Текст книги "Фрейлина поневоле (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

глава пятнадцатая

Глава 15. Воскресшие тени и цена спасения

Утро встретило меня ослепительным зимним солнцем, бьющим сквозь щели тяжелых портьер. Я проснулась одна. Постель рядом со мной успела остыть, но на подушках всё еще отчетливо держался терпкий, сводящий с ума аромат мускуса, мороза и дорогого табака.

Александр ушел до рассвета, растворившись в тенях Зимнего дворца так же незаметно, как и появился. О нашей безумной, обжигающей ночи напоминал лишь безжалостно разрезанный корсет, валяющийся в углу, да легкая, сладкая тянущая боль в мышцах.

Я сладко потянулась, зарываясь лицом в подушки. Впервые с момента моего пробуждения в этом теле я чувствовала себя живой. Не пешкой, не куклой в чужих руках, а женщиной, у которой есть защитник. Александр обещал решить проблему Голицына. И после того, с какой яростной решимостью он брал меня этой ночью, я знала: Ледяной граф слов на ветер не бросает. Кощей обречен.

Но мои нежные грезы были жестоко прерваны.

Двери в спальню распахнулись, и на пороге возникла Прасковья. Ее лицо было красным, чепец сбился набок, а грудь тяжело вздымалась, словно она бежала по лестницам через весь дворец.

– Ваше Сиятельство! Анна Александровна! – заголосила она, всплеснув руками. – Поднимайтесь, голубушка! Радость-то какая! Батюшка ваш с матушкой пожаловали! Прямо с дороги, в приемной дожидаются!

Я резко села на кровати, судорожно натягивая на обнаженную грудь тяжелое одеяло.

– Кто пожаловал? – переспросила я севшим голосом.

– Так вестимо кто, родители ваши родимые, князь Александр Иванович с супругою! – Прасковья уже суетилась у шкафа, вытаскивая скромное утреннее платье из серого сукна. – Они как про вашу горячку узнали, так сразу в путь и пустились. Да пока по нашим-то дорогам из губернии доберешься… А тут и весть о вашей скорой свадьбе их нагнала!

Я застыла, чувствуя, как ледяная рука сжимает мое сердце. Родители.

В первые дни после пробуждения, когда лекарь бормотал что-то о тоске по семье, мой воспаленный амнезией мозг, помноженный на прочитанные в прошлой жизни романы, сам сделал удобный вывод: я сирота. Никто из придворных их не упоминал, писем не было. Я искренне считала, что Анна Одоевская одинока в этом мире. Оказалось, моя «сиротская» доля была лишь следствием того, что я просто о них забыла, а провинциальные, застрявшие в глуши старики не имели никакого веса при блестящем дворе Екатерины.

И вот теперь они здесь.

Меня одели со скоростью света. Спрятав следы ночных безумств под закрытым воротом и длинными рукавами, я на негнущихся ногах вышла в малую гостиную.

Они стояли у окна. Когда я вошла, оба резко обернулись.

Я ожидала увидеть надменных аристократов в пудреных париках, но передо мной стояли двое очень уставших, измученных людей. Князю Александру Ивановичу было на вид около пятидесяти, но глубокие морщины на лбу и сутулая спина делали его старше. Его камзол, хоть и был сшит из добротного сукна, давно вышел из моды, а на локтях ткань предательски лоснилась. Матушка, княгиня Наталья, была худенькой женщиной с испуганными, водянисто-голубыми глазами. Ее чепец пожелтел от времени, а на плечи была накинута потертая шерстяная шаль.

Они выглядели чужими в этой роскошной дворцовой гостиной с шелковыми обоями и позолотой.

– Аннушка! Доченька! – княгиня всхлипнула и, неловко путаясь в юбках, бросилась ко мне.

Она обняла меня так крепко, что мои ребра хрустнули. От нее пахло дешевой лавандовой водой, дорожной пылью и старым сундуком. Князь подошел следом, его глаза блестели от непролитых слез. Он дрожащей рукой погладил меня по щеке.

– Живая… Слава Всевышнему, живая, – хрипло произнес он. – А нам ведь отписали, что ты уже не дышишь, что лекаря отступились. Мы гнали лошадей, не жалея, думали, хоть на могилку успеем…

Меня накрыла волна жгучего, парализующего стыда. Эти люди искренне любили свою дочь. Они ехали сквозь метели, убитые горем, а я даже не помнила об их существовании.

