Текст книги "Фрейлина поневоле (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

Глава шестая

Сплетни, кружева и тайна ледяного графа

Остаток дня после встречи с Императрицей и столкновения с Александром Куракиным я провела в своих покоях, сославшись на слабость. На самом деле мне просто жизненно необходимо было побыть одной. Слишком много впечатлений, слишком много адреналина для тела, которое только-только оправилось от смертельной лихорадки.

Я сидела в глубоком кресле у пылающего камина, закутавшись в пушистую кашемировую шаль. В голове, словно на заезженной кинопленке, раз за разом прокручивался момент нашего столкновения с графом. Я снова и снова чувствовала жар его тела сквозь сукно мундира, видела, как расширяются его зрачки, и слышала этот опасный, вкрадчивый шепот:«Кто вы такая?».

Он был слишком проницателен. И чертовски, до дрожи в коленях, привлекателен.

От этих мыслей меня отвлек звонкий, как серебряный колокольчик, женский голос, раздавшийся из приемной:

– Прасковья, пусти немедленно! Государыня изволила сказать, что нашей Аннет стало лучше, а ты меня на пороге держишь, как приказчика с векселями!

Двери спальни распахнулись, и внутрь, словно экзотическая райская птичка, впорхнула девушка. На ней было невероятно пышное платье из нежно-розовой тафты, щедро украшенное гирляндами искусственных фиалок и водопадами валансьенских кружев. Ее пепельно-светлые волосы были уложены в сложную, но кокетливую прическу, а огромные голубые глаза сияли неподдельным восторгом.

– Аннет! Душа моя! Живая! – девушка бросилась ко мне, обдав волной аромата розовой воды и жасмина, и звонко расцеловала в обе щеки. – А мы-то уж все глаза выплакали! Весь двор только и шепчется о твоем чудесном воскрешении!

– Амалия… – имя само всплыло в моей голове, как по волшебству.

Графиня Амалия Строганова. Моя… то есть, Анны, ближайшая подруга при дворе. Фрейлина, известная своим легким нравом, любовью к нарядам и феноменальной способностью знать все обо всех. Идеальный источник информации для попаданки, потерявшей память!

– Амалия, как я рада тебя видеть, – я искренне улыбнулась, позволяя ей усесться на пуфик у моих ног. Девушка тут же сжала мои руки в своих, затянутых в тонкие митенки.

– Ты такая бледная, милая! Но этот мраморный оттенок тебе к лицу. Знаешь, княжна Софья вчера чуть не лопнула от зависти, когда узнала, что Государыня принимала тебя в личных покоях. Эта змея уже примеривалась к твоему месту в свите!

– Я слышала, что моя болезнь вызвала… некоторое оживление, – осторожно начала я, откидываясь на спинку кресла. – Признаться честно, Амалия, лихорадка сослужила мне дурную службу. Моя память… она словно решето. Я помню тебя, помню Императрицу, но многие вещи, лица, события… всё исчезло.

Амалия ахнула, прижав наманикюренные пальчики к пухлым губкам, на которых красовалась кокетливая мушка.

– Ах, бедняжка! Какое несчастье! – но в ее глазах, вопреки словам, вспыхнул настоящий охотничий азарт. Для главной сплетницы двора стать единственным проводником в мир интриг для потерявшей память подруги – это ли не джекпот? – Не тревожься, Аннет! Я буду твоими глазами и ушами. Я всё тебе расскажу! С чего начнем?

– Начни с того, кто сегодня вызвался быть моим провожатым от кабинета Императрицы, – я постаралась, чтобы мой голос звучал небрежно, но сердце предательски ускорило ритм. – Граф Куракин.

Амалия округлила глаза и театрально обмахнулась кружевным веером, который непонятно откуда возник в ее руке.

– Александр?! Сам «Ледяной граф» Куракин снизошел до роли провожатого? Матерь Божья, Аннет, ты не перестаешь удивлять! Весь Зимний гудит о том, что вы шли по галерее, и искры между вами летели такие, что портьеры едва не загорелись!

– Глупости, – я хмыкнула, чувствуя, как предательски розовеют щеки. – Он просто чуть не сбил меня с ног, а потом решил проявить галантность. Кто он вообще такой, Амалия? Расскажи мне. Я чувствую, что он опасен.

