Текст книги "Фрейлина поневоле (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

глава сорок первая

Глава 41. Бриллиантовый князь и смена декораций

Июльский зной плавил очертания петергофских дворцов, превращая парки в душные, напоенные ароматами роз и нагретой хвои лабиринты. Моя новая жизнь владелицы южного замка пока оставалась лишь строчками на гербовой бумаге, убранной на дно шкатулки. Реальность же состояла из бесконечного ожидания и дворцовых сплетен, которые разлетались быстрее, чем брызги знаменитых фонтанов.

Именно в эти ленивые, знойные дни почтовая карета доставила мне пухлый пакет, пахнущий лавандой и парижской беззаботностью. Амалия.

Моя бывшая подруга, а ныне сказочно богатая вдова, писала часто и много. Ее письма были похожи на нее саму: пестрые, блестящие и абсолютно лишенные глубокого смысла. Я сломала сургуч, устроившись в тени на балконе, и углубилась в чтение.

«Аннет, душа моя! Париж – это не город, это непрекращающийся праздник! Я была представлена королеве Марии Антуанетте. Она нашла мой вдовий наряд из черного лионского шелка „очаровательно варварским“ и пригласила в свой малый круг в Трианоне. Я трачу деньги покойного супруга с таким размахом, что местные банкиры кланяются мне до земли!

Но главная новость не во мне. Весь Версаль только и говорит о русском после! Твой угрюмый наставник, Александр Куракин, произвел здесь настоящий фурор. Но знаешь, как его теперь называют? Французы забыли про Le Comte de Glace. Теперь он для нихLe Prince Diamant – Бриллиантовый князь!

Аннет, это какое-то безумие! Он появляется на балах в камзолах, которые густо усыпаны бриллиантами, словно он не дипломат из заснеженной России, а какой-то раджа из дикой Индии! Драгоценные камни на его пуговицах, на пряжках туфель, на эфесе шпаги. Женщины падают в обморок от его блеска, а он смотрит на них своим фирменным ледяным взглядом и лишь высокомерно улыбается. Мне кажется, Версаль окончательно вскружил ему голову…»

Письмо выпало из моих рук.

Бриллиантовый князь. Раджа. Женщины, падающие в обморок.

В груди расползся холодный, липкий ком. Я ждала от него писем. Каждую ночь я прислушивалась к шагам в коридоре, надеясь, что тайный курьер принесет мне тот самый узкий французский конверт без адреса. Но Куракин молчал. Месяц за месяцем – абсолютная, глухая, звенящая тишина.

Я пыталась искать ответы у графа Панина. Мы изредка сталкивались в коридорах Большого дворца или на прогулках. Но каждый раз, когда я умоляюще смотрела в глаза старого канцлера, ища в них хоть каплю надежды или тайного знака, глава Иностранной коллегии лишь тяжело вздыхал и отрицательно качал головой. Никаких писем. Никаких вестей лично для меня.

Неужели Амалия права? Неужели блеск Версаля, свобода и статус ослепили его? Или этот нелепый, кричащий бриллиантовый маскарад – часть его дипломатической игры, чтобы отвлечь внимание французских шпионов? Я не знала. И это неведение разъедало меня изнутри сильнее любой пытки.

Тем временем в Зимнем дворце, а затем и в Петергофе, разворачивалась своя, не менее захватывающая драма. Шахматная доска Екатерины Великой вновь пришла в движение, и у нас появилась новая, блестящая фигура.

Двор гудел как растревоженный улей. Причиной тому стала отставка прежнего фаворита и стремительное возвышение нового.

Его звали Петр Васильевич Завадовский.

Он был статен, хорош собой той мягкой, обволакивающей славянской красотой, которая так нравилась Императрице. Но в отличие от многих смазливых офицеров гвардии, Завадовский обладал острым умом, прекрасным образованием и недюжинной работоспособностью.

Новость о его возвышении не стала для меня громом среди ясного неба. Я, как шпионка Потёмкина, прекрасно знала, как работает этот механизм. Светлейший князь, оставаясь главным политическим стратегом и истинным соправителем Екатерины, сам подбирал для нее "ночных императоров", чтобы контролировать доступ к монаршему телу и ушам.

