Текст книги "Фрейлина поневоле (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

глава двадцать шестая

Глава 26. Парижская ссылка и пепел надежды

Петербург встретил меня пронзительным ветром с Невы и мелким, колючим дождем, который мгновенно смыл последние воспоминания о залитых весенним солнцем подмосковных аллеях. Мой тайный, искрящийся отпуск подошел к концу. Я оставила Николая в Кузьминках, сухо и нежно попрощавшись, как и подобает женщине, которая умеет разделять мимолетную страсть и истинную цель. Впереди меня ждала шахматная доска Екатерины Великой, и я была готова сделать свой первый ход, чтобы вернуть Александра из саратовской ссылки.

Но я забыла, что играю с величайшим стратегом Европы.

Едва Прасковья успела распаковать мои сундуки и затянуть меня в строгое, темно-синее платье из плотного шелка, как за мной прислали.

Императрица принимала в своей библиотеке. Она сидела у окна, наблюдая, как капли дождя стекают по стеклу. Когда я вошла и опустилась в глубокий реверанс, Екатерина Алексеевна даже не обернулась.

– Поднимайся, Аннушка. Вижу, московский воздух и общество молодой вдовы пошли тебе на пользу. Румянец на щеках, блеск в глазах.

– Я лишь рада вновь служить Вашему Императорскому Величеству, – ответила я, выдерживая безупречно ровный тон.

Екатерина медленно повернулась. В ее руках был зажат небольшой веер из слоновой кости.

– Служить… Да, служба требует жертв. От всех нас, – она сделала паузу, и ее синие глаза впились в мое лицо, сканируя малейшие изменения мимики. – Я полагаю, тебе будет интересно узнать новости о твоем бывшем наставнике, графе Александре Куракине.

Мое сердце пропустило удар, а затем забилось так сильно, что я испугалась, как бы Императрица не услышала этот стук. Александр! Неужели Потёмкин уже вступил в игру? Неужели его вернули из опалы?

– Государыня? – я позволила легкому, вежливому любопытству прозвучать в голосе.

– Я решила проявить милость, – Екатерина улыбнулась, но эта улыбка была холоднее мартовского льда. – Саратовская глушь губительна для такого блестящего ума. К тому же, Европа бурлит. Мне нужны верные, умные люди там, где куется политика. Вчера я подписала указ. Граф Александр Куракин назначен моим личным чрезвычайным посланником во Францию. При дворе короля Людовика.

Воздух в библиотеке внезапно закончился. Корсет превратился в железные тиски, ломающие ребра.

Париж.

Она отправила его в Париж. Это была гениальная, дьявольски изощренная комбинация. Она не сгноила его в ссылке, где он мог бы озлобиться и стать мучеником в глазах цесаревича. Она осыпала его почестями, дала высочайшую должность и… убрала с доски окончательно. Из Саратова можно было вернуться по приказу Потёмкина. Из дипломатической миссии в Париже, за тысячи верст от Петербурга, возврата не было годами.

Екатерина хирургическим путем отсекла нас друг от друга.

– Он уже уехал? – мой голос прозвучал глухо. Я не смогла скрыть дрожь, и Государыня это заметила.

– Выехал на рассвете, – удовлетворенно кивнула она. – Спешная миссия. У него даже не было времени на долгие проводы. Я уверена, Париж залечит его… гатчинскую меланхолию. Можешь идти, Одоевская. Вечером жду тебя в карточной гостиной.

Я развернулась и вышла на негнущихся ногах. В ушах стоял белый шум. Париж. Тысячи верст бездорожья, чужая страна, чужой двор. Мой Ледяной граф теперь принадлежал Версалю, а я осталась запертой в золотой клетке Зимнего.

Я не помнила, как добралась до своих покоев. Прасковья, бросив на меня один-единственный взгляд, без слов задвинула засовы на дверях и ушла в соседнюю комнату, оставив меня одну.

Я подошла к туалетному столику и без сил опустилась в кресло. Руки тряслись. Вся моя дерзость, весь мой расчетливый план рухнул. Потёмкин не сможет его вернуть. Посла не отзывают без веских политических причин, а их у Светлейшего нет.

Вдруг мой взгляд зацепился за странную деталь.

Под моей любимой серебряной пудреницей лежал сложенный вдвое лист плотной бумаги. На нем не было ни сургуча, ни адреса. Обычный белый прямоугольник.

Я схватила его. Пальцы нащупали знакомую, жесткую фактуру пергамента.

«Моя Анна.

