Текст книги "Фрейлина поневоле (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

глава третья

Глава 3. Золотая клетка и пудреные маски

Ночь прошла в полузабытьи. Я то проваливалась в тревожный, липкий сон, где меня преследовали визги тормозов и слепящие фары, то выныривала в душную реальность восемнадцатого века, пугаясь теней от свечей-ночников, пляшущих на бархатном балдахине. Лишь под утро мне удалось уснуть по-настоящему, а разбудил меня деликатный, но настойчивый звон фарфора.

– Доброе утро, Ваше Сиятельство, – проворковала Дарья, ставя на прикроватный столик изящный поднос. – Изволите откушать?

Я села, потирая виски. Голова была ясной, тело, хоть и слабое, больше не казалось ватным. Я с любопытством заглянула на поднос. Мейсенский фарфор, серебряные приборы, тончайшие льняные салфетки. На тарелочке возвышалась горка свежайшей, горячей выпечки, источающей аромат ванили и сливочного масла, а в пузатой чашке дымился густой, темный напиток.

– Горячий шоколад, Анна Александровна, – пояснила служанка, заметив мой взгляд. – Как вы любите. С миндалем и щепоткой перца.

Я сделала осторожный глоток. Напиток оказался божественным – терпким, в меру сладким, согревающим нутро. В моем времени такой подавали разве что в самых дорогих кофейнях. Откусив кусочек тающего во рту круассана (или как эта выпечка называлась здесь?), я прикрыла глаза от удовольствия. Роскошная жизнь определенно имела свои плюсы.

Но расслабляться было рано. Настенные часы с маятником пробили десять, напоминая о грядущем испытании.

– Даша, – я отставила полупустую чашку. – Зови горничных. Мне нужно собраться. Аудиенция у Государыни не терпит промедлений.

Если вчерашнее переодевание показалось мне изощренной пыткой, то утренняя подготовка к выходу в свет стала настоящей военной кампанией. Оказалось, что для личной встречи с Императрицей недостаточно просто надеть красивое платье. Требовалось создать образ – безупречный, продуманный до мелочей. Образ преданной, едва оправившейся от страшной болезни фрейлины, чья хрупкость должна была вызвать у Екатерины сочувствие, а красота – радовать глаз.

В спальню впорхнул самый настоящий француз-куафер – щуплый, манерный мужчина с напудренным париком и целым арсеналом щипцов, гребней и баночек.

– О, ма шери! Ваша чудесная головка! – защебетал он, порхая вокруг меня, пока служанки усаживали меня перед зеркалом.

Следующий час я провела стиснув зубы. Мои густые, длинные волосы безжалостно начесывали, заливали густой, пахнущей фиалками помадой, накручивали на горячие щипцы, которые грели прямо здесь же, на специальной жаровне. Запах паленых волос смешивался с ароматами цветочных эссенций. Затем наступил этап пудры. Меня укрыли плотным пеньюаром, выдали специальную конусообразную маску из картона, чтобы защитить лицо, и куафер принялся щедро осыпать мою прическу мельчайшей рисовой пудрой, взбивая белое облако специальной пуховкой.

Когда я, наконец, смогла опустить маску и откашляться, из зеркала на меня смотрела совершенно другая женщина. Высокая, сложная прическа, увенчанная жемчужной нитью, делала меня старше, строже и… невероятно элегантной. Белая пудра на волосах удивительным образом подчеркивала молодость и свежесть лица, оттеняя фиалковый цвет глаз.

– Идеально, мсье Анри, – величественно кивнула я, и француз, рассыпавшись в комплиментах, удалился.

Настала очередь макияжа. Никаких нюдовых оттенков и легких текстур. Кожу щедро выбелили специальными свинцовыми белилами (я мысленно содрогнулась, вспомнив статьи о токсичности косметики тех времен, и дала себе слово найти безопасную замену), на скулы нанесли яркие, почти кукольные румяна, а губы тронули карминовой помадой. Последним штрихом стали мушки – крошечные кусочки черного бархата.

Прасковья, старшая горничная, со знанием дела прикрепила одну мушку над верхней губой.