Государыня буквально расцвела.

На приемах и балах она светилась таким внутренним светом, что казалась моложе на добрый десяток лет. Ее глаза блестели, смех звучал чаще и громче.

Однажды утром, помогая Прасковье разбирать мои украшения, я услышала обрывок разговора двух старших фрейлин в соседней комнате.

– Государыня невероятно довольна, – шептала графиня Брюс, доверенное лицо Императрицы. – Этот Завадовский… у него пыл молодого жеребца и манеры лондонского лорда. Он читает ей стихи на латыни, а ночью не дает сомкнуть глаз. Истинный ночной император! Ее Величество наконец-то обрела покой и радость.

Я усмехнулась своему отражению в зеркале. "Покой и радость" при русском дворе длились ровно до тех пор, пока фаворит не начинал лезть в политику или не надоедал стареющей, но всё еще ненасытной до любви Императрице.

Дворец продолжал жить своей бурной, сладострастной и безжалостной жизнью. Английский посол Джеймс Гаррис сгорал от любви ко мне, послушно выбалтывая государственные тайны. Новый фаворит упивался своей властью в спальне Государыни. А я сидела в золотой клетке, задыхаясь от тоски по мужчине, который превратился в Бриллиантового князя и, казалось, навсегда забыл о той, что ждала его в далеком Петербурге.

глава сорок вторая

Глава 42. Траурный бархат и лекарство от меланхолии

Веселье петергофского лета оборвалось внезапно, словно струна на перетянутой скрипке.

Зимний дворец, куда двор был вынужден спешно вернуться, погрузился во мрак и тишину. Смерть, не делающая различий между крестьянскими избами и императорскими покоями, пришла в семью Романовых. В тяжелых, мучительных родах скончалась супруга цесаревича Павла Петровича, великая княгиня Наталья Алексеевна. Ребенок – долгожданный наследник – также не выжил.

Павел был безутешен. Его горе граничило с помешательством. Он запирался в своих покоях, отказывался от еды и часами рыдал над телом почившей жены, не позволяя предать ее земле.

Двор немедленно надел глубокий траур. На целый месяц все балы, маскарады, театральные постановки и даже громкие разговоры в коридорах были строжайше отменены. Зеркала во дворце завесили черным крепом. Шелест тяжелого темного бархата и запах ладана заменили собой звон бокалов и ароматы французских духов. Эта давящая, звенящая тишина изматывала не меньше, чем бесконечные танцы.

В один из таких мрачных дней меня вызвали в малый кабинет Императрицы.

Екатерина Великая, облаченная в строгое черное платье без единого украшения, стояла у окна и смотрела на свинцовые воды Невы. В ее позе не было скорби – лишь стальная, непоколебимая усталость правительницы, вынужденной решать очередную династическую проблему.

– Проходи, Аннушка, – тихо произнесла она, не оборачиваясь.

Я присела в реверансе, опустив глаза.

– Дворец похож на склеп, – вздохнула Государыня, отходя от окна и опускаясь в кресло. – Павел рвет на себе волосы. Его печаль перешла все границы благоразумия. Мне нужен сильный, дееспособный наследник престола, а не рыдающий мальчишка, который готов лечь в гроб вместе со своей супругой.

– Горе Вашего сына безмерно, Матушка, – осторожно заметила я, подбирая слова. – Время лечит любые раны.

Екатерина усмехнулась. Это была холодная, пугающая усмешка истинной самодержицы.

– У Империи нет времени ждать, пока его вылечит время. Поэтому лекарем пришлось стать мне, – она постучала пальцами по подлокотнику. – Вчера вечером я приказала принести Павлу шкатулку из личных покоев его обожаемой покойной жены. Там лежала ее секретная переписка.

Я замерла, предчувствуя страшную развязку. Екатерина никогда не делала ничего просто так.

– Переписка с графом Андреем Разумовским, – безжалостно припечатала Императрица. – Пылкая, нежная, полная подробностей, которые не оставляют никаких сомнений в том, чьим именно ребенком на самом деле была беременна Наталья Алексеевна.