Графиня Строганова подалась вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота.

– Опасен – не то слово, дорогая. Александр Куракин и его младший брат Борис – самые завидные, самые богатые и самые недосягаемые холостяки всей Империи. Их земли простираются от Москвы до самых окраин, а в подвалах их дворцов золота больше, чем в казне иного европейского короля.

– Холостяки? – я чуть приподняла бровь. В двадцать восемь лет (а Куракину на вид было именно столько) в восемнадцатом веке мужчины обычно уже имели жену и выводок наследников.

– Именно! – Амалия всплеснула руками. – Обе матушки их давно в могиле, а старый князь-отец не указ. За ними охотятся все маменьки Петербурга! Девицы падают в обморок, стоит Александру или Борису просто взглянуть в их сторону. Борис, конечно, помягче будет, весельчак, любит карты и вино. А вот Александр… Он как кремень. Говорят, у него вместо сердца кусок уральского малахита. Ни одна женщина не смогла задержаться в его спальне дольше, чем до рассвета.

Я вспомнила его стальной взгляд и то, как властно он удерживал меня за талию. Малахитовое сердце? Что-то мне подсказывало, что подо льдом этого графа бушует настоящий вулкан.

– Но их богатство – не самое главное, – продолжила Строганова, воровато оглянувшись на закрытые двери. – Братья Куракины – любимчики молодого двора. Они ближайшие друзья и поверенные цесаревича Павла Петровича.

Мой мозг, благодаря обрывкам исторических знаний из прошлой жизни, мгновенно сложил пазл. Цесаревич Павел. Сын Екатерины Великой. Сын, которого она не любила, которого отстранила от власти, убив его отца, Петра III. Между матерью и сыном шла тихая, но беспощадная холодная война. И если Куракины – люди Павла, то их положение при дворе Екатерины балансирует на острие ножа.

– Значит, Императрица приставила ко мне человека своего сына? – задумчиво протянула я. – Зачем ей это?

– В том-то и дело! Государыня держит Александра при себе, потому что он дьявольски умен. Он возглавляет негласный сыск, решает такие вопросы, от которых седеют министры. Она ему не доверяет до конца, но ценит его хватку. Быть рядом с ним – это как танцевать на пороховой бочке с зажженным факелом, Аннет!

– Я учту это, – пробормотала я, понимая, что вляпалась в игру с самыми высокими ставками. Если Александр догадается, что я из другого времени, он может использовать это как оружие. Впрочем… я тоже могу стать его слабостью.

Амалия, почувствовав, что тема политики нагоняет скуку, радостно переключилась на свое любимое занятие.

– Но довольно о Куракиных! Ты ведь ничего не помнишь, а при дворе такие страсти кипят! – она придвинулась еще ближе, глаза ее лихорадочно блестели. – Начнем с малого. Помнишь мадам де Ливень? Ту самую, что корчила из себя святошу? Так вот, третьего дня ее горничная проболталась, что мадам тайком принимает у себя молодого поручика Преображенского полка! Представляешь? Муж на маневрах, а у нее в спальне шпоры звенят!

Я невольно рассмеялась. Времена меняются, века идут, а суть человеческая остается прежней.

– А княжна Софья? – спросила я, вспомнив имя, которое Амалия упомянула в начале разговора. Интуиция подсказывала мне, что эту девицу стоит держать на радарах.

Лицо Строгановой скривилось в изящной гримасе отвращения.

– О, эта змея подколодная спит и видит, как бы затащить в постель графа Орлова, чтобы получить влияние на Императрицу. Но Орлов на нее даже не смотрит. Поэтому Софья переключилась на мелкие пакости. Я уверена, что это она нашептала Государыне, будто ты симулируешь слабость перед балом в прошлом месяце. Она тебя ненавидит, Аннет. Твоя красота для нее – как бельмо на глазу. Держись от нее подальше, особенно на грядущем балу. Говорят, она заказала себе платье из Неаполя, чтобы затмить всех.

– Пусть старается, – я равнодушно пожала плечами, хотя в уме сделала еще одну зарубку. Антагонистка определена. Выскочка Софья, мечтающая о власти. Что ж, посмотрим, чье платье на балу произведет больший фурор – неаполитанский ширпотреб 18 века или вкус московского дизайнера, адаптированный под местные реалии.

