Текст книги "Фрейлина поневоле (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

глава пятьдесят четвертая

Глава 54. Гатчинский плац и солдатская спешка

Особый курьер доставил послание из Гатчины глубокой ночью. Едва я развернула плотную бумагу, как в нос ударил едва уловимый аромат лаванды, смешанный со стойким запахом сырости. Письмо было написано торопливым, неровным почерком Марии Федоровны, а в нескольких местах чернила расплылись от настоящих, горьких слез. Великая княгиня слезно умоляла, заклинала меня бросить всё и немедленно приехать к нее в Гатчину – загородную резиденцию Павла, ставшую для нее настоящей ментальной тюрьмой.

Оставлять такое послание без внимания было опасно. На следующее же утро, улучив момент после доклада министров, я вошла в малый кабинет Государыни.

Екатерина II сидела за столом, просматривая донесения из южных губерний. Услышав о слезном призыве своей невестки, Императрица лишь брезгливо поморщилась, откладывая перо.

– Езжай, Аннушка, езжай, – вздохнула Государыня, и в ее синих глазах мелькнуло раздражение. – Мой сын совсем запер бедную девочку в этих своих гатчинских казармах. Изнуряет ее своими прусскими порядками. Побудь с ней, приведи в чувство. Мне нужен здоровый, крепкий внук, а не чахлое дитя, выношенное в постоянном страхе.

Получив высочайшее разрешение, я не стала терять ни минуты. Уже через час моя тяжелая дорожная карета катила по заснеженному тракту, унося меня прочь от блестящего Петербурга в суровое, военизированное королевство цесаревича.

Гатчинский замок встретил меня суровым, серым величием и пронизывающим, ледяным ветром. Здесь не было и следа праздничной роскоши Царского Села или Петергофа. Всё вокруг дышало сухой, бездушной военной дисциплиной Фридриха Великого.

Едва экипаж въехал на огромный, вымощенный камнем плац перед дворцом, как до моих ушей донеслись зычные, яростные крики. Я выглянула в окно кареты и невольно сжалась от отвращения.

На замерзшем плацу шла жестокая, изматывающая муштра. Десятки солдат и офицеров, затянутые в удушливые, тесные мундиры прусского кроя, застыли в неестественных позах, боясь даже вздохнуть. Посреди этого строя метался сам цесаревич Павел Петрович. Низенький, курносый, в треуголке, надвинутой на самые брови, он выглядел абсолютно безумным.

При малейшей ошибке солдата или неверном повороте головы офицера Павел буквально взрывался. С его губ слетал оглушительный, грязный матерный ор, совершенно не подобающий наследнику великого престола. Он подбегал к провинившимся и со всей силы колотил их тяжелой деревянной тростью по плечам, спине и холеным лицам. Офицеры стояли навытяжку, не смея закрыться от ударов, пока по их щекам струилась кровь, а Павел продолжал неистово вращать водянистыми глазами, брызгая слюной от ярости.

Я поспешно отвернулась от окна, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Этот человек однажды станет самодержцем всероссийским, и власть в руках столь неуравновешенного тирана пугала меня, Алису из двадцать первого века, сильнее любых дворцовых заговоров.

В личных покоях великой княгини царила совсем другая атмосфера – удушливая атмосфера одиночества и страха. Навстречу мне быстрыми, тяжелыми шагами вышла Мария Федоровна. Под ее просторным утренним капотом уже отчетливо угадывался округлившийся, заметно выросший живот. Будущая императрица была беременна.

Увидев меня, она издала тихий всхлип и буквально бросилась мне на шею. Ее высокие плечи дрожали от беззвучных рыданий. Она обнимала меня так крепко, словно я была ее единственной нитью, связывающей с живым миром.

– Аннет! Боже мой, Аннет, ты приехала! – шептала она, утыкаясь носом в мой меховой салоп. – Прошу тебя, умоляю, останься со мной хоть на несколько дней! Я здесь совсем одна, эти стены давят на меня, а барабанный бой по утрам сводит с ума!

Я отстранилась, мягко заглядывая в ее заплаканное, но всё еще прелестное немецкое лицо, и ласково погладила ее по руке.

– Успокойтесь, моя дорогая. Я здесь, с вами, – тихо и очень уверенно произнесла я. – Я в вашем распоряжении, Ваше Высочество. Столько, сколько вам потребуется.