– Маменька… Папенька… – слова давались мне с трудом, горло сдавило спазмом. – Простите меня. Болезнь отняла мою память. Я… я так рада вас видеть.

Я обняла их в ответ, чувствуя, как дрожат плечи матери. В моей московской жизни родители давно жили в другом городе, у нас были прохладные отношения, и я отвыкла от такого простого, всепоглощающего родительского тепла.

Мы сели на софу. Прасковья тут же принесла горячий чай и выпечку. Родители смотрели на меня с таким благоговением, словно я была сошедшим с небес ангелом. Но стоило первым эмоциям улечься, как в глазах отца появился лихорадочный, отчаянный блеск.

– Доченька, мы ведь не только от радости за твое здравие плачем, – начал отец, нервно сминая в руках салфетку. – Мы получили письмо. От самого князя Семена Петровича Голицына. И от канцелярии Ее Величества.

Упоминание этого имени прозвучало в комнате как удар поминального колокола. Моя спина мгновенно одеревенела.

– Князь Голицын, – голос матери задрожал, но теперь уже от благоговейного трепета. Она сложила руки на груди. – Аннушка, это же истинное чудо! Сама Государыня устроила твое счастье! Такой человек… Такая честь для нашего рода!

– Честь? – я не выдержала. Горькая, истеричная усмешка сама собой скользнула по губам. – Маменька, ему семьдесят лет. Он ходит с трудом.

– Возраст – это мудрость, дитя мое! – поспешно перебил отец, отводя глаза. Его щеки покрылись нездоровым румянцем. – В браке главное не молодость мужа, а надежность. И Семен Петрович… он проявил к нашей семье такое великодушие, о котором мы и молиться не смели.

Я нахмурилась, чувствуя, как невидимая удавка на моей шее затягивается всё туже.

– О каком великодушии вы говорите, папенька?

Отец тяжело вздохнул, опустив голову. Вся его фигура выражала крайнюю степень отчаяния, смешанного с внезапным спасением.

– Ты была при дворе, Аннушка, и мы скрывали это от тебя, чтобы не тревожить. Но наш род разорен. Полностью, до основания. Два года назад был неурожай, потом падеж скота. Чтобы оплачивать твое пребывание в свите, твои платья и выезды, я заложил наше родовое имение, Покровское, в Государственный Заемный банк.

– Заложили? – эхом отозвалась я.

– Мы в долгах как в шелках, Аннушка, – всхлипнула мать, прижимая платок к глазам. – Проценты росли. Месяц назад банк прислал бумагу: если до конца зимы мы не выплатим десять тысяч рублей, Покровское пустят с молотка. А нас… нас отправят в долговую тюрьму, или того хуже, по миру с сумой. Нам даже некуда было бы забрать тебя со двора. Мы стояли на краю пропасти.

Отец поднял на меня взгляд, полный слез и обожания.

– И тут письмо от Семена Петровича. Аннушка, он не просто берет тебя без приданого. Он написал, что в качестве свадебного дара переведет на мой счет в банке всю сумму долга. Все десять тысяч! В день вашего венчания! Он спасает нас, доченька! Он спасает наш род от позора и нищеты!

Комната поплыла у меня перед глазами. Золотая лепнина на стенах, лица родителей, чашки с чаем – всё слилось в одно размытое пятно.

«У нас есть только один выход, – прозвучал в моей голове холодный голос Александра Куракина. – Пора бы князю тихо умереть во сне».

Мой идеальный план рухнул, разлетевшись в пыль. Я не могла позволить Александру убить Голицына. Если Кощей умрет до свадьбы, если венчание не состоится – долги не будут погашены. Моих родителей, этих несчастных, любящих меня стариков, вышвырнут на улицу, лишат дворянства и бросят в долговую яму, где они не проживут и месяца.

Екатерина Великая продумала всё. Она не просто отдала меня монстру, она сковала меня цепями сыновнего долга. Я – живой выкуп за свою семью. Если я попытаюсь спастись, я убью своих родителей.

Я сидела, оглушенная этой чудовищной правдой. В ушах звенело. Перед глазами стояла картина: сырой подвал, крысы и вторая жена Голицына, кричащая от голода. А теперь рядом с ней, в такой же сырой камере долговой тюрьмы, я видела своих родителей.