Мы проболтали еще около часа. Амалия вывалила на меня тонну информации: кто с кем спит, кто кому должен в карты, какие ткани сейчас в моде и почему французский посол хромает на левую ногу.

Я слушала внимательно, запоминая, анализируя, составляя в голове сложную схему взаимоотношений этого блестящего, но насквозь прогнившего общества. Информация – это власть. И теперь у меня в руках были козыри.

Когда Амалия, сославшись на необходимость переодеться к ужину, упорхнула из моей комнаты, оставив после себя шлейф цветочных духов, я подошла к окну.

На Петербург опускались ранние зимние сумерки. Дворец зажигал огни, превращаясь в огромный сверкающий бриллиант на берегу замерзшей Невы.

Я прижалась лбом к холодному стеклу. Значит, Александр и Борис Куракины. Одинокие, властные, опасные фавориты нелюбимого наследника. И один из них почему-то решил, что именно он будет вести меня по этому минному полю дворцовых интриг.

«Ты сам напросился, Ледяной граф», – подумала я, и на моих губах заиграла дерзкая, предвкушающая улыбка.

Если он хочет играть в кошки-мышки, я с удовольствием приму вызов. Но в моем мире мышки давно научились загонять котов в ловушки. Бал через три дня станет моим первым настоящим выходом на эту сцену. И я клянусь, что сделаю все, чтобы граф Куракин забыл, как дышать, когда увидит меня.

глава седьмая

Глава 7. Изумрудный триумф и танец на лезвии

Три дня до императорского бала пролетели в суете, которая свела бы с ума любую современную невесту перед свадьбой, но для двора восемнадцатого века была рутиной. Я же использовала это время, чтобы подготовить свое главное оружие – платье.

Когда Прасковья впервые извлекла из недр гардеробной тяжелый отрез великолепного изумрудного шелка, заказанный еще прежней Анной, я поняла: это оно. Но фасон, который предлагала придворная портниха, привел меня, как дизайнера с натренированным вкусом, в тихий ужас. Миллион рюшей, банты величиной с капустный кочан и кружева, за которыми совершенно терялась фигура.

– Отрезать, – безжалостно скомандовала я, вооружившись ножницами. Портниха схватилась за сердце, а Дарья заголосила, но я была непреклонна.

В моем родном двадцать первом веке балом правила элегантность и чистота линий. Я велела убрать всю лишнюю мишуру. Оставила лишь глубокое, чувственное декольте, жесткий корсет, подчеркивающий талию до невозможных девятнадцати дюймов, и широкую, гладкую юбку на фижмах, которая струилась, как жидкий изумруд. На темном, насыщенном фоне ткани моя выбеленная кожа казалась фарфоровой, а фиалковые глаза приобрели колдовской, почти ведьминский оттенок. Никаких громоздких башен на голове – только гладко зачесанные наверх припудренные волосы, украшенные нитью бриллиантов, и пара тяжелых локонов, небрежно спадающих на длинную шею.

Минимализм. Дерзкий, вызывающий, кричащий об уверенности в себе.

Когда я шагнула в сверкающий тысячами свечей Большой тронный зал Зимнего дворца, разговоры у дверей на секунду стихли.

Я опиралась на свою трость скорее для антуража, чем от слабости. Зал ослеплял. Огромные зеркала от пола до потолка многократно отражали пламя хрустальных люстр, золото лепнины и пеструю толпу разряженных придворных. Воздух гудел от звуков настраивающихся скрипок, смеха и шелеста вееров.

– Аннет! Боже правый, ты выглядишь… – ко мне тут же подпорхнула Амалия в своем розовом облаке кружев. Она окинула меня потрясенным взглядом. – Это скандально просто! И скандально роскошно! Ни одного банта! Но глаз не отвести!

– Благодарю, душа моя, – я чуть усмехнулась, раскрывая свой черный бархатный веер. – Иногда, чтобы выделиться среди клумбы, нужно стать единственным гладким камнем.

– О, поверьте, вы скорее похожи на ядовитый плющ, Одоевская, – раздался сбоку медово-приторный, но сочащийся ядом голос.

Я медленно повернула голову. К нам приближалась девушка невероятной, но какой-то хищной красоты. Темные волосы, карие глаза, подведенные сурьмой, и платье… О, это была настоящая катастрофа из золотой парчи, красного бархата и тяжелой вышивки. То самое "неаполитанское чудо", о котором сплетничала Амалия.