– Мушка «кокетка», Ваше Сиятельство, – пояснила она, заметив мой вопросительный взгляд. – Для легкого игривого настроения, как раз чтобы показать Государыне, что вы идете на поправку.

Затем последовало облачение в платье. На этот раз я выбрала наряд из жемчужно-серого шелка, расшитого тусклым серебром. Оно не кричало о роскоши, как сапфировый бархат, но струилось и переливалось при каждом движении, создавая образ эфирного создания, почти призрака, вернувшегося с того света. Тяжелый шлейф, глубокое декольте, обрамленное пеной кружев, и неизменный, безжалостный корсет, стянувший талию.

На шею Прасковья застегнула бархотку с крупным каплевидным бриллиантом.

Я встала перед зеркалом, опираясь на трость с серебряным набалдашником – атрибут, который я затребовала сама, ссылаясь на слабость в ногах. На самом деле трость придавала мне уверенности и делала образ более драматичным.

– Вы прекрасны, княжна, – прошептала Дарья, утирая выступившую слезу умиления. – Словно ангел небесный.

– Надеюсь, Императрица тоже так решит, – сухо ответила я. – Пора.

Выход из моих покоев в коридоры Зимнего дворца оказался сродни выходу на театральную сцену. Едва я переступила порог, опираясь на руку Прасковьи и постукивая тростью, как на меня обрушился масштаб этого мира.

Бесконечные анфилады залов, залитые светом из огромных окон. Начищенный до зеркального блеска наборный паркет, по которому скользили мои атласные туфельки. Изобилие золота, мрамора, малахита и хрусталя давило своим величием. Здесь каждый квадратный метр кричал о безграничной власти и богатстве Империи.

Двор жил своей жизнью. Мимо сновали лакеи в расшитых ливреях, статные гвардейцы в зеленых мундирах, придворные дамы в необъятных фижмах, кавалеры в пудреных париках и камзолах всех цветов радуги. Гул голосов, смех, шуршание шелка и стук каблуков сливались в единую симфонию светской жизни.

Но стоило мне появиться в коридоре, как эта симфония начала стихать. Словно круги по воде, от меня расходилась волна потрясенного шепота.

– Княжна Одоевская… – Не может быть! Я сам видел, как лекарь крестился у ее дверей… – Выглядит бледной, но какой взгляд… – Ведьма, не иначе. Как можно оправиться от такой горячки за ночь?

Я шла сквозь этот строй жадных, липких взглядов с прямой спиной. Мое лицо оставалось непроницаемым, легкая полуулыбка застыла на губах, но внутри все сжималось в тугой узел. Я чувствовала себя канатоходцем, идущим над пропастью без страховки. Стоит мне оступиться, показать неуверенность – и этот блестящий, напудренный серпентарий разорвет меня на куски.

Один молодой офицер, с залихватски закрученными усами, слишком откровенно уставился на мое декольте. Я остановилась, медленно повернула голову и посмотрела на него в упор. Холодно. Высокомерно. Так, как смотрела на нерадивых подрядчиков, сорвавших сроки сдачи объекта. Офицер стушевался, покраснел до корней волос и поспешно отвесил глубокий поклон, смешавшись с толпой.

– Вы сегодня необычайно строги, Ваше Сиятельство, – тихо заметила Прасковья, поддерживая меня под локоть.

– Я сегодня жива, Прасковья. И это многим не дает покоя, – процедила я сквозь зубы, продолжая свой путь.

Наконец, мы подошли к массивным дверям белого с золотом дерева, возле которых, застыв как статуи, стояли два гренадера в высоких шапках. Личная половина Императрицы.

Сердце предательски забилось где-то в горле. Все мои знания о Екатерине Великой сводились к школьной программе и паре исторических сериалов. Умная, безжалостная, любвеобильная, великий политик. Женщина, свергнувшая собственного мужа ради трона. Провести ее будет сложнее, чем перепуганного лекаря или суеверную служанку.

К нам навстречу вышел статный камергер с золотым ключом на голубой ленте.