Когда ты прочтешь это, я буду уже далеко от Петербурга. Я не мог не попрощаться.

Ее Величество сделала свой ход. Предложение стать послом в Париже было не милостью, а ультиматумом. Если бы я отказался, пострадал бы не только я, но и Алексей. Ради жизни брата я вынужден был согласиться на это блестящее изгнание.

Я уезжаю в город огней, но внутри меня – кромешная тьма. Всю дорогу от Зимнего до заставы я думал лишь о том, как ты вырвалась из лап Голицына. Ты выжила, моя хищница, и я горжусь тобой больше, чем кем-либо в этом мире. Ты доказала, что сильнее их всех.

Но моя гордость смешана с отчаянием. Нас разделяют тысячи верст, границы и чужие короли. Екатерина думает, что расстояние выстудит мою кровь. Она не понимает, что огонь, который ты во мне зажгла, невозможно погасить ни временем, ни расстоянием.

Я не прошу тебя хранить мне верность в этом змеином гнезде. Выживай любыми способами. Но знай: я вернусь. Я выверну наизнанку французский двор, я стану самым незаменимым дипломатом Европы, я сделаю так, что Императрица сама призовет меня обратно.

Береги себя. И помни ту ночь, когда мы сожгли все маски.Твой, и только твой,А.»

Письмо выпало из моих ослабевших пальцев.

Тишина спальни навалилась на меня всей своей тяжестью. Я закрыла лицо руками. Слезы, которые я так долго сдерживала перед Императрицей, хлынули неудержимым потоком.

Это были не злые, сухие слезы интриганки. Это были слезы женщины, у которой только что вырвали сердце и увезли за тридевять земель. В голове вспыхивали картинки: его стальные, темнеющие от страсти глаза, его грубые, но такие нежные руки, ломающие мой корсет, его хриплый шепот в темноте.

Я плакала, оплакивая нашу разлуку и ту стену, которая теперь стояла между нами. Вспомнился Николай с его изумрудными глазами и легкой, беззаботной лаской. Он дал мне утешение тела, но не смог коснуться души. Моя душа, изрезанная шрамами двух жизней, навсегда осталась в руках Александра Куракина.

Я сползла с кресла на пол, прижимаясь лбом к холодному дереву туалетного столика. Дождь барабанил по оконным стеклам, словно оплакивая мою потерю вместе со мной.

Но постепенно, по мере того как слезы высыхали, в груди начало зарождаться новое чувство. Уже не отчаяние. Упрямство. То самое бешеное, московское упрямство, которое когда-то помогло мне выжить в аварии и не сломаться в первые дни при дворе.

Я медленно подняла с пола письмо, аккуратно разгладила помятые края и спрятала его в тайник под шкатулкой с драгоценностями.

– Ты вернешься, Ледяной граф, – прошептала я, стирая влажные дорожки со щек. – А я сделаю всё, чтобы этот дворец был готов к твоему возвращению.

Я встала, выпрямила спину и громко позвала Прасковью. Мне нужно было привести лицо в порядок. Вечером Императрица ждала меня в карточной гостиной, а значит, игра продолжается.

глава двадцать седьмая

Глава 27. Иллюзия свободы и ловушка зеленого лабиринта

Весна в окрестностях Петербурга вступала в свои права с поистине имперским размахом, расписывая еще не смелой зеленью все вокруг Воздух по утрам был хрустальным, колким, напоенным ароматамисвежей зелени, прелой листвы, хвои и терпким запахом конского пота.

Императорская охота – излюбленная забава Екатерины Великой – представляла собой зрелище невероятного, ошеломляющего масштаба. Десятки свор гончих, сотни загонщиков, егеря в зеленых с золотом ливреях и блестящая свита царедворцев, чьи наряды могли бы соперничать по стоимости с бюджетом небольшой европейской страны. Государыня, несмотря на возраст, обожала скачки и уверенно держалась в седле, задавая такой бешеный темп, что многие молодые фрейлины едва поспевали за ней, рискуя вывалиться из седел.

Я тоже была частью этой пестрой, громыхающей кавалькады.

Мой амазон – специальное охотничье платье из плотного темно-зеленого сукна, расшитого золотым позументом, – сидел безупречно. На голове красовалась изящная треуголка с длинным фазаньим пером, а руки были затянуты в тончайшие лайковые перчатки. Внешне я выглядела идеальной, картинной аристократкой, наслаждающейся светской забавой. Но внутри меня всё сжималось от глухого, ноющего напряжения, которое не отпускало меня с того самого дня, как Александр отбыл в Париж.