Княжна Софья Ушакова. Моя главная "поклонница".

– Княжна Софья, – я присела в легком, едва уловимом реверансе, не сводя с нее насмешливого взгляда. – Рада видеть, что вы в добром здравии. И платье ваше… впечатляет. Столько золота я видела разве что на куполах Исаакиевской церкви.

Амалия за моей спиной издала сдавленный писк, прикрыв рот веером. Глаза Софьи сузились.

– Болезнь не пошла на пользу вашим манерам, Анна. Впрочем, чему удивляться? Сироте без роду и покровителей позволительно забываться, – Ушакова вздернула подбородок, гордо расправляя плечи. – А вот мне за манерами следить должно. Мой жених, граф Разумовский, правитель Малороссии, требует от будущей супруги безупречности. Сама Государыня благословила наш союз! В отличие от вас, моя судьба – управлять землями и блистать в обществе, пока вы будете довольствоваться ролью приживалки.

Граф Разумовский. Бывший фаворит Императрицы. Влиятельнейший человек, отхвативший себе в жены эту амбициозную гадюку. Понятно, откуда столько гонора.

– Передайте графу мои искренние поздравления, Софья, – я улыбнулась так сладко, что у самой зубы свело. – Главное, чтобы бескрайние степи Малороссии не наскучили ему так же быстро, как ваши речи. Говорят, мужчины, привыкшие к обществу великих женщин, – я сделала многозначительную паузу, намекая на Екатерину, – быстро устают от пустой позолоты.

Лицо Ушаковой пошло красными пятнами, испортив слой белил. Она открыла рот, чтобы выплюнуть очередную гадость, но внезапно ее взгляд скользнул за мое плечо, и вся спесь с нее мгновенно слетела. Она поспешно присела в глубоком реверансе.

– Ваше Сиятельство… – пролепетала она, захлопав ресницами.

Спиной я почувствовала приближение того самого человека, из-за которого последние три ночи спала отвратительно беспокойно. Воздух вокруг стал плотнее, запахло морозом и терпким парфюмом.

– Дамы, – низкий, бархатный голос графа Александра Куракина заставил мурашки пробежать вдоль моего позвоночника.

Я обернулась. И на секунду забыла, как дышать.

Если в мундире он выглядел опасным, то в парадном черном бархатном камзоле, расшитом серебром, он казался воплощением самого Дьявола. Белоснежное кружево жабо подчеркивало хищный разворот плеч и резкую линию подбородка. Его волосы не были густо напудрены, как у остальных модников, а лишь слегка присыпаны серебром и перехвачены черной лентой.

Он не смотрел на Софью. Он не смотрел на Амалию. Его тяжелый, раскаленный свинцовый взгляд был прикован ко мне. Он скользнул по гладкому изумрудному шелку, задержался на глубоком вырезе декольте, где билась жилка, и медленно поднялся к моим глазам. В его зрачках вспыхнуло такое откровенное, голодное восхищение, что у меня пересохло во рту.

– Вы позволите, княжна? – он не спрашивал разрешения у других дам, он просто оттеснил их одним своим присутствием.

– Вы явились, чтобы снова угрожать мне разоблачениями, Александр? – тихо, чтобы слышал только он, произнесла я, когда он подошел вплотную.

– Я явился, потому что заиграли полонез, Анна Александровна, – его губы изогнулись в опасной полуулыбке. Он протянул мне руку, затянутую в белоснежную перчатку. – И потому что ни один мужчина в этом зале не достоин прикасаться к вам сегодня. Кроме меня.

Эта властная, не терпящая возражений наглость должна была меня возмутить. Я должна была осадить его. Но вместо этого я вложила свои пальцы в его ладонь.

Едва мы вышли в центр зала, присоединяясь к другим парам, как мир вокруг перестал существовать. Музыка, шелест платьев, завистливые взгляды – все это отошло на второй план. Остался только он. Его рука, крепко сжимающая мои пальцы, его горячая ладонь, ложащаяся мне на талию сквозь жесткий шелк платья.

Танец в восемнадцатом веке был настоящим искусством флирта. Мы сходились и расходились, кланялись и скользили по паркету, но наши взгляды были сцеплены намертво.