Эти слова подействовали на нее как целебный бальзам. Мария Федоровна утерла слезы батистовым платком, распорядилась подать горячий шоколад и выставить всех слуг за дверь. Нам никто не должен был мешать.

Мы устроились на мягком диване у камина, поджав ноги, совершенно забыв о строгом придворном этикете, как обычные испуганные подруги. Немецкая принцесса, истосковавшаяся по простому человеческому общению, начала изливать мне душу.

– Павел невыносим, Аннет, – тихо, со страхом оглядываясь на дверь, жаловалась она, прижимая ладони к животу. – Его характер портится с каждым днем. Он видит повсюду заговоры, шпионов своей матери, изменников. Он груб, резок, постоянно кричит на слуг и на меня. Его эта… военная страсть превратилась в манию.

Она сделала большой глоток шоколада, ее щеки вспыхнули румянцем не то от тепла камина, не то от стыда. Она наклонилась ко мне ближе, и ее голос упал до едва различимого, интимного шепота. Французские романы, которые я привезла ей, явно разбудили в ней романтические ожидания, которые жестоко разбивались о суровую гатчинскую реальность.

– И в спальне, Аннет… это сущий кошмар, – Амалия замялась, пряча глаза, но плотина молчания уже была прорвана. – Он приходит ко мне поздно, пахнущий ружейным порохом, конским потом и пудрой. Он груб, напорист, но хуже всего… хуже всего то, что всё это происходит слишком быстро!

Мария Федоровна отчаянно всплеснула руками, и на ее губах появилась горькая, почти истерическая усмешка.

– Поверь мне, Аннет, простой солдат дольше заряжает свое ружье, чем мой муж исполняет свой супружеский долг! Прежде чем я успеваю вообще понять, что происходит, он уже отворачивается к стене, бормочет что-то про шаг на плацу и засыпает! В этом нет ни капли нежности, ни капли той любви, о которой пишут в книгах. Я чувствую себя просто… полковым барабаном, по которому постучали и забыли!

Я едва сдержала внутренний вздох, в котором смешались искреннее сочувствие и циничная ирония современной женщины. Будущий император России, гроза гвардейцев и фанат прусской дисциплины, в постели оказался обычным скорострелом, компенсирующим свою мужскую несостоятельность жестокостью на плацу.

Я обняла Марию Федоровну за плечи, притягивая к себе, и начала тихо, убаюкивающе говорить ей те самые слова, которые ей были необходимы: о том, что мужчины глупы, что сейчас главное – это дитя под ее сердцем, будущий наследник, ради которого нужно перетерпеть любые гатчинские бури.

Слушая ее жалобы и баюкая будущую императрицу в своих руках, я понимала: каждая минута, проведенная в этой унылой Гатчине, каждая выслушанная слеза делали меня самым доверенным лицом Марии Федоровны. Я узнала самую постыдную, самую интимную тайну Павла. И этот секрет, зажатый в моих руках, мог стать либо моим смертным приговором, либо моим самым надежным оружием в грядущей борьбе за выживание.

глава пятьдесят пятая

Глава 55. В глаза шпионке

Мое затянувшееся гостеприимство в Гатчине с каждым днем всё сильнее действовало на нервы цесаревичу. Павел Петрович терпел мое присутствие исключительно ради спокойствия своей беременной супруги, но его сдерживаемая ярость копилась, как порох в закрытой бочке. Я спиной чувствовала его испепеляющий, подозрительный взгляд всякий раз, когда мы пересекались в мрачных коридорах замка.

Развязка наступила тихим, морозным вечером, когда великая княгиня Мария Федоровна, утомленная тяжелым днем, рано удалилась в свои покои отдыхать. Я возвращалась в выделенную мне гостевую комнату, когда из полумрака арочного перехода, чеканя шаг, навстречу мне вышла невысокая фигура в неизменном прусском мундире.

Адъютантов с ним не было. Павел был один. Его бледное лицо с курносым носом в неверном свете настенных свечей казалось уродливой восковой маской, а водянистые глаза горели фанатичным, злым огнем.

Я замерла и поспешно опустилась в безупречный, глубокий реверанс, смиренно склонив голову.