Шли недели, складываясь в месяцы. Писем не было. Дворцовые интриги закручивались всё туже. Я регулярно тайно встречалась с людьми Потёмкина, передавая обрывки подслушанных разговоров, и каждый раз чувствовала себя канатоходцем, идущим над пропастью без страховки. Моя двойная жизнь выматывала. Я устала улыбаться тем, кого презирала, и льстить тем, кого боялась.

Именно эти тяжелые, тягучие мысли полностью завладели моим сознанием, пока моя гнедая кобыла мерно вышагивала по лесной просеке. Я настолько погрузилась в себя, что совершенно перестала следить за дорогой.

В моем двадцать первом веке я пару раз каталась на лошадях во время загородных корпоративов. Но там я сидела в нормальном седле, обхватив бока лошади обеими ногами. Здесь же, в просвещенном восемнадцатом столетии, благородным дамам полагалось ездить исключительно в дамском седле.

Это была изощренная, элегантная пытка.

Я сидела боком, развернув корпус вперед, но при этом вся нижняя часть тела была неестественно скручена. Моя правая нога, скрытая под метрами тяжелой суконной юбки, была перекинута через верхнюю луку седла – специальный изогнутый рог, за который приходилось цепляться подколенной впадиной мертвой хваткой. И только левая нога покоилась в единственном стремени.

Никакого баланса. Никакого контроля над животным с помощью шенкелей. Ты просто сидишь на спине полутонного зверя, балансируя за счет пресса и цепляясь правой ногой за кусок кожи и дерева, молясь, чтобы лошадь не дернулась в сторону. При малейшем неверном движении или прыжке шансы вылететь из этого седла и сломать себе шею стремились к абсолютной бесконечности.

Поэтому я инстинктивно натянула поводья, не давая кобыле перейти на рысь, и позволила ей идти медленным, задумчивым шагом.

«Интересно, какая сейчас погода в Версале? —думала я, глядя невидящим взглядом на мелькающие стволы берез.– Вспоминает ли он обо мне? Или парижские красавицы уже заставили его забыть о той безумной ночи в моих покоях?»

Тоска резанула по сердцу с такой силой, что я прикрыла глаза, тяжело выдохнув.

Внезапно я осознала, что вокруг стоит оглушительная, звенящая тишина.

Я резко распахнула глаза и выпрямилась в своем пыточном седле, судорожно вцепившись свободной рукой в луку.

Где лай гончих? Где пронзительные звуки охотничьих рожков? Где конский топот и веселые голоса свиты, которые еще десять минут назад оглушали меня со всех сторон?

Исчезли. Всё поглотил густой, первобытный весенний лес.

Моя кобыла, воспользовавшись тем, что всадница витала в облаках, давно свернула с просеки и теперь неспешно брела сквозь густые заросли папоротника и высокого кустарника, изредка останавливаясь, чтобы пожевать траву.

– Но! Пошла! – дрогнувшим голосом скомандовала я, дернув поводья.

Лошадь недовольно фыркнула, но послушно сделала несколько шагов вперед и остановилась.

Я огляделась по сторонам, и липкий, холодный страх ледяными мурашками побежал вдоль позвоночника. Мы находились в самой чаще. Огромные, вековые ели и сосны смыкались над головой плотным шатром, не пропуская солнечный свет. Внизу царил полумрак, разбавленный лишь пятнами,пробитыми в листве лучиками солнца.

Ни дорожек. Ни тропинок. Ни даже едва заметного следа от копыт или сапог егерей.

– Твою мать... – прошептала я по-русски, совершенно не заботясь об этикете фрейлины.

Паника, настоящая, животная, начала подниматься от живота к горлу. Это был не благоустроенный парк Зимнего дворца. Это был дикий лес восемнадцатого века. Лес, в котором водились медведи, рыси, стаи голодных волков. Лес, в котором промышляли беглые каторжники и разбойники, для которых одинокая аристократка в золотом позументе и на дорогой лошади была равносильна сундуку с сокровищами.

Я попыталась развернуть кобылу, чтобы пойти по собственным следам. Но опавшая листва скрывала всё. В какую сторону мы свернули с просеки? Направо? Налево? Деревья вокруг казались абсолютно одинаковыми – серые, замшелые стволы, преграждающие путь.

– Эй! – крикнула я, сложив ладонь рупором. – Есть кто-нибудь?!