– Княжна Анна Александровна, – он учтиво поклонился, но в его глазах читалось нескрываемое удивление. – Ее Императорское Величество ожидает вас.

Он махнул рукой, и гренадеры бесшумно распахнули тяжелые створки дверей.

Я отпустила руку Прасковьи, перехватила поудобнее трость. Глубокий вдох, от которого треснуло затянутое кружево на груди. Выдох.

«Ну что, Алиса. Покажи им, как играют девочки из двадцать первого века», – мысленно подбодрила я себя и, высоко подняв голову, шагнула в залитый светом кабинет.

глава четвертая

Глава 4. Аудиенция. Игра в шахматы с Императрицей

Личный кабинет Государыни разительно отличался от помпезных, слепящих золотом коридоров Зимнего дворца. Здесь царила атмосфера деловой, сосредоточенной тишины. Воздух пах не приторными французскими духами, а дорогим табаком, сургучом, свежей типографской краской и… крепким кофе. Этот до боли знакомый, терпкий аромат из прошлой жизни едва не вышиб у меня слезу умиления.

Комната была просторной, со стенами, обитыми темным деревом и зеленым шелком. Вдоль них высились книжные шкафы, забитые фолиантами. Никаких легкомысленных амуров и фривольных картин – только карты, глобусы и строгие портреты.

В центре кабинета, за массивным письменным столом, заваленным бумагами, сидела женщина.

Екатерина Великая.

Мое сердце пропустило мучительный удар, а ладони, сжимающие набалдашник трости, мгновенно вспотели. В учебниках истории и на парадных портретах ее часто изображали холодной, монументальной богиней в короне. В реальности же передо мной сидела полная, статная дама средних лет в довольно простом (по меркам двора, разумеется) утреннем платье из фиолетовой тафты. На ее волосах не было сложной башни из локонов, лишь аккуратная напудренная прическа, прикрытая изящным кружевным чепцом.

Но стоило ей поднять от бумаг голову, как всякая иллюзия простоты испарилась. Ее глаза – пронзительно-синие, цепкие, умные – просвечивали насквозь. В этом взгляде была такая колоссальная, тяжелая власть, что мне на секунду захотелось сжаться в комок и спрятаться за широкую спину гвардейца. Это был взгляд генерального директора огромной корпорации под названием «Российская Империя». И сейчас этот директор оценивал свою воскресшую подчиненную.

У ног Императрицы лениво подняла голову изящная левретка, но, не издав ни звука, снова уткнулась носом в лапы.

– Ваше Императорское Величество, – я сделала глубокий вдох, подавляя дрожь в коленях, и начала медленно, плавно опускаться в глубокий придворный реверанс.

Корсет безжалостно впился в ребра, прострелив болью позвоночник. Трость скользнула по паркету, но я удержала равновесие, склонив голову так низко, что напудренные локоны коснулись шеи. Я замерла, не смея выпрямиться без разрешения.

Тишина в кабинете стала осязаемой. Только мерно тикали напольные часы в углу да шуршало перо – Государыня невозмутимо дописывала какую-то фразу. Каждая секунда в этой неудобной позе казалась вечностью. Мои бедра начали мелко дрожать от напряжения.

– Встань, Аннушка. Подойди ближе, – наконец раздался глубокий, с легкой, едва уловимой хрипотцой голос. В нем слышался мягкий немецкий акцент, который она так и не смогла изжить до конца.

Я с облегчением выпрямилась, опираясь на трость, и сделала несколько шагов к столу.

Екатерина отложила перо, изящным жестом открыла золотую табакерку, усыпанную бриллиантами, и, взяв щепотку нюхательного табака, вдохнула. Затем она скрестила пухлые руки на столешнице и впилась в меня взглядом.

– Доктора клялись мне, что ты не переживешь эту ночь, – медленно, словно пробуя слова на вкус, произнесла Императрица. – Твой пульс угасал, а жар сжигал тебя изнутри. Я уже приказала заказать заупокойную службу. И что же я вижу? Ты бледна, как полотно, но в глазах твоих больше жизни, чем у половины моего двора.