– Ваше платье… оно бросает вызов всем устоям этого двора, – произнес Куракин, когда фигура танца заставила нас оказаться непозволительно близко. Его дыхание обожгло мою ключицу. – Впрочем, как и вы сами.

– Вы находите его неприличным, граф? – я чуть вскинула подбородок, позволяя ему рассмотреть свою шею.

– Я нахожу его сводящим с ума, – честно ответил он, и его пальцы на моей талии сжались так сильно, что я тихо охнула. – Кто вы? Я навел справки. Прежняя Анна Одоевская не обладала ни вашей дерзостью, ни вашим ледяным спокойствием, ни вашим вкусом. Она была милой, пустой куклой. Вы же… вы – хищница, играющая в куклы.

– Быть может, лихорадка сожгла куклу и оставила только суть? – я плавно обошла его, обмахиваясь веером, и снова вернулась в его руки. – Вы ищете заговор там, где его нет, Александр. Государыня приставила вас ко мне как наставника, а не как следователя тайной канцелярии.

– Я доверяю своим инстинктам, Анна. А они кричат мне, что вы – самая опасная тайна в этом дворце. И я намерен ее разгадать.

Музыка ускорилась. Он притянул меня ближе, нарушая все правила приличия придворного танца. Наши тела почти соприкоснулись. Я чувствовала твердость его мышц, жар, исходящий от его тела, и бешеный стук его сердца, который эхом отдавался в моей груди.

– Разгадывая чужие тайны, граф, смотрите, не потеряйте собственную голову, – прошептала я, глядя прямо в его штормовые глаза.

– Если эта голова падет к вашим ногам, Одоевская, – его голос стал хриплым, глубоким, пробирающим до самых костей, – я сочту это за честь.

Танец закончился. Мы замерли в финальном поклоне. Моя грудь тяжело вздымалась от нехватки воздуха (и корсет был в этом виноват лишь наполовину). Его глаза обещали мне ад и рай одновременно.

Именно в эту секунду я поняла, что влюбилась. Влюбилась в мужчину из прошлого века, умного, безжалостного и совершенно мне не подходящего. И эта любовь была в тысячу раз опаснее яда княжны Ушаковой или интриг Екатерины Великой. Потому что Александр Куракин не брал пленных. Он брал всё.

глава восьмая

Глава 8. Яд в оранжерее и правила выживания

Когда смолкли последние аккорды полонеза, я чувствовала себя так, словно пробежала марафон. И дело было вовсе не в тяжести изумрудного шелка или безжалостной хватке корсета. Дело было в мужчине, чьи пальцы только что отпустили мою талию, оставив после себя фантомные ожоги.

Граф Куракин учтиво поклонился, поцеловал мою руку в перчатке – едва коснувшись губами, но так, что у меня перехватило дыхание, – и растворился в толпе, увлеченный каким-то министром. А я осталась стоять посреди сверкающего зала, чувствуя, как по венам пульсирует чистый адреналин.

– Аннет! – ко мне тут же пробилась Амалия, обмахиваясь веером с такой скоростью, что рисковала взлететь. Ее щеки пылали. – Весь зал только на вас и смотрел! Государыня изволила улыбнуться, когда вы проходили мимо ее кресла! А граф… Ах, Аннет, если бы взглядом можно было раздевать, ты бы уже стояла здесь в чем мать родила!

Я нервно рассмеялась, прикрыв лицо черным бархатным веером. Амалия даже не представляла, насколько была близка к истине.

– Мне нужен воздух, душа моя, – прошептала я, чувствуя, как от духоты, запаха пудры и плавящегося воска тысяч свечей начинает кружиться голова. – Я пойду в оранжерею. Побудь здесь, не нужно меня сопровождать.

Выскользнув из Тронного зала, я с наслаждением погрузилась в относительную прохладу и полумрак боковых галерей. Звуки бала остались позади, превратившись в приглушенный гул. Мои шаги по наборному паркету казались неестественно громкими.

Оранжерея Зимнего дворца оказалась настоящим тропическим раем, спрятанным посреди суровой петербургской зимы. За высокими, заиндевевшими окнами завывала метель, а здесь пахло влажной землей, цветущим жасмином и цитрусовыми. Огромные кадки с пальмами, лимонными и апельсиновыми деревьями создавали причудливые тени от немногочисленных светильников. Воздух был теплым и влажным, он приятно остужал разгоряченное лицо.