– Аннушка? Доченька, на тебе лица нет, – мать тревожно коснулась моей руки. Ее ладонь была шершавой от работы – видимо, в имении они давно отказались от лишней прислуги. – Ты не рада? Ты ведь… ты ведь счастлива, правда? Скажи, что Семен Петрович добр к тебе. Мы слышали, он бывает строг, но ведь это от большой заботы…

Они не знали. Они ничего не знали о гаремах из крепостных, о голых театрах, о засеченной кнутом жене. Для них он был богатым благодетелем, спасшим их дочь и их самих. И сказать им правду означало убить их прямо сейчас, в этой гостиной.

К горлу подкатил огромный, колючий ком. Дышать стало невыносимо больно. Слезы, которые я так отчаянно сдерживала со вчерашнего дня, предательски защипали глаза.

Я медленно накрыла своей ладонью руку матери. Посмотрела в лицо отцу, чьи глаза сияли надеждой. В моем двадцать первом веке я отвечала только за себя. Здесь, в восемнадцатом, я несла на своих плечах жизни всего своего рода.

– Да, маменька, – мой голос дрогнул, но я заставила себя улыбнуться. Самой фальшивой, самой горькой улыбкой в моей жизни. – Я счастлива. Князь Голицын… он очень щедр.

Одинокая слеза скатилась по моей щеке. Мать умиленно ахнула, приняв ее за слезу радости, и снова сжала меня в объятиях. А я смотрела поверх ее плеча в пустоту, понимая, что сегодня ночью мне придется сказать Ледяному графу то, что разобьет нам обоим сердца. Убийство отменяется. Я должна пойти под венец.

глава шестнадцатая

Глава 15. Опала и захлопнутая клетка

Эту ночь я провела в кресле у окна, не сомкнув глаз. Свечи давно догорели, оплыв уродливыми восковыми лужицами, камин остыл, наполнив комнату зябкой петербургской сыростью. Я ждала. Ждала, вслушиваясь в каждый шорох за потайной дверью, в каждый скрип половиц в спящем дворце.

Мне нужно было увидеть Александра. Мне нужно было посмотреть в его штормовые глаза и сказать самые страшные слова в моей жизни: убийство отменяется. Я должна стать женой Кощея, иначе мои родители сгинут в долговой тюрьме. Я представляла, как исказится его лицо, как вспыхнет ярость, как он попытается найти другой выход. Но он должен был прийти, он обещал, что война начнется.

Но он не пришел.

Ни в полночь, ни в час быка, когда тени в спальне казались особенно зловещими, ни под утро, когда за заледеневшим окном начало заниматься серое, безрадостное петербургское утро.

Тишина Зимнего дворца давила на плечи бетонной плитой. Тревога, поначалу слабая, к рассвету превратилась в пульсирующую, сводящую с ума панику. Ледяной граф никогда не бросал слов на ветер. Если он не явился, значит, случилось нечто из ряда вон выходящее.

Прасковья, тихо войдя в спальню, ахнула, увидев меня всё в том же вчерашнем платье, бледную, с темными кругами под глазами.

– Матерь Божья, Анна Александровна, да на вас лица нет! Вы же замерзли совсем! – она засуетилась, накидывая мне на плечи пуховую шаль. – Я сейчас же велю растопить печь и принесу горячего сбитня...

– Не нужно, Прасковья, – мой голос прозвучал сухо и безжизненно, словно шелест осенних листьев. – Вели лучше подать умываться.

Едва я успела ополоснуть лицо ледяной водой, пытаясь привести мысли в порядок, как в коридоре послышался быстрый, сбивчивый стук каблучков. Двери не просто открылись – они распахнулись настежь, ударившись о стену.

На пороге стояла Амалия.

Я никогда, даже в день моего фальшивого «воскрешения», не видела графиню Строганову в таком состоянии. Ее обычно безупречная прическа растрепалась, пудра на щеках пошла неровными пятнами от слез, а глаза были распахнуты в немом, животном ужасе. Она даже не надела фижмы – просто накинула темное утреннее платье поверх сорочки, забыв о всех правилах приличия.

– Амалия? – я сделала шаг ей навстречу, и сердце ухнуло куда-то в желудок. – Что случилось?

Строганова бросилась ко мне, едва не сбив с ног, и вцепилась ледяными пальцами в мои плечи. Она тяжело, прерывисто дышала, словно загнанная лошадь, и не могла вымолвить ни слова, только судорожно всхлипывала.

– Амалия, ради Бога, не молчи! – я встряхнула ее, чувствуя, как паника заливает меня с головой. – Что произошло? Это касается Голицына? Моих родителей?