Она не спрашивала. Она провоцировала. Ждала моей реакции.

Прежняя Анна, вероятно, упала бы в обморок от благоговения или разрыдалась бы, благодаря за молитвы. Но я была Алисой. Девушкой, которой не раз приходилось защищать свои проекты перед суровыми инвесторами. Главное правило таких переговоров – не суетиться, говорить по существу и вызывать интерес.

– Видимо, Господь решил, что я еще не до конца послужила вашему величию, Государыня, – спокойно ответила я, глядя ей в лицо. Не в глаза – это было бы дерзостью, – а на переносицу, создавая иллюзию прямого, но почтительного контакта. – Смерть стояла у моего изголовья, это правда. Но я не пошла за ней.

Екатерина чуть приподняла красиво изогнутую бровь.

– Смелые речи для девочки, которая еще вчера бредила. Карл Богданович доложил мне, что лихорадка забрала твою память. Это так?

Вот он, тонкий лед.

– Мой разум словно разбитое зеркало, Ваше Величество, – я позволила легкой горечи проскользнуть в голос. – Я помню вас. Помню свое имя. Но лица многих придворных, события последних месяцев, пустые светские беседы… всё это смыло болезнью. Я чувствую себя так, словно родилась заново только сегодня утром.

– Родилась заново… – задумчиво эхом отозвалась Императрица. Она взяла со стола небольшую серебряную лупу и начала крутить ее в пальцах. – Быть может, это и к лучшему. Дворцовые сплетни – не та наука, которую стоит хранить в голове. Однако, амнезия – вещь опасная, Анна. Вокруг много стервятников, которые захотят воспользоваться твоей слабостью. Вчера они делили твои платья, а сегодня будут улыбаться тебе в лицо.

Она намекала на отравление? Или на дворцовые интриги в целом? Я сделала мысленную пометку: быть предельно осторожной с едой и питьем.

– Пусть улыбаются, Государыня, – я позволила себе легкую, холодную полуулыбку. – Улыбка – прекрасное оружие. Но теперь я знаю ему цену. Тот, кто побывал за чертой, перестает бояться теней.

Екатерина замерла. Серебряная лупа в ее руках перестала вращаться. Она смотрела на меня так, словно видела впервые. И в каком-то смысле так оно и было. Вместо наивной, послушной фрейлины, умеющей лишь вышивать гладью и хихикать на балах, перед ней стояла женщина с холодным рассудком и внутренней опорой.

– Подойди сюда, – приказала она более резким тоном.

Я подчинилась, обогнув край стола. Государыня протянула руку и крепко, совсем не по-женски, схватила меня за подбородок, поворачивая мое лицо к свету из окна. Ее пальцы пахли табаком и чернилами. Она изучала мое лицо с пристрастием хирурга.

– Болезнь стерла с тебя детскую припухлость, Одоевская, – удовлетворенно хмыкнула Императрица, отпуская мой подбородок. – Ты стала другой. Красота твоя теперь не сладкая, а… острая. Как клинок. Мне это нравится. При дворе слишком много сахарных кукол и слишком мало острых умов.

Она откинулась на спинку кресла, ее лицо смягчилось, вернув себе образ великодушной матушки-императрицы.

– Отдыхай, Аннушка. Набирайся сил. Через три дня я даю большой бал в честь приезда австрийского посланника. Я хочу видеть тебя там. В самом лучшем наряде. Пусть весь двор видит, что моя любимая фрейлина жива и здорова. Это собьет с толку многих… недоброжелателей.

– Для меня будет честью присутствовать, Ваше Величество, – я снова сделала реверанс, на этот раз чуть менее глубокий, но не менее изящный.

– И еще одно, – голос Екатерины настиг меня, когда я уже разворачивалась к дверям. – Раз уж твоя память чиста, как белый лист, тебе понадобится помощь, чтобы заново выучить фигуры на этой шахматной доске. Я пришлю к тебе человека. Он напомнит тебе, кто есть кто при моем дворе. И кого стоит опасаться.

– Благодарю за вашу милость, Государыня.