Внутри у меня всё похолодело. Мой разум человека из двадцать первого века содрогнулся от этой изощренной, поистине макиавеллиевской жестокости. Вывалить на обезумевшего от горя мужа доказательства измены покойной жены, лежащей на смертном одре...

– И каков же был результат, Ваше Величество? – мой голос дрогнул, несмотря на все усилия сохранить спокойствие.

– Результат превзошел ожидания, – Екатерина удовлетворенно кивнула. – Печаль моего сына мгновенно сменилась яростным, слепым гневом. Он перестал рыдать. Он даже не пришел на ее похороны. Я излечила его меланхолию, Анна. Гнев – куда более полезное топливо для государственного мужа, чем слезы. Теперь мы сможем быстро подобрать ему новую, более… благонравную супругу.

Она произнесла это так обыденно, словно речь шла о покупке новых лошадей для императорской конюшни. Я молчала, осознавая, что в этой женщине нет ни капли обычной человеческой слабости.

Вдруг Екатерина раздраженно передернула плечами, меняя тему с пугающей скоростью.

– Впрочем, оставим Павла. У меня есть и другие заботы, от которых болит голова, – она нахмурилась. – Завадовский.

Я насторожила уши. Имя нового фаворита, который еще недавно приводил Государыню в такой восторг, теперь прозвучало с нескрываемой досадой.

– Петр Васильевич чем-то прогневал вас? – мягко спросила я, исполняя роль преданной слушательницы.

– Он забыл свое место, Анна! – Императрица раздраженно скомкала батистовый платок. – У него прекрасный ум, он хорош собой, но он совершает самую глупую ошибку, которую может совершить мужчина в его положении. Он ревнует.

Екатерина фыркнула, и в ее глазах сверкнула молния.

– И к кому! К Потёмкину! Он осмеливается устраивать мне сцены ревности из-за Григория Александровича! Требует, чтобы я отдалила Светлейшего князя от двора, пишет мне какие-то слезливые, полные упреков записки, замыкается в себе, дуется, словно красна девица!

Я едва сдержала улыбку. Завадовский был обречен. Пытаться тягаться с Потёмкиным за влияние на Екатерину было равносильно попытке остановить цунами голыми руками. Потёмкин был ее истинной любовью, ее политическим партнером, ее вторым «я». Фавориты для спальни могли меняться, но Светлейший оставался вечным.

– Глупец не понимает, что Потёмкин – это государство, а он… он лишь приятное времяпрепровождение, – жестко отчеканила Екатерина. Она откинулась на спинку кресла и потерла виски. – Эти сцены, эти его обиды… Он меня начал утомлять, Аннушка. Смертельно утомлять.

Она замолчала, глядя куда-то сквозь меня.

– Думаю, пора Светлейшему князю подыскать для моих покоев кого-то менее строптивого, – задумчиво добавила она почти шепотом.

Я сделала изящный реверанс, опуская глаза. Траур по неверной жене цесаревича еще не закончился, а в Зимнем дворце уже готовились новые отставки и новые назначения. И в этой безжалостной карусели мне оставалось лишь крепче держаться в седле, надеясь, что мой Бриллиантовый князь в далеком Париже тоже умеет играть в эти страшные игры.

глава сорок третья

Глава 43. Урок для щенка и петергофская осень

В полумраке потёмкинского кабинета, где пахло крепким табаком и свежесваренным кофе, витало тяжелое, грозовое напряжение. Светлейший князь, расхристанный, в накинутом на одно плечо шелковом халате, мерил комнату огромными шагами. Его единственный глаз горел яростным, недобрым огнем.

Я стояла у окна, скрестив руки на груди, и наблюдала за этой бурей.

– Я думал он умнее, этот щенок! – прорычал Потёмкин, сокрушительно хлопнув кулаком по столу так, что фарфоровая чашка жалобно звякнула. – Взял его из канцелярии, в люди вывел, к Матушке в постель подложил! А он что? Думает, если Государыня шепчет ему ласковые слова при свечах, так он теперь хозяин в ее покоях?!