– Ваше Императорское Высочество…

– Полноте кривляться, Одоевская! – резко перебил он меня. Голос цесаревича сорвался на звенящий, лающий фальцет. Он сделал шаг вперед, почти вплотную приближаясь ко мне, и со стуком опустил свою тяжелую трость на каменный пол. – Довольно! Мое терпение исчерпано. Вы заполонили собой весь этот дом. Моя жена шагу без вас ступить не может, шепчется с вами по углам, пьет ваши зелья… Вы пролезли к ней в душу, как змея! Я знаю, зачем вы здесь. Вы – шпионка!

Слово хлестнуло по стенам гулким эхом. Павел вытаращил глаза, всматриваясь в мое лицо, пытаясь разглядеть в нем страх или замешательство.

Внутри у меня на мгновение оборвалось сердце. Он назвал вещи своими именами, без обиняков и светского политеса. Это был прямой вызов. Но я, Алиса из двадцать первого века, уже научилась у Екатерины Великой держать удар. Я медленно выпрямилась, расправила плечи и посмотрела на разгневанного принца взглядом, полным кроткого, оскорбленного достоинства.

– Вы несправедливы ко мне, мой принц, – тихо, с безупречной мягкостью произнесла я на французском, прижимая руку к груди. – Мое сердце чисто. Я – ваша верная подданная. И всё, что я делаю – лишь служу Ее Высочеству, оберегая ее покой в это хрупкое для нее время.

– Подданная?! – Павел издал короткий, яростный смешок, и его лицо пошло уродливыми красными пятнами. Он замахнулся тростью, указывая ею прямо мне в грудь. – Ты верна только одноглазому Потёмкину, не лги мне! Я насквозь вижу всю вашу петербургскую камарилью! Вы со Светлейшим спите и видите, как бы разрушить мою жизнь, окружить меня соглядатаями и докладывать моей матушке о каждом моем шаге на плацу!

Он тяжело, прерывисто дышал, и в его глазах, помимо злобы, я вдруг увидела глубокую, застарелую обиду одинокого, затравленного ребенка, которым он, по сути, и оставался всю жизнь под своим жестким мундиром. Его затрясло от нахлынувших эмоций.

– Из-за тебя… из-за твоих интриг мой единственный друг, Александр Куракин, мучается в ссылке в Париже! – с непередаваемой горечью и злостью выплюнул цесаревич, делая еще шаг, так что я почувствовала запах его пудры. – Он заступался за тебя, он пытался спасти тебя от Голицына, а ты использовала его! Ты разбила ему сердце, растоптала его преданность, и теперь из-за тебя умнейший человек Империи оторван от меня и прозябает на чужбине!

При упоминании имени Куракина внутри меня что-то горько и болезненно екнуло, но тут же на смену боли пришел холодный, циничный московский цинизм.

«Мучается в ссылке?»– мысленно усмехнулась я, вспоминая недавнее письмо Амалии.

Перед моими глазами встал образ «Бриллиантового князя», который усыпал свой костюм алмазами, как индийский раджа, блистал в залах Версаля, крутил романы и вовсю нянчил бастарда, рожденного его крепостной наложницей, выбивая для него баронский титул в Вене. Да уж, «мученик» мирового масштаба. Пока я здесь торговала телом и душой, спасая его шкуру, мой Ледяной граф прекрасно обустроил свое парижское гнездышко.

Но Павлу об этом знать было не обязательно. Для него Александр оставался идеализированным другом детства, невинной жертвой потёмкинских интриг.

Я опустила глаза, делая вид, что слова о Куракине ранили меня в самое сердце, и мой голос задрожал от притворных (и каплей настоящих) слез:

– Князь Куракин сам выбрал свой путь, Ваше Высочество… А я лишь пытаюсь выжить в том водовороте, куда меня бросила судьба. Если моя помощь великой княгине кажется вам шпионажем – воля ваша. Но я никогда не желала вам зла.

Павел сурово сжал губы, его челюсти заходили ходуном. Мое напускное смирение немного сбило его с толку, но не уменьшило его подозрений. Он резко развернулся на каблуках, шпоры зловеще звякнули по камню.

– Я не верю ни единому твоему слову, Одоевская, – процедил он через плечо, уходя в темноту коридора. – Помни: Гатчина – это не Зимний дворец. Здесь мои законы. И если я поймаю тебя на горячем… тебя не спасет ни Потёмкин, ни сама Императрица.

