже. Моя голова покоилась рядом с его бьющимся сердцем, а разум холодно и расчетливо фиксировал каждое слово, слетающее с его губ. После пережитого шторма лорд Мальмсбери был абсолютно беззащитен.

– Знаете, Анна, – лениво, с легкой хрипотцой произнес он, перебирая пальцами мои разметавшиеся волосы. – Ваша Россия полна иллюзий. Когда я только ехал сюда, мне казалось, что я понимаю расстановку сил.

– И в чем же вы ошиблись, мой милый Джеймс? – промурлыкала я, чуть приподняв голову и заглядывая в его серые глаза.

– В людях, – он тяжело вздохнул, и в этом вздохе прозвучала искренняя профессиональная досада. – Взять, к примеру, графа Панина. Канцлер, глава Иностранной коллегии. Изначально он показался мне человеком просвещенным, истинным сторонником Англии. Я рассчитывал опереться на его влияние при дворе, чтобы продвинуть идею нашего союза. Но теперь… теперь я уверен, что жестоко ошибся.

Я замерла, боясь спугнуть этот невероятный приступ откровенности. Потёмкин отдал бы многое за эту информацию. Панин – дядя моего Александра, и знать о его истинных политических симпатиях было жизненно необходимо.

– И на чьей же стороне старый граф, если не на вашей? – невинно поинтересовалась я, словно мы обсуждали театральную премьеру.

– Он на стороне Пруссии, – с горечью констатировал англичанин. – Он спит и видит, как бы укрепить свой пресловутый «Северный аккорд» с королем Фридрихом, оставив Лондон в стороне. Старый лис так искусно водил меня за нос, раздавая туманные обещания, что я едва не попался в эту ловушку. Если бы не пара перехваченных депеш… Впрочем, не будем о скучном.

Он нежно поцеловал меня в макушку, давая понять, что лимит государственных тайн на сегодня исчерпан. Но мне этого было более чем достаточно. Панин – пруссофил. Эта деталь пазла идеально ложилась в общую картину.

Чтобы отвести подозрения и поддержать иллюзию беззаботной любовной болтовни, я сменила тему, переведя ее на дворцовые сплетни.

– Вы правы, политика утомляет, – я игриво прикусила его плечо. – У нас здесь и без того хватает баталий. Взять хотя бы мои партии в шахматы с Государыней. Это же настоящая экзекуция! Я сижу перед ней, передвигаю фигуры, а она в это время вершит человеческие судьбы, словно это пешки на доске.

Джеймс усмехнулся, поглаживая мою обнаженную спину.

– И что же, Ее Величество часто ставит вам мат?

– Постоянно! – я театрально возмутилась, откидываясь на подушки. – Недавно она едва не сломала мне жизнь одной такой партией. Представьте себе: меня пытались выдать замуж за старого князя Голицына. Семен Петрович – настоящий монстр, известный своими жестокими забавами в подмосковных имениях. Я была в ужасе! Но, по невероятной иронии судьбы, в его сети угодила моя подруга, Амалия.

– Бедная девушка, – сочувственно произнес Джеймс, типичный английский джентльмен.

– О, не стоит ее жалеть! – я рассмеялась, вспоминая роскошный траур Строгановой. – Судьба сыграла с Кощеем злую шутку. Он умер прямо в первую брачную ночь! Инсульт. Амалия проснулась свободной, невероятно богатой вдовой. И теперь эта "бедная девушка" блистает в Париже, скупает наряды, закатывает балы и, держу пари, прямо сейчас очаровывает самого короля Людовика в залах Версаля!

Джеймс Гаррис вдруг расхохотался. Это был не сдержанный смех дипломата, а громкий, искренний хохот, от которого затряслась кровать.

– Очаровывает Людовика? – переспросил он, утирая выступившие от смеха слезы. – О, моя милая, наивная Анна! Боюсь, вашей обворожительной подруге придется сильно разочароваться.

– Почему это? – я обиженно надула губы. – Амалия красавица, и ее капиталам позавидует любой французский принц крови.

– Не сомневаюсь в ее достоинствах, – улыбаясь, ответил Джеймс и повернулся ко мне, подпирая голову рукой. – Но французский король абсолютно глух к женским чарам. Во-первых, Людовик XVI без памяти, почти фанатично влюблен в свою жену, Марию Антуанетту. Ни одна фаворитка не имеет шансов задержаться при его дворе. А во-вторых… у Его Христианнейшего Величества есть куда более всепоглощающая страсть, чем женщины или политика.

– И что же это? Охота? Карты? Искусство? – начала перечислять я, вспоминая привычки монархов.

– Слесарный кабинет, – абсолютно серьезно заявил лорд Мальмсбери.

Я уставилась на него, уверенная, что он шутит. Но серые глаза Джеймса смеялись без капли иронии.

– Серьезно, Анна, – продолжил он. – Я знаю это от наших послов в Париже. Король Франции обожает работать руками. Он оборудовал себе настоящую кузницу и мастерскую прямо над своими роскошными покоями. Он часами стоит у верстака, выпиливает детали, работает напильником. Он мастерит на досуге отличные замки! Поверьте мне, если вашей подруге удастся привлечь внимание Людовика, то только в том случае, если она принесет ему чертеж нового дверного засова.

Я моргнула, пытаясь переварить эту информацию. Мой мозг жительницы двадцать первого века, казалось, знал об истории Французской революции, но эта абсурдная, комичная деталь совершенно стерлась из моей памяти.