– Он совершил самую глупую из ошибок, Ваша Светлость, – тихо произнесла я. – Он по-настоящему влюбился и начал ревновать Ее Величество. И к кому – к вам.

Потёмкин остановился и издал короткий, презрительный смешок, который больше походил на рык дикого зверя.

– Дурак! Стоеросовый дурак! – князь Таврический зашагал ко мне, нависая своей огромной, давящей фигурой. – Он должен был любить ее не как женщину, а как государыню! Понимать, где кончаются ласки и начинается политика. Сам виноват. Поверил в свою исключительность. Скоро вылетит в опалу, вот мое слово!

Слова Светлейшего оказались пророческими. Потёмкин слов на ветер не бросал.

Уже через неделю Петра Завадовского, недавнего «ночного императора», тихо и без лишнего шума удалили от двора. Ему пожаловали богатые земли в Малороссии, крупную сумму денег и… строжайший приказ покинуть Петербург. Екатерина Великая не терпела, когда фавориты утомляли ее своими капризами. На шахматной доске Зимнего дворца освободилось место для новой фигуры, но мне до этого уже не было дела.

Наступила осень. Петергоф, еще недавно кипевший жизнью, постепенно пустел. Двор готовился к переезду обратно в столицу. На меня навалилась глухая, беспросветная тоска.

Джеймс уплыл в Лондон. Британскому кабинету министров потребовались личные доклады своего лучшего дипломата, и лорд Мальмсбери отбыл за новыми инструкциями, оставив меня одну в этом блестящем серпентарии.

Я медленно бродила по пустынным аллеям Нижнего парка. Ветер с Финского залива стал холодным, резким, он срывал пожелтевшую листву с кленов и швырял ее в бурлящие потоки петергофских фонтанов. Золотые статуи Самсона и тритонов, омываемые ледяными струями воды, казались мне теперь замерзшими, одинокими пленниками, как и я сама.

Я была печальна. И, к собственному удивлению и раздражению, поймала себя на мысли, что мне не хватает Джеймса.

Память – странная штука. Я начинала игру с холодным цинизмом шпионки, готовой на всё ради выживания и спасения Александра. Но за эти месяцы я привыкла к англичанину. Мне не хватало его мягкого, бархатного голоса, его тонкого британского юмора, его бесконечной, трепетной нежности и даже той скрытой тоски, которая так роднила его со мной. Джеймс Гаррис сумел стать частью моей жизни, заполнив ту пустоту, которую оставил после себя уехавший в Париж Куракин.

А теперь его не было. Под периной в моих покоях всё так же лежали нечитанные, жгучие письма от Николая Строганова, шведская осень удерживала его в Стокгольме. Александр безмолвствовал в Версале, превратившись в загадочного Бриллиантового князя.

Я остановилась у балюстрады, глядя на свинцовые, штормящие волны залива, и зябко потянула на плечи меховой салоп.

Внутри росло глухое, липкое одиночество. Дворцовая жизнь требовала от фрейлины постоянного присутствия, флирта, интриг. Но мысль о том, чтобы снова надевать маску, завлекать кого-то, выведывать тайны, вызывала у меня лишь тошноту.

«И что теперь? – с горькой усмешкой подумала я, Алиса из двадцать первого века, застрявшая в теле русской княжны. – Джеймс вернется нескоро. Николай далеко. Александр молчит. Не заводить же мне еще одного любовника ради дворцового тонуса?»

Эта мысль казалась абсурдной и пугающей. Я запуталась в собственных мужчинах, в своих чувствах и шпионских обязательствах. Я была сыта по горло этой игрой, но остановиться уже не могла. Колеса имперской машины продолжали крутиться, и мне оставалось только ждать, когда весенний ветер или новые приказы Потёмкина снова бросят меня в огонь.

глава сорок четвертая

Глава 44. Прусский мундир и гнев наследника

Траур по почившей великой княгине подошел к концу, и Зимний дворец начал медленно стряхивать с себя черное оцепенение. Вместе с возвращением придворной суеты в роскошных залах стал всё чаще появляться тот, чье присутствие всегда вызывало у меня глухую, инстинктивную тревогу.