Когда тяжелые створки дверей закрылись за моей спиной, отсекая меня от личных покоев Императрицы, я привалилась плечом к прохладной мраморной стене. Колени затряслись так сильно, что мне пришлось обеими руками опереться на трость.

Выдох. Я справилась. Я не просто не прокололась, я сумела ее заинтересовать. Величайшая женщина эпохи увидела во мне потенциал.

– Ваше Сиятельство, вам дурно? – тут же подскочила верная Прасковья, с тревогой заглядывая мне в лицо.

– Все прекрасно, Прасковья, – я перевела дыхание и выпрямилась, чувствуя, как адреналин медленно отступает, уступая место звенящему чувству победы. – Императрица была ко мне благосклонна. Идем в наши покои.

Мы медленно двинулись в обратный путь по бесконечным коридорам Зимнего дворца. Я была так погружена в свои мысли, анализируя каждое слово Екатерины и гадая, кого именно она собирается ко мне приставить, что совершенно перестала смотреть по сторонам.

Мой взгляд был устремлен на носки собственных туфелек, скользящих по паркету. В голове роились планы: нужно срочно проверить все свои вещи, выяснить, кто мог желать смерти Анне, и понять, какие политические течения сейчас бурлят во дворце.

Именно поэтому я не заметила высокую, затянутую в темный мундир фигуру, которая стремительно вывернула из-за угла боковой галереи.

Столкновение было неизбежным.

Я врезалась во что-то твердое, как гранитная скала. Моя трость с лязгом покатилась по паркету. Я бы неминуемо рухнула на спину, запутавшись в собственных тяжелых юбках, если бы сильные мужские руки не сомкнулись на моей талии, рывком удерживая меня в вертикальном положении.

– Дьявол! – раздался над моей головой низкий, рычащий мужской голос. – Осторожнее, сударыня, вы же так и шею свернуть недолго…

Голос осекся. Мужские руки, закованные в белоснежные перчатки, замерли на моей талии (и я почувствовала их жар даже сквозь слои шелка и жесткий корсет).

Я вскинула голову, готовясь разразиться гневной тирадой за испорченную прическу, но слова застряли у меня в горле.

Передо мной стоял мужчина, от которого исходила почти физически ощутимая волна опасности и силы. Высокий, широкоплечий, брюнет. Его лицо было хищным, аристократичным, с резкими скулами и жесткой линией губ. Но больше всего поражали глаза – пронзительно-серые, холодные, как сталь клинка. И сейчас в этих глазах плескался нескрываемый шок.

Он смотрел на меня так, словно перед ним предстал выходец с того света.

– Княжна Одоевская? – выдохнул он, и его пальцы на моей талии сжались чуть крепче. – Живая?

Его взгляд быстро скользнул по моему лицу, задержался на пухлых губах, спустился к глубокому вырезу платья и снова вернулся к глазам. И в этот момент его шок сменился чем-то другим. Взгляд потемнел, стал оценивающим, острым и до дрожи проницательным. Словно он мгновенно считал, что перед ним стоит не та кроткая девочка, которую он знал раньше.

Я поняла, что все еще нахожусь в его объятиях, непозволительно близко, прижатая грудью к его мундиру, от которого пахло морозом, дорогой кожей и терпким парфюмом.

– Отпустите меня, сударь, – ледяным тоном произнесла я, хотя внутри все внезапно вспыхнуло от этого близости. – Или в ваши обязанности входит калечить дам в коридорах дворца?

Мужчина усмехнулся. Хищно, уголком губ. Он медленно, словно нехотя, разжал руки и сделал шаг назад, плавно подхватывая с пола мою трость и протягивая ее мне.

– Прошу простить мою неуклюжесть, Ваше Сиятельство, – его голос стал бархатным, но в нем отчетливо слышалась насмешка. – Просто не каждый день встречаешь призраков, которые так язвительно разговаривают. Я – граф Куракин. И, кажется, Государыня прислала меня именно за вами.