Властитель половины Европы. Монарх, чьего двора боятся и которым восхищаются. Человек, от которого сейчас зависит жизнь и миссия моего Александра Куракина, скрывающегося в парижских тенях.

– Невероятно… – прошептала я, чувствуя, как на губах сама собой расползается растерянная улыбка. – Король-слесарь?

– Именно так, – Джеймс довольно кивнул и снова притянул меня к себе, накрывая мои губы своими. – Так что оставим королям их замки, а дипломатам – их тайны. У нас с вами есть дела поважнее, княжна.

глава сороковая

Глава 40. Петергофские фонтаны и щедрость Императрицы

Лето обрушилось на Петербург внезапно, душным маревом и знаменитыми белыми ночами, стирающими грань между сном и явью. Двор, спасаясь от городской духоты, раскаленного камня и зловония столичных каналов, перебрался в Петергоф.

Переезд означал смену декораций, но не правил игры. Жизнь закружилась в бесконечном, слепящем вихре: прогулки по тенистым аллеям Нижнего парка, брызги золотых фонтанов, маскарады, лодочные катания и грандиозные фейерверки над темными водами Финского залива.

В этой пестрой суете мои встречи с Джеймсом стали редкими. Его строгий, уединенный особняк остался на Английской набережной в столице, а в тесноте петергофских павильонов, где у стен в буквальном смысле были уши, уединиться оказалось куда сложнее.

Но парадокс заключался в том, что именно эта вынужденная разлука сделала наши тайные свидания еще более обжигающими. Когда нам удавалось урвать час в дальних покоях или пересечься в уединенных беседках парка, в лорде Мальмсбери больше не было и следа лондонской меланхолии. В этих встречах теперь пульсировала жадная, срывающая все маски страсть и абсолютная, пугающая откровенность. Джеймс доверился мне полностью. В перерывах между поцелуями этот гениальный дипломат шептал мне вещи, от которых у любого агента Тайной канцелярии случился бы инфаркт от радости.

Светлейший князь Потёмкин был доволен. Получая от меня через верных слуг зашифрованные записки с выжимками из откровений англичанина, он лишь довольно щурил свой единственный глаз, выстраивая внешнюю политику Империи так, чтобы британский лев сам, добровольно зашел в изящный русский капкан.

Довольна была и Государыня. Во время наших редких шахматных партий на террасе Монплезира она больше не угрожала мне ссылкой. Напротив, в ее пронзительном синем взгляде появилось нечто вроде холодного уважения к моему таланту лицедейки.

Награда за мою идеальную шпионскую работу не заставила себя ждать.

Она обрушилась на меня душным июльским утром в виде тяжелой гербовой бумаги с личной сургучной печатью Екатерины Великой. Я развернула документ, сидя у открытого окна в своих покоях, и несколько минут просто смотрела на витиеватые строчки, не веря собственным глазам.

За «верную службу, благонравие и преданность престолу» Императрица даровала мне поместье на Украине. Причем это был не просто кусок земли, а настоящий замок, оставшийся от какого-то почившего польского шляхтича после очередного передела границ, и пара огромных, богатых деревень с плодородными землями в придачу.

Я, Алиса из двадцать первого века, внезапно стала владелицей средневекового замка и сотен крепостных душ.

Паника накатила мгновенно. В моем прошлом мире недвижимость означала коммунальные платежи и налоги, но здесь это были живые люди, посевы, урожаи и совершенно незнакомая мне экономика восемнадцатого века. Я понятия не имела, с какой стороны подступиться к этому внезапному богатству.

Тем же вечером я выловила Потёмкина. Светлейший стоял в одиночестве на балюстраде, выходящей к заливу, и курил свою неизменную трубку, глядя на свинцовые волны.

– Ваша Светлость, – я подошла почти вплотную, сжимая в руках свернутый указ Императрицы. Мой голос звучал чуть жалобно, выдавая растерянность. – Я бесконечно благодарна, но… что мне с ними делать?

Потёмкин медленно повернул ко мне свою массивную голову.

– С чем делать, Одоевская? – басом переспросил он, выпуская густое облако ароматного дыма.

– С поместьем! С деревнями! С этим польским замком на юге! – я всплеснула руками. – Я фрейлина, я шпионка, если вам угодно, но я не управляющий! Я ничего не смыслю в сборе урожая и крестьянских податях.

Князь Таврический усмехнулся. В сумерках его лицо казалось высеченным из цельного куска гранита, но в глазу прыгали веселые искорки.

– Глупая ты девка, Анна, хоть и хитрая, – снисходительно хмыкнул Потёмкин. – Сдай арендаторам землю и благодари Государыню.

Он развернулся ко мне всем своим грузным корпусом и похлопал тяжелой ладонью по моему плечу.

– Не забивай свою красивую головку починкой крыш и подсчетом мешков с зерном. Найми толкового приказчика, пусть он сдает угодья в аренду, собирает оброк и присылает тебе чистое золото. Твое дело сейчас – блистать при дворе, носить бриллианты и держать английского лорда на коротком поводке. А недвижимость на юге… – Светлейший перевел взгляд обратно на темнеющий горизонт, и в его голосе зазвучали масштабные, государственные нотки. – Земля на юге тебе еще очень пригодится. Поверь моему слову.

Я спрятала указ в складки платья. У меня появился свой собственный угол в этом жестоком мире. Свой замок. Своя земля. И если когда-нибудь мне придется бежать от гнева Императрицы или если мой Ледяной граф вернется из Парижа сломленным и лишенным милостей… нам будет, где укрыться.