Я прошла вглубь аллеи, провела пальцами по глянцевому листку лимонного дерева и закрыла глаза, пытаясь успокоить сердцебиение. Александр Куракин был опасен. Он был умен, проницателен и, что самое страшное, он вызывал во мне физическую тягу, которой я, независимая девушка из двадцать первого века, совершенно не умела противостоять.

Но мои размышления прервал звук, донесшийся из-за массивных зарослей фикусов в другом конце оранжереи. Голоса. Тихие, напряженные, переполненные ядом.

Я инстинктивно замерла, вжавшись в тень, и прислушалась.

– Вы видели, как она на меня посмотрела?! – это был женский шепот, срывающийся на истеричное шипение. Я сразу узнала эти интонации. Княжна Софья Ушакова. – Выскочка! Бесприданница! Она смеет насмехаться надо мной, над будущей графиней Разумовской! А это платье? Да она выглядит как девка из портового трактира, нацепившая шелка своей госпожи!

– Тише, княжна, умоляю вас, стены имеют уши, – раздался в ответ угодливый, чуть гнусавый мужской голос. Звякнули шпоры. Военный.

– Пусть слушают, поручик! – фыркнула Софья, но голос все же понизила. – Александр Куракин не сводил с нее глаз. Сам Куракин! Он танцевал с ней, игнорируя всех остальных! Я не позволю этой воскресшей покойнице встать у меня на пути. Она слишком много на себя берет. Ее амнезия – наглая ложь, я уверена в этом.

– Что прикажете делать, Ваше Сиятельство? – в голосе поручика звучала собачья преданность. Видимо, красота (или влияние жениха) Ушаковой сделала его ее верным цепным псом.

– Ее нужно уничтожить, Залесский. И так, чтобы даже Императрица отвернулась от нее с отвращением.

Я затаила дыхание. Сердце застучало о ребра с такой силой, что мне показалось, они услышат. В моем мире конкурентки писали гадости в соцсетях или уводили клиентов. Здесь – ломали судьбы.

– Завтра после полудня двор выходит на променад в Летний сад, – чеканя каждое слово, зашептала Ушакова. – Одоевская слаба, она наверняка будет искать уединения в дальних аллеях. Вы проследите за ней, поручик.

– И что потом? – Залесский явно нервничал. – Убить любимую фрейлину Государыни? Это плаха, княжна!

– Идиот! – прошипела Софья. Послышался звук пощечины – видимо, она хлестнула его веером. – Кому нужна ее смерть? Ее нужно обесчестить! Вы настигнете ее в Кофейном домике или у старого грота. Порвете ей лиф, растреплете прическу. Я позабочусь о том, чтобы именно в этот момент там «случайно» оказалась статс-дама графиня Румянцева с парочкой самых болтливых матрон. Когда они увидят вас вдвоем, в растерзанном виде... Одоевская будет кончена. Скомпрометированная фрейлина – это позор для двора. Ее сошлют в самый дальний монастырь в Сибири до конца ее дней.

– А если она поднимет крик? Если скажет, что я напал?

– Скажете, что она сама вас заманила. Кто поверит девице с помутившимся рассудком? Скажете, что болезнь повредила ее разум, сделала похотливой. Я заплачу вам, Залесский. Заплачу столько, что вы сможете покрыть все свои карточные долги.

Повисла тяжелая пауза. Я стояла ни жива ни мертва, вцепившись побелевшими пальцами в деревянную кадушку с пальмой. Меня прошиб холодный пот. Сибирь. Монастырь. Пожизненное заключение в каменной келье. И всё это из-за уязвленного самолюбия завистливой девчонки!

– Я сделаю это, княжна, – наконец ответил поручик.

– Отлично. Идите. Нам нельзя появляться в зале вместе.

Я услышала удаляющийся стук каблучков Софьи и тяжелые шаги Залесского в противоположную сторону.

Только когда оранжерея снова погрузилась в тишину, прерываемую лишь журчанием маленького фонтана, я позволила себе выдохнуть. Меня трясло. Страх холодной змеей скрутился в животе. На секунду мне захотелось разрыдаться, побежать к Екатерине, броситься ей в ноги и рассказать о заговоре.