Мой голос прозвучал жалко и глухо, мгновенно утонув во влажном лесном воздухе. Ответом мне было лишь карканье ворона где-то высоко в ветвях. Птичий крик прозвучал зловеще, как насмешка над моей беспомощностью.

«Дыши, Алиса. Просто дыши. Ты не можешь запаниковать. Если ты начнешь метаться, лошадь тоже испугается»,– приказывала я себе, хотя руки, сжимающие поводья, дрожали так, что звенела кожаная сбруя.

Я тронула лошадь пяткой левой ноги – единственной, которая была свободна. Кобыла сделала несколько шагов, хрустя сухими ветками под копытами, и вдруг резко остановилась, прядая ушами.

В кустах справа от нас раздался отчетливый шорох.

Это был не ветер. Это был тяжелый, размеренный хруст, с которым кто-то крупный пробирался сквозь валежник.

Лошадь всрапнула, тревожно заржала и начала пятиться назад. Моя правая нога, зацепленная за луку, болезненно вывернулась. Я инстинктивно вцепилась в гриву животного, теряя и без того хрупкое равновесие. Если она сейчас понесет или встанет на дыбы – я не удержусь. Я упаду прямо под копыта или на эти торчащие коряги.

– Тише, девочка, тише... – зашептала я, гладя дрожащую шею кобылы.

Шорох приближался. В просвете между пожелтевшими кустами лещины мелькнула огромная темная тень. Сердце в груди забилось с такой скоростью, что мне стало больно дышать. Охотничьего кинжала у меня не было – я же фрейлина, мне полагалось лишь красиво улыбаться.

Я замерла в своем неудобном седле, парализованная ужасом, не в силах ни бежать, ни кричать, глядя, как ветки кустарника медленно раздвигаются, выпуская наружу хозяина этого зеленого лабиринта.

глава двадцать восьмая

Глава 28. Хранитель чащи и случайная искра

Ветки орешника с треском раздвинулись, но вместо оскаленной волчьей морды или медвежьей туши из зеленых зарослей выступила человеческая фигура.

Я судорожно выдохнула, чувствуя, как холодный пот струится по спине под плотным сукном амазона.

Передо мной стоял мужчина. Он был поистине огромного, медвежьего роста, с широченным разворотом плеч, которые едва помещались в форменный зеленый кафтан императорского егеря. Густая, окладистая борода с легкой проседью скрывала половину лица, но из-под кустистых бровей на меня смотрели на удивление светлые, смеющиеся глаза. За спиной у него висело тяжелое охотничье ружье, а на широком кожаном поясе тускло блестел длинный нож.

– Заблудились, Ваше Сиятельство? – голос у него оказался густым, рокочущим, как шум ветра в кронах вековых сосен.

В нем не было ни капли того подобострастного, забитого блеяния, которое я привыкла слышать от дворцовой челяди. Он смотрел на меня спокойно, с легким, почти отеческим прищуром, словно я была не блестящей фрейлиной Екатерины Великой, а заблудившейся в лесу девчонкой.

– Я… я отстала от свиты, – стараясь вернуть голосу прежнюю властность, произнесла я, хотя пальцы всё еще нервно комкали поводья. – Моя лошадь понесла не туда.

– Оно и немудрено, – егерь подошел ближе, и кобыла, до этого нервно прядавшая ушами, вдруг успокоилась, потянувшись мордой к его огромной, загрубевшей ладони. Он ласково потрепал ее по шее. – Там столько шуму наделали, в рога трубят, собаками травят. Тут не то что лошадь, тут леший со страху в болото утек бы. Позвольте, барышня, я вас выведу. Звать меня Митрофаном.

Он уверенно взял лошадь под уздцы и повел ее сквозь заросли.

Я сидела в своем неудобном дамском седле, цепляясь ногой за луку, и с нарастающим любопытством разглядывала своего спасителя. Митрофан совершенно не вписывался в мои представления о примитивных, неотесанных крестьянах восемнадцатого века. Его речь была плавной, образной, без лишнего раболепия.

Пока мы пробирались сквозь чащу, он начал рассказывать о лесе. И делал это так, словно знакомил меня со своим собственным домом.

– Вы не смотрите, что лес сейчас хмурый, – рокотал Митрофан, раздвигая тяжелые еловые лапы плечом, освобождая нам путь. – Он сейчас к зиме готовится, дышит тяжело. А зверь нынче пуганый пошел. Свита Ее Величества стреляет без разбору, ради потехи.

– А ты, Митрофан? Разве не ради потехи бьешь зверя? – спросила я, забыв о страхе. – Ты же егерь. Это твоя работа.