– А-александр... – выдавила она, и из ее глаз брызнули слезы.

Мое сердце остановилось. Мир вокруг сузился до ее бледного, искаженного отчаянием лица.

– Что с ним? Говори! Он в крепости? Он ранен?!

– Опала... – Амалия разрыдалась в голос, прижимаясь к моей груди. – Их обоих, Аннет... И Александра, и Алексея. На рассвете. Государыня подписала указ. Их лишили всех должностей при дворе!

Я пошатнулась. Слова доходили до моего сознания сквозь какую-то ватную преграду. Опала. Изгнание.

– Как? Почему? – прошептала я, отказываясь верить в происходящее. Еще вчера он был здесь. Еще вчера он держал меня в своих руках и клялся, что я принадлежу только ему.

Амалия отстранилась, судорожно вытирая слезы кружевным платком, который уже превратился в мокрый комок.

– Гвардейцы пришли за ними в их столичный дом еще затемно. Императрица в бешенстве, Аннет! Приказ – немедленно, в двадцать четыре часа, покинуть Петербург. Уехать в свое дальнее родовое имение в Саратовской губернии и жить там, никуда не выезжая! Без права переписки, без права появляться в столице или Москве. Под домашний арест!

– За что? – мой голос сорвался. – Что они сделали? Это из-за меня? Из-за того, что Александр заступился за меня перед Екатериной?

Строганова покачала головой, ее глаза лихорадочно блестели.

– Если бы только из-за тебя! Это политика, Аннет, грязная, страшная политика! Государыня давно искала повод. Они слишком близки к цесаревичу! Слишком близки! – Амалия перешла на отчаянный шепот, оглядываясь на двери. – Тайная канцелярия перехватила какие-то письма из Гатчины. Екатерина Алексеевна решила, что Павел плетет против нее заговор, и Александр – его главная опора. Она одним ударом отсекла сыну правую руку! Она убрала Куракиных с доски.

Я отступила на шаг, чувствуя, как у меня подкашиваются ноги. Медленно опустилась на край софы.

Шахматная партия. Екатерина играла не только моей судьбой. Я была лишь мелкой пешкой, приманкой, искрой, которая подожгла пороховую бочку. Она видела, что Александр теряет голову из-за меня, она поняла, что он может совершить ошибку, и нанесла удар первой. Идеальный, безжалостный ход великой правительницы.

Она изолировала своего нелюбимого сына, лишив его самых верных и умных союзников. И заодно – лишила меня единственного защитника. Оставила меня абсолютно, тотально одну перед пастью монстра Голицына.

В голове вспыхнули воспоминания о нашей ночи. Его горячий шепот, его клятвы, его руки на моем теле. Я отдалась ему, поверив, что он сильнее всего этого прогнившего двора. А теперь его увозят под конвоем за сотни верст в снежную глушь. А скромного, ни в чем не повинного Алексея – вместе с ним, просто за то, что он носит ту же фамилию.

Воздух в комнате внезапно закончился. Корсет, который Прасковья снова затянула на мне утром, превратился в железные тиски.

– Что же делать? – мой голос прозвучал так жалко, так беспомощно, словно я снова стала той глупой, наивной фрейлиной, которой была до потери памяти. Я подняла на подругу полные отчаяния глаза. – Амалия, что мне делать? Броситься в ноги к Императрице? Умолять ее? Сказать, что я согласна на монастырь, на Сибирь, на всё что угодно, лишь бы она отменила мое замужество и помиловала его?!

Амалия опустилась передо мной на колени, прямо на холодный паркет, и крепко сжала мои ледяные ладони в своих. В ее глазах была лишь горькая, бесконечная жалость.

– Это не поможет, – тихо, но твердо произнесла она, и каждое ее слово падало тяжелым камнем на крышку моего гроба. – Бедная моя... Ты не понимаешь? Государыня не знает пощады к тем, кого считает предателями. Если ты пойдешь к ней умолять за Куракина, она только убедится в вашей связи. Она сотрет в порошок и его, и тебя. А Голицын... Голицын уже разослал приглашения на венчание. Твои родители приняли его деньги. Ловушка захлопнулась, Аннет.

Ловушка захлопнулась.

Эти слова эхом отдавались в моей голове. Я закрыла глаза. Передо мной проносились картинки моего будущего: водянистые, мертвые глаза Кощея, сырой подвал, крысы, долговая тюрьма, в которой гниют мои родители, и бескрайние саратовские снега, где взаперти мечется мой Ледяной граф, не в силах мне помочь.