глава пятая

Глава 5. Искры на мраморе и опасный провожатый

Мужчина усмехнулся. Хищно, лишь одним уголком губ. Он медленно, словно нехотя, разжал руки и сделал шаг назад, плавно подхватывая с пола мою трость и протягивая ее мне.

– Прошу простить мою неуклюжесть, Ваше Сиятельство, – его голос стал бархатным, глубоким, но в нем отчетливо слышалась скрытая насмешка. – Просто не каждый день встречаешь призраков, которые так язвительно разговаривают. Я – граф Александр Куракин. И, кажется, Государыня прислала меня именно за вами.

Куракин. Моя новая память, таинственным образом подкидывающая мне нужные факты, тут же услужливо выдала справку: человек исключительного ума, безграничного влияния и весьма опасной репутации. Один из самых доверенных людей Екатерины, ее глаза и уши там, куда не проникает свет парадных люстр.

Я выхватила трость из его затянутых в белую кожу пальцев, стараясь не коснуться его руки. От него пахло морозным ветром, дорогой оружейной смазкой и каким-то терпким, почти хищным парфюмом, от которого у меня по спине пробежали мурашки.

– Вы, должно быть, ошиблись, граф, – я вздернула подбородок, выдерживая его тяжелый, пронизывающий взгляд. – Государыня обещала прислать мне наставника, а не палача, сбивающего дам с ног в коридорах.

Брови Куракина удивленно поползли вверх. В его темно-серых глазах, холодных, как петербургский лед, мелькнула искра неподдельного интереса. Он скрестил руки на груди, обтянутой безупречно сшитым темно-зеленым мундиром, и склонил голову набок, изучая меня с откровенностью, граничащей с дерзостью.

– Палача? Какое интересное сравнение, Анна Александровна. Прежняя княжна Одоевская при виде меня обычно скромно опускала ресницы и краснела, не смея вымолвить и слова. А вы… вы смотрите так, будто готовы проткнуть меня этой самой тростью.

Удар был точным. Он уже заметил разницу. Сердце предательски екнуло, но я заставила себя усмехнуться в ответ, вкладывая в эту улыбку всю надменность, на которую была способна.

– Болезнь многое во мне изменила, граф. Говорят, когда стоишь одной ногой в могиле, светские условности теряют свою привлекательность. У меня пропала память на лица и события, но, видимо, вместе с ней исчезла и излишняя робость.

– Амнезия, – Александр Куракин произнес это слово так, словно пробовал его на вкус. Он сделал медленный шаг ко мне, вторгаясь в мое личное пространство. Прасковья, стоявшая чуть поодаль, испуганно пискнула и вжалась в стену. – Карл Богданович в слезах поведал всему дворцу о вашем чудесном исцелении и трагической потере памяти. Как удобно, не находите? Забыть всех врагов, все интриги… все свои тайны.

Он нависал надо мной, высокий, широкоплечий, подавляющий своей аурой альфа-самца. В моем двадцать первом веке такие мужчины владели корпорациями и ездили на бронированных Майбахах. Здесь же они вершили судьбы империй одним росчерком пера.

– Если вам кажется это удобным, граф, рекомендую провести недельку-другую в горячечном бреду, – парировала я, не отступая ни на миллиметр. – Поверьте, незабываемые впечатления. А теперь, если вы действительно тот самый человек, которого назначила Императрица, будьте добры, проводите меня в мои покои. Я устала.

Я развернулась к нему спиной, молясь, чтобы мои дрожащие колени не подвели меня на гладком паркете, и сделала шаг вперед.

– Как прикажете, Ваше Сиятельство, – раздался за спиной его вкрадчивый голос.

В следующее мгновение он поравнялся со мной и властно, не спрашивая разрешения, подставил свой локоть. Мне ничего не оставалось, кроме как опереться на его руку. Сквозь тонкую ткань моей перчатки и плотное сукно его мундира я чувствовала тепло его тела и стальные мышцы. Эта близость нервировала, будоражила, заставляла дышать чаще.

Мы шли по бесконечным галереям Зимнего дворца. Граф Куракин двигался бесшумно, по-кошачьи плавно, несмотря на свой рост и тяжелые форменные сапоги. Я старалась идти ровно, постукивая тростью в такт нашим шагам.