Он исчез за поворотом, а я осталась стоять в холодном полумраке, чувствуя, как пальцы леденеют от осознания того, насколько близко подобралась опасность. Маски были сброшены. Наследник престола знал, кто я. И теперь мне нужно было действовать еще тоньше, еще безжалостнее, потому что любая моя ошибка в этих гатчинских стенах могла стать последней.

глава пятьдесят шестая

Глава 56. Рождение наследника и тихая гавань

Наперекор ледяным гатчинским ветрам, непрекращающемуся грохоту барабанов по утрам и постоянному скрытому недовольству Павла Петровича, я оставалась в замке. Оставить Марию Федоровну в такой момент я просто не могла. Для нее я стала единственным островком нормальности, доверенным лицом и живым щитом от безумных вспышек гнева ее супруга.

Зима принесла долгожданное и великое событие. В один из морозных декабрьских дней Гатчинский замок огласился криками роженицы. Роды были тяжелыми, долгими, я сама держала великую княгиню за руку, вытирая холодный пот с ее лба и шепча немецкие слова утешения, пока цесаревич Павел нервно мерил шагами коридор, поминутно стуча тростью о каменные плиты.

Когда под сводами покоев раздался первый, пронзительный детский плач, повисшая тишина взорвалась облегчением. Жена цесаревича родила прекрасного, здорового мальчика. Младенца нарекли Александром – в будущем этому первенцу предстоит взойти на престол и войти в историю как императору Александру I.

Императрица Екатерина II, едва получив известие из Гатчины, пришла в неописуемый восторг. Наследник! Мужской щит династии, продолжение рода, великая надежда империи! Государыня буквально завалила свою сноху роскошными подарками: в Гатчину один за другим отправлялись тяжелые сундуки с брюссельскими кружевами, бриллиантовые гарнитуры тончайшей работы, золотая посуда и новые указы о пожаловании богатых земель. Екатерина сразу же окружила внука особым вниманием, строя грандиозные планы на его будущее воспитание.

Моя миссия в военизированном королевстве Павла была исполнена безупречно. Попрощавшись с сияющей Марией Федоровной, которая со слезами на глазах благодарила меня за помощь, я наконец покинула Гатчину.

Возвращение в Зимний дворец после нескольких месяцев гатчинской казарменной дисциплины показалось мне выходом из темного погреба на ослепительный свет. Столица шумно и пышно праздновала рождение великого князя. Снова позолота анфилад, шелест шелков, смех фрейлин и пьянящий запах праздника.

И на первом же торжественном приеме, едва я переступила порог парадной залы, моя маска безупречной, холодной княжны Одоевской едва не дала трещину.

У огромного окна, в строгом и элегантном мундире, стоял он. Лорд Джеймс Гаррис.

Англичанин заметил меня мгновенно. Его всегда печальные, сдержанные серые глаза вспыхнули таким ярким, живым огнем, что это заметили бы даже слепые. Дипломатическая чопорность, которую он так тщательно выковывал годами, дала сбой – Джеймс просто не мог скрыть своей безграничной, безумной радости. Он сделал шаг навстречу, нарушая все правила этикета, и его дыхание слегка сбилось.

– Анна… Боже мой, Анна, вы вернулись, – прошептал он по-французски, беря мою руку в перчатке и прижимая ее к своим губам дольше, чем позволяли приличия.

– Я скучала по петербургским балам, милорд, – ответила я с легкой улыбкой, но мои пальцы невольно дрогнули в его ладони.

Когда зазвучали первые аккорды медленного вальса, Джеймс увлек меня в круг танцующих. Мы кружились под сверкающими люстрами Зимнего дворца, среди сотен глаз, но для нас мир сузился до размеров этой бальной доски. Ведя меня в танце безупречно и бережно, Джеймс наклонялся к самому моему уху, и его голос, лишенный малейшей дипломатической фальши, дрожал от накопившихся чувств.

– Это были самые ужасные месяцы в моей жизни, Анна, – тихо говорил он, крепче сжимая мою талию. – Без вас этот город казался мне ледяным склепом. Лондонские инструкции, отчеты, министерские приемы – всё потеряло смысл. Я задыхался в этой разлуке. Скажите, что вы тоже думали о обо мне…

– Каждый день, Джеймс. Каждый день в Гатчине я вспоминала наши беседы, – ответила я, и это была чистая, обнаженная правда. После предательства Куракина, о котором я узнала из писем Амалии, именно этот печальный английский лорд стал моей единственной душевной зацепкой, человеком, чья преданность и нежность были настоящими, а не придуманными.