Он хмыкнул, перешагивая через поваленный ствол.

– Работа – это когда вепря-секача надо завалить, чтобы он крестьянские угодья не портил, или волка отвадить. А вот косуль я не бью. Грех это.

– Почему именно косуль? – удивилась я. От такого огромного, сурового мужика с ножом на поясе меньше всего ожидаешь услышать слова жалости.

Митрофан обернулся и посмотрел на меня своими светлыми глазами.

– Уж больно они хороши, Ваше Сиятельство. Милые, грациозные. Идут по лесу – словно барышни на балу танцуют, копытцами едва земли касаются. А глаза у них… совсем как человечьи, всё понимают. Поднимешь ружье на такую красоту – и рука сама опускается. Пусть живут.

Я смотрела на его широкую спину и ловила себя на мысли, что этот лесной великан вызывает во мне куда больший интерес, чем напудренные кавалеры в Зимнем дворце. В нем была первобытная, настоящая сила и какая-то глубинная, природная мудрость, лишенная фальши и лицемерия. Он видел красоту там, где другие видели лишь кусок мяса и охотничий трофей.

Деревья начали редеть. Сквозь стволы пробился яркий осенний свет, а до моего носа донесся густой, дразнящий запах жареного на вертеле мяса и дыма костров.

Мы вышли на широкую, залитую солнцем опушку.

Охотничий лагерь Императрицы напоминал раскинувшийся посреди леса сказочный шатер. Повсюду суетились слуги, на огромных кострах румянились туши кабанов и оленей. Царедворцы, раскрасневшиеся от скачки и прохладного воздуха, пили шампанское из хрустальных бокалов, громко смеясь и обсуждая трофеи. В самом центре возвышался необъятный, роскошный шатер Екатерины, украшенный императорскими вензелями.

Митрофан остановил лошадь на самом краю опушки, в тени раскидистого дуба.

– Ну вот, Ваше Сиятельство. Прибыли, – он отпустил поводья. – Дальше вы сами, мне туда, к господам, соваться не след.

Я посмотрела на него сверху вниз. В моем времени я бы просто перевела ему деньги на карту, но здесь правила были иными. Я потянулась к небольшому кожаному кошелю, прикрепленному к луке седла.

– Чем я могу наградить тебя за спасение, Митрофан? – спросила я, искренне желая отблагодарить егеря, который вывел меня из зеленого лабиринта и развеял мои мрачные мысли.

Егерь усмехнулся в густую бороду.

– Золото мне в лесу ни к чему, барышня. Здесь оно силы не имеет.

Он шагнул ближе к лошади. Его огромная, мозолистая рука, покрытая жесткими волосками, поднялась и вдруг невзначай, словно для того, чтобы опереться, легла прямо на мое колено, обтянутое плотным зеленым сукном амазона.

Это было абсолютно, немыслимо дерзко. По всем законам этого времени я должна была ударить его хлыстом по лицу за такую вольность. Крестьянин, слуга, прикоснулся к фрейлине Императрицы!

Но я не шевельнулась.

Сквозь толстую ткань юбки я почувствовала обжигающий, первобытный жар его огромной ладони. В этом жесте не было сальности или придворной похоти – в нем была уверенная, тяжелая мужская сила человека, который берет от жизни то, что ему нравится.

– Улыбки вашей будет вполне довольно, – рокочущим шепотом добавил Митрофан, не убирая руки. Светлые глаза смотрели на меня с дразнящим, мужским вызовом.

Я медленно, почти гипнотически, улыбнулась ему. Настоящей, не придворной улыбкой.

Егерь удовлетворенно кивнул, убрал руку и, развернувшись, бесшумно растворился в лесной чащи, словно его здесь и не было.

Я тронула лошадь и выехала на залитую солнцем поляну, направляясь к императорскому шатру. Вокруг гремел смех, хлопали пробки шампанского, лаяли гончие, но мои мысли были далеки от этого праздника.

Я сидела в своем неудобном дамском седле и ловила себя на совершенно сумасшедшей мысли. Прикосновение этого огромного, бородатого дикаря оказалось невероятно приятным. Оно разбудило во мне ту самую женщину, которая устала от интриг, политики и напудренных париков. Оно напомнило мне, что за стенами Зимнего дворца существует совсем другой мир – живой, опасный и безумно притягательный. И искра, проскочившая между мной и лесным великаном, обещала разгореться в нечто такое, что могло стать куда опаснее любой придворной игры.