– Итак, раз уж я назначен вашим… компасом в мире придворных интриг, – нарушил тишину Александр, не глядя на меня, – с чего начнем? Хотите узнать, кто вчера вечером уже приценивался к вашим бриллиантовым серьгам, уверенный в вашей кончине? Или, быть может, вам напомнить о ваших нежных чувствах к князю Репнину?

Я чуть не споткнулась. Князь Репнин? Еще одна переменная в моем уравнении!

– Можете оставить сплетни при себе, граф, – процедила я, сохраняя невозмутимое выражение лица. – Если я забыла этого князя, значит, он не стоил места в моей памяти.

Куракин внезапно остановился, вынудив остановиться и меня. Мы стояли в нише огромного окна, выходящего на заснеженную Неву. Дневной свет падал на его лицо, подчеркивая резкий профиль и тонкий, едва заметный шрам, пересекающий левую бровь.

– Поразительно, – тихо произнес он, глядя на меня в упор. – Вы не помните Репнина. Вы не помните, что еще две недели назад вы умоляли Екатерину Алексеевну не выдавать вас замуж за старого графа Строганова. Вы забыли всё. Но при этом… вы держите спину так, словно к ней привязали стальной прут. Вы смотрите прямо в глаза, хотя раньше ваш взгляд никогда не поднимался выше моего подбородка. Ваша речь… стала резкой, меткой, лишенной этой жеманной придворной патоки.

Он наклонился ко мне так близко, что я могла разглядеть крапинки в его серых радужках. Его дыхание коснулось моей щеки.

– Кто вы такая? – его шепот был опаснее крика. – И куда вы дели Анну Одоевскую?

Внутри меня все оборвалось и полетело в ледяную бездну. Он догадался. В первый же день, в первые же минуты разговора! Этот мужчина был дьявольски умен. Паника ледяными когтями сжала горло, но инстинкт самосохранения – тот самый инстинкт московской хищницы, выживающей в бетонных джунглях – заставил меня поднять голову еще выше.

Я медленно, грациозно высвободила свою руку из его локтя.

– Вы переходите границы, Александр, – я намеренно опустила его титул, делая тон интимным и угрожающим одновременно. – Лихорадка едва не сожгла мой мозг. Я провела несколько дней наедине со смертью. Если вы думаете, что после того, как вдыхаешь запах собственного тлена, можно остаться наивной дурочкой, пекущейся о цвете лент на платье – вы глупец. А вы, граф, на глупца не похожи.

Я подалась вперед, сокращая расстояние между нами до неприличия. Запах его парфюма закружил голову, но я заставила себя говорить ровно и холодно:

– Я та же Анна. Просто теперь я хочу жить. И если вам не нравится моя новая осанка или мой взгляд – это ваши проблемы. Государыня приказала вам быть моим наставником, а не инквизитором. Не разочаровывайте ее.

Я развернулась, взмахнув тяжелыми шелковыми юбками, и, опираясь на трость, зашагала по коридору, оставив его стоять в нише окна. Моя спина была прямой, походка – уверенной, но внутри я дрожала как осиновый лист.

Только оказавшись за спасительными дверями своих покоев, я позволила себе расслабиться. Прасковья, семенившая следом, тут же бросилась снимать с меня тяжелую мантилью, причитая о том, как я бледна.

– Воды, Даша, – хрипло попросила я, опускаясь в бархатное кресло и отбрасывая трость.

Выпив залпом стакан ледяной воды с лимоном, я закрыла глаза. Граф Александр Куракин. Красив, как падший ангел, умен, как бес, и опасен, как заряженный пистолет. Он будет искать малейшую оплошность. Он будет копать, пока не доберется до правды.

Но вспоминая жар его тела сквозь ткань мундира и то, как потемнели его глаза, когда он смотрел на мои губы, я вдруг поймала себя на странной мысли. Страх смешивался во мне с жгучим, непреодолимым предвкушением.

Шахматная партия началась. И, кажется, мой главный противник оказался чертовски привлекателен.