Я – Алиса из двадцать первого века. Я привыкла держать свою жизнь под контролем. Я думала, что смогу переиграть этот век кринолинов и пудры. Как же жестоко, как невыносимо больно я ошибалась.

– Он даже не смог попрощаться, – прошептала я, чувствуя, как по щеке, обжигая кожу, скатилась первая слеза. – Его просто вышвырнули...

Амалия прижала мою голову к своей груди, гладя по волосам, как маленького ребенка. Я вцепилась в ее платье, задыхаясь от беззвучных рыданий. Моя гордость, моя хищная уверенность, моя московская хватка – всё это рассыпалось в прах перед абсолютной властью Императрицы.

Я осталась одна. Без памяти, без защитника, проданная за родительские долги садисту, который убьет меня так же, как убил своих прежних жен.

И помощи ждать было больше неоткуда.

глава семнадцатая

Глава 17. Английский туман и цена свободы

Слезы, обжигавшие мои щеки еще минуту назад, внезапно высохли. Истерика, грозившая разорвать меня изнутри, отступила, оставив после себя лишь звенящую, ледяную пустоту.

Я медленно отстранилась от Амалии. Мой взгляд, блуждавший по комнате, остановился на дальнем столике, где под наброшенным Прасковьей платком угадывались очертания бархатных шкатулок с дарами Голицына. Сапфиры. Жемчуг. Соболя.

Кандалы.

Но в моем двадцать первом веке даже самые тяжелые кандалы можно было распилить, если у тебя есть нужный инструмент. А в веке восемнадцатом лучшим инструментом, способным открыть любые двери, было золото.

Я выпрямилась. Спина, затянутая в жесткий корсет, снова стала прямой. Слабость исчезла, уступив место холодному, расчетливому инстинкту самосохранения. Мой Ледяной граф сейчас далеко, ведомый под конвоем сквозь снежную бурю. Мои родители ослеплены спасительным богатством Кощея. Императрица принесла меня в жертву на алтарь своей власти.

Значит, я должна спасти себя сама.

– Я не пойду под венец, Амалия, – мой голос прозвучал неестественно ровно, разрушая давящую тишину спальни.

Строганова, все еще всхлипывающая, подняла на меня красные, опухшие глаза.

– Аннет... милая, ты бредишь от горя. У тебя нет выбора. Государыня...

– Выбор есть всегда, – жестко перебила я ее, поднимаясь с софы. Я подошла к столику и одним рывком сдернула платок, обнажая бархатные короба. – Я бегу.

Амалия замерла. Она даже дышать перестала, глядя на меня так, словно я прямо на ее глазах превратилась в чудовище из старых сказок.

– Я обменяю часть этого проклятого жемчуга и, если понадобится, сапфиров на полновесное золото, – я говорила быстро, чеканя каждое слово, пока план в моей голове обрастал реальными деталями. – Найду надежного стряпчего или ростовщика, который не станет задавать лишних вопросов. С золотом можно сделать всё. Я подкуплю капитана торгового корабля. Да, Нева замерзла, но можно нанять закрытый возок до Кронштадта или Ревеля, туда, где стоят иностранные суда, готовые к отплытию при первой же возможности. Или уйти по суше до границы.

Я повернулась к подруге, мои глаза лихорадочно блестели.

– Я уеду в Голландию. В Швецию. Куда угодно, Амалия! Я сменю имя, переоденусь в мужское платье, спрячусь в трюме среди бочек с солониной – мне всё равно! Я не дамся этому старику живой.

Амалия медленно, цепляясь за спинку кресла, поднялась на ноги. Вся краска окончательно сошла с ее лица.

– Бежать?! – ее голос сорвался на пронзительный, сдавленный визг. Она в ужасе замахала на меня руками, словно отгоняя злого духа. – Ты в своем уме, Анна?! Это государственная измена! Гнев императрицы тебя настигнет везде! Тайная канцелярия найдет тебя на дне морском! Ее шпионы есть при каждом дворе Европы! Тебя вернут в цепях и бросят в Петропавловскую крепость, а твоих родителей сгноят на каторге!

– Тогда в Англию, – парировала я, делая шаг к ней. Мой тон был непреклонен, я хваталась за эту идею, как утопающий за соломинку. – Англия никого не выдает. Они плевать хотели на гнев Екатерины. Там я смогу начать новую жизнь. У меня есть знания, у меня будут деньги...