Но я тут же одернула себя. Кто я такая? Потерявшая память фрейлина против невесты всемогущего графа Разумовского. Доказательств нет. Мои слова против слов поручика. Ушакова выставит меня безумной истеричкой, у которой от лихорадки начались галлюцинации.

Я прикрыла глаза, глубоко вдыхая аромат лимонника.

«Ну уж нет, Софочка, – процедила я сквозь зубы, чувствуя, как страх уступает место холодной, концентрированной ярости. – Ты связалась не с той девочкой. В моем мире рейдерские захваты отбивали еще до завтрака. Хочешь поиграть в грязные игры? Я покажу тебе, как играет Москва».

План созрел в моей голове за доли секунды. Гениальный в своей простоте и жестокости. Ушакова хотела публичности? Она ее получит.

Я разгладила непокорные складки изумрудного шелка, поправила выбившуюся пудреную прядь, глядя в свое отражение в темном стекле окна. Губы изогнулись в хищной усмешке. Я больше не жертва.

Выйдя из оранжереи, я направилась не в бальный зал, а в малую дамскую гостиную, где почтенные матроны и фрейлины, уставшие от танцев, пили оршад и перемывали косточки остальному двору.

Я нашла взглядом Амалию, которая щебетала с двумя молоденькими княжнами, и приблизилась к ней, изображая крайнюю степень взволнованности.

– Амалия, душа моя, – я схватила подругу за руку, уводя ее чуть в сторону от чужих ушей, но так, чтобы нас все равно видели. – Мне так дурно... Я сейчас была в оранжерее, хотела подышать, и... Ах, мне даже стыдно об этом говорить!

Строганова мгновенно сделала стойку, как охотничья собака, почуявшая дичь. Ее глаза загорелись любопытством.

– Что случилось, Аннет? На тебе лица нет! Ты кого-то видела?

– Я... я слышала, – я понизила голос до прерывистого шепота, старательно изображая смущение. – Поручик Залесский... он говорил с кем-то в тени. Хвастался, представляешь! Сказал, что завтра во время променада в Летнем саду у него назначено тайное свидание в старом гроте. И не с кем-нибудь, а с дамой, чья помолвка вот-вот прогремит на весь Петербург! Он говорил, что она без ума от него и готова на все, лишь бы оттянуть свадьбу с нелюбимым стариком!

Амалия охнула, прижав руки к щекам. Ее мозг сплетницы моментально заработал, вычисляя жертву.

– Помолвка? Нелюбимый старик? Матерь Божья, Аннет! Да ведь старый граф Разумовский старше княжны Ушаковой на тридцать лет! Неужели Софья... Неужели она крутит роман с этим нищим Залесским прямо перед свадьбой?!

– Я не называла имен, Амалия! – я испуганно прижала пальцы к губам. – Умоляю, забудь! Если это дойдет до Государыни... Это такой скандал! Пообещай мне, что ты никому не скажешь!

– Могила! – торжественно поклялась Строганова, но ее взгляд уже метался по гостиной, выбирая, к кому первому подойти с этой сногсшибательной новостью.

Я отвернулась, пряча торжествующую улыбку за веером. Посеянное зерно взойдет уже к утру. Завтра весь двор будет тайком следить за каждым шагом Залесского и Ушаковой, ожидая подтверждения слухам. Софья сама выкопала себе яму. А я просто сделаю так, чтобы она в нее упала.

Возвращаясь в Тронный зал, я чувствовала себя совершенно иначе. Страх ушел, остался лишь холодный расчет. Я остановилась у колонны, окидывая взглядом пеструю толпу.

И тут я встретилась с ним.

Александр Куракин стоял на противоположном конце зала, облокотившись о мраморный пилон. В руке он небрежно держал бокал с шампанским. Он не смотрел на собеседников, он смотрел только на меня. И в его стальном взгляде читалось что-то пугающе похожее на понимание.

Словно он видел насквозь и мою ярость, и мой страх, и мою маленькую победоносную интригу.

Я не отвела глаз. Я медленно, с достоинством подняла свой веер и прикрыла им половину лица, оставив лишь глаза, бросающие ему молчаливый вызов. «Смотри, Ледяной граф. Смотри внимательно. Потому что завтра будет по-настоящему жарко».