Глубокой ночью, когда бал отгремел, мы оказались в моих покоях. В камине весело трещали дрова, отбрасывая пляшущие тени на шелковые обои спальни.

Но в эту ночь всё было совершенно иначе.

Раньше, сгорая от обиды на весь мир и пытаясь заглушить боль от парижских известий об Александре, я брала дело любви в свои руки с пугающей смелостью, напором и дикой страстью. Я использовала тело Джеймса как щит и оружие, подчиняя его себе. Но теперь, когда буря внутри меня утихла, оставив лишь вдумчивое понимание реальности, мне больше не нужно было воевать. Мне нужно было спасение.

Я позволила Джеймсу самому снять с меня тяжелое парадное платье. Мои движения были медленными, лишенными прежнего вызывающего вызова. Впервые за всё время нашего романа я была удивительно скромна и трепетно нежна, полностью отдаваясь его воле.

Когда мы оказались на шелковых простынях, я не пыталась доминировать или диктовать свой ритм. Я укрылась в его сильных, теплых руках, как испуганная птица прячется от бури. Я принимала его поцелуи – медленные, полные благоговения и трепета – с тихим, покорным вздохом. Моя нежность, сменившая прежний яростный огонь, ошеломила Джеймса сильнее, чем любая из моих прошлых смелых выходок. Он ласкал меня так бережно, словно боялся, что я снова исчезну в туманах Гатчины, шептал бессвязные, горячие признания на английском, а я лишь крепче прижималась к его груди, чувствуя, как лед вокруг моего сердца начинает медленно, каплей за каплей, таять.

Это не была игра шпионки и дипломата. В эту ночь нежности я, Алиса из двадцать первого века, просто позволила себе быть слабой женщиной, нашедшей свою тихую, надежную гавань в руках мужчины, который любил меня по-настоящему. И пусть завтра шахматная доска Империи снова придет в движение, эту ночь нежности у меня не мог отнять никто.

глава пятьдесят седьмая

Глава 57. Двойные зеркала и лондонские банки

Пока я безвыездно находилась в Гатчине, оберегая покой молодой великой княгини и качая колыбель будущего императора Александра, политический ландшафт Петербурга в очередной раз изменился. Семен Зорич, чьи бурные карточные баталии еще недавно гремели на всю столицу, стремительно потерял свое влияние. Его неуемный азарт, огромные проигрыши и, главное, дерзкие попытки перечить всесильному Григорию Потемкину переполнили чашу терпения Государыни. В мае 1778 года Екатерина II окончательно отправила своего фаворита в опалу, удалив от двора. На шахматной доске Зимнего дворца снова сменились фигуры, но я узнала об этом уже постфактум.

Обсудить эту новость мы решили в тишине и уединении особняка английского посла на Английской набережной.

Наступил тихий, прозрачный весенний вечер. В спальне Джеймса царил уютный полумрак, согретый ароматом дорогого табака и тонким шлейфом моих парижских духов. Мы лежали в постели, укрывшись мягким шелковым одеялом, усталые и счастливые после долгих часов неистовой нежности. За огромными окнами особняка питерское небо медленно окрашивалось в глубокие чернильные тона, и одна за другой на нем зажигались первые, пока еще бледные вечерние звезды, отражаясь в темной воде Невы.

Джеймс лениво перебирал мои растрепанные волосы, его пальцы едва ощутимо касались моей шеи. Но, несмотря на расслабленную позу любовника, его дипломатический ум не засыпал ни на минуту.

– Значит, Зорич всё-таки вылетел в трубу, – негромко произнес лорд Мальмсбери, прерывая тишину. – Потемкин снова доказал, кто истинный хозяин в этой империи. Впрочем, меня сейчас гораздо больше волнует не павший фаворит, Анна. Расскажи мне о Гатчине.

Я чуть приподняла голову, глядя на его красивое, сосредоточенное лицо в сумерках.

– Что именно тебя интересует, Джеймс? – тихо спросила я.