– Это просто гибель, моя милая! – Амалия попятилась от меня к дверям, ее грудь судорожно вздымалась. В ее глазах, еще недавно полных сострадания, теперь плескался лишь животный, первобытный страх.

Я протянула к ней руки.

– Амалия, мне нужна твоя помощь. Только ты знаешь нужных людей. Помоги мне найти того, кто купит камни без огласки. Помоги найти надежного извозчика...

– Нет! – графиня вскрикнула так громко, что я испугалась, как бы нас не услышали в коридоре. Она прижала руки к груди, защищаясь от меня. – Нет, Аннет. Умоляю, забудь об этом безумии! Я... я не могу тебе помогать. Меня тоже сотрут в порошок!

Ее лицо исказилось. В этот момент передо мной стояла не легкомысленная сплетница, а женщина своей эпохи, насмерть напуганная абсолютной монархией.

– Если кто-то узнает, что я хотя бы слышала о твоем плане... Екатерина не пожалеет ни моего титула, ни моего рода! – по щекам Амалии снова покатились слезы, но это были слезы страха за собственную шкуру. – Это всё равно, Аннет! Выйдет ли у тебя или нет, поймают тебя на границе или ты доберешься до своего проклятого лондонского тумана... Как только станет известно, что ты сбежала – всех, кто был с тобой близок, уничтожат. Я хочу жить!

Она отступила еще на шаг, нащупывая за спиной дверную ручку.

Я медленно опустила руки.

Разочарование было горьким, как полынь, но я не могла ее винить. В моем мире подруги помогали пережить развод или спрятаться от абьюзера в другой квартире. В ее мире помощь мне означала плаху или Сибирь. Требовать от нее такого самопожертвования было бы эгоизмом.

– Я понимаю, – тихо, но твердо произнесла я. Вся теплота ушла из моего голоса, оставив лишь холодную решимость. – Я всё понимаю, Амалия.

– Прости меня, Аннет, – прорыдала Строганова, отпирая засов непослушными пальцами. – Прости меня, ради Бога. Я пойду в церковь... я буду молиться за твою душу. Потому что в этом мире тебе уже никто не поможет.

Дверь распахнулась, и Амалия, путаясь в своих пышных юбках, выбежала в коридор, словно спасаясь от чумы. Стук ее каблучков быстро затих вдали.

Я осталась одна.

Абсолютно, тотально одна в самом сердце блестящего, жестокого Зимнего дворца.

Я подошла к тяжелым портьерам и задвинула их, отсекая серый петербургский свет. Затем взяла со стола шкатулку с сапфировым колье. Камни холодили кожу, переливаясь в полумраке, словно издеваясь над моим отчаянием.

«Гнев императрицы настигнет везде». Амалия была права. И про родителей она была права. Если я сбегу, Екатерина выместит всю свою ярость на них. Долги не будут погашены. Мой побег станет их смертным приговором.

Я не могла пожертвовать жизнью отца и матери, даже если почти их не знала. Моя совесть, воспитанная в другом времени, просто не позволила бы мне спокойно гулять по набережным Темзы, зная, что из-за меня двое стариков гниют в сырой камере долговой тюрьмы.

Мои пальцы сжались на бархате шкатулки с такой силой, что побелели костяшки.

Я не могу сбежать. И я не могу позволить Александру убить Голицына, потому что только после венчания Кощей погасит векселя.

Выход оставался только один. Самый страшный, самый жуткий выход из всех возможных.

Я должна пойти под венец. Я должна стать законной женой Семена Петровича Голицына. Я должна дождаться, пока банковские бумаги о погашении долга Одоевских будут подписаны и заверены. Мои родители должны уехать в свое имение, в полной безопасности и достатке.

А вотпотом...

Мои губы медленно изогнулись в холодной, пугающей даже меня саму улыбке.

«Потом, князь, – прошептала я в пустоту комнаты, обращаясь к своему монстру-жениху, – мы посмотрим, кто кого. Ты привык ломать беззащитных, покорных овечек восемнадцатого века. Но ты понятия не имеешь, на что способна современная женщина, которой нечего терять».

Я закрыла шкатулку с сапфирами. Слезы кончились. Страх кончился. Осталась только холодная, стальная воля к победе. Игра на выживание перешла на следующий уровень. И теперь я буду играть черными.