– Всё, – его серые глаза впились в мои с профессиональной жадностью. – Как вел себя цесаревич? Правда ли, что его прусская мания доходит до безумия? Действительно ли он муштрует солдат до полусмерти и ненавидит собственную мать? Как молодая великая княгиня переносит его характер? Лондон очень беспокоит психическое здоровье будущего русского монарха, Анна. Каждое твое слово на вес золота.

Я слушала его вкрадчивые, осторожные расспросы, и на моем лице сама собой поползла легкая, едва заметная в темноте полуулыбка. Внутри меня, Алисы из двадцать первого века, внезапно взорвался тихий, искрометный смех.

Это было потрясающе. Озарение снизошло на меня мгновенно. Павел в глаза называл меня шпионкой Потёмкина. Потёмкин считал меня своим верным агентом, поставляющим британские секреты. Екатерина видела во мне преданную фрейлину-проводника. А теперь я смотрела на Джеймса и понимала, что и для него, для моего обожаемого английского лорда, я тоже шпионка! Только шпионка в пользу Англии.

Он был свято уверен, что его британский шарм, его страсть и нежность полностью подчинили себе русскую княжну Одоевскую, и теперь она, ослепленная любовью, сливает ему интимные тайны царствующего дома Романовых. Эта мысль меня невероятно забавляла. В этом мире восемнадцатого века я умудрилась стать идеальным зеркалом, в котором каждый мужчина видел то, что хотел видеть.

Что ж, если он считает меня своим ценным агентом, почему бы не воспользоваться этим для обеспечения собственного будущего? Пора было диверсифицировать активы. У меня уже была земля в Черноземье, замок на Украине и целое побережье в Крыму, оформленное Потёмкиным. Но в этой бурной империи трон мог качнуться в любой момент. Мне нужен был запасной аэродром за границей. Капитал в фунтах стерлингов.

Я поудобнее устроилась на его плече, лениво вычерчивая пальцем круги на его груди, и сменила тон на заговорщицкий, чуть испуганный – именно такой, какого ждет женщина, решившая доверить мужчине свою судьбу.

– Знаешь, Джеймс… Гатчина – страшное место. Павел опасен, и он меня ненавидит. Жизнь при этом дворе похожа на ходьбу по тонкому льду. Иногда мне кажется, что в один прекрасный день мне придется бежать из России, бросив всё.

Джеймс мгновенно подобрался, его рука крепче сжала мое плечо. – О чем ты, Анна? Если тебе грозит опала, я сделаю всё, чтобы спасти тебя, ты же знаешь.

– Знаю, милый, – я нежно поцеловала его в подбородок. – Но я хочу позаботиться о себе заранее. Скажи мне, как дипломат… Если у меня появятся ценности, золото или бумаги с секретами, которые я захочу спрятать так, чтобы никто в России – ни Потёмкин, ни Тайная канцелярия – никогда не смогли до них добраться… Как в Англии открыть счет на мое имя? Или арендовать надежное, тайное хранилище, о котором не узнает ни одна живая душа?

В глазах Джеймса Гарриса вспыхнуло сложное чувство – смесь удивления, профессионального азарта и глубокого удовлетворения. Мой вопрос стал для него окончательным доказательством того, что я полностью на его стороне, раз планирую прятать свои "секреты" и богатства на его родине.

– О, это вполне осуществимо, моя прекрасная Анна, – его голос стал тихим, деловым и вкрадчивым. – В Лондоне есть старинные, респектабельные частные банки. Например, банк мистера Томаса Кутса или банк «Чайлд и Ко». Они свято хранят тайны своих вкладчиков, и даже если сама русская Императрица потребует выдать твои сундуки, они ответят отказом. Для иностранных подданных есть свои легальные лазейки. Я могу написать личное письмо моим доверенным банкирам в Сити, оформить доверенность через министерство, и мы откроем для тебя секретное хранилище под вымышленным именем. Твое золото будет в абсолютной безопасности под защитой британской короны.

– Под вымышленным именем? – я лукаво прищурилась, глядя, как за окном разгораются звезды. – Мне это нравится, милорд. Расскажи мне подробнее, как работает эта ваша банковская система…

Джеймс прижал меня к себе ближе и начал увлеченно, с деталями рассказывать о лондонских сейфах, векселях и процентах. Он думал, что привязывает меня к Англии и выведывает секреты Павла. А я лежала в его объятиях, слушала лекцию по экономике восемнадцатого века и понимала: моя личная империя только что обрела свои финансовые очертания.