Цесаревич Павел Петрович вышел из своего затворничества.

Его безутешное горе, как и предсказывала Императрица, перегорело, оставив после себя лишь холодную, колючую злобу на весь окружающий мир. Наследник престола разительно отличался от своей статной, величественной матери. Низенький, нескладный, с откровенно некрасивым, вздернутым курносым носом, он старался компенсировать свою непритязательную внешность пугающей, болезненной важностью.

Павел ненавидел всё, что любила Екатерина. И, словно в насмешку над ней и ее пышным русским двором, он заковал себя в тесный, удушливый мундир прусского типа. Затянутый в жесткий корсет, с напудренной косицей, он ходил по коридорам дворца, чеканя шаг, словно на плацу, и так высоко задирал свой курносый нос, что казался злой карикатурой на Фридриха Великого.

Наша стычка произошла в самом опасном месте – у массивных позолоченных дверей личных апартаментов Императрицы.

Я как раз выходила из приемной, неся в руках бархатную шкатулку, которую Государыня поручила передать фрейлинам. Двери распахнулись, и я едва не столкнулась с наследником нос к носу. За его спиной замерли двое адъютантов, такие же натянутые и деревянные, как их господин.

Я поспешно отступила на шаг и присела в глубоком, безукоризненном реверансе, склонив голову.

– Ваше Императорское Высочество, – почтительно прошептала я.

Павел остановился. Я услышала скрип его высоких, начищенных до блеска ботфортов. Он не спешил разрешать мне выпрямиться. Вместо этого он обошел меня по полукругу, словно придирчивый офицер, осматривающий новобранца. От него пахло дешевой пудрой и въедливой, кислой желчью.

– Одоевская, – голос цесаревича был резким, лающим, лишенным всякой мелодичности. – Любимая пешка моей матушки.

Я медленно выпрямилась, сохраняя на лице вежливую, абсолютно непроницаемую маску фрейлины.

Павел уставился на меня. В его светлых, водянистых глазах плескалась откровенная, ничем не прикрытая неприязнь. Он ненавидел всех, кто был обласкан вниманием Екатерины, но ко мне у него был свой, особый счет. Я была связана с Куракиным – другом его детства, которого, как считал Павел, Екатерина оторвала от него и отправила в ссылку.

– Я смотрю на вас и решительно не понимаю, – процедил он, брезгливо скривив тонкие губы. – Совершенно не понимаю, что в вас нашел Куракин? Александр – умнейший человек, блестящий ум, а связался с… дворцовой интриганкой. Что он в вас увидел?

Слова ударили наотмашь. Имя Александра, брошенное с таким надменным презрением, пробило мою тщательно выстроенную броню. На долю секунды я забыла о том, кто передо мной. Забыла о Тайной канцелярии, о Потёмкине, о правилах этого жестокого века. Во мне проснулась Алиса – женщина, которая не привыкла, чтобы об нее вытирали ноги.

Я чуть подняла подбородок и посмотрела прямо в лицо будущего императора.

– Он нашел во мне человека, – тихо, но абсолютно твердо ответила я.

Повисла мертвая, звенящая тишина.

Адъютанты за спиной Павла побледнели так, что стали сливаться с белой штукатуркой стен. Сказать подобное наследнику престола! Намекнуть, что в этом дворце, среди напудренных марионеток и лицемерных льстецов, Куракин нашел лишь одного живого, настоящего человека… Это было хуже дерзости. Это было оскорблением всей его свиты и его самого.

Лицо цесаревича пошло уродливыми красными пятнами. Его черты исказились от ярости, а водянистые глаза вытаращились так сильно, что, казалось, сейчас вывалятся из орбит. В этот момент он стал по-настоящему страшен – не имперским величием, а своей безумной, неконтролируемой злобой мелкого тирана.

Его рот приоткрылся, он судорожно втянул воздух, словно собираясь разразиться проклятиями или немедленно приказать отправить меня в казематы Петропавловской крепости. Но в этот самый миг тяжелые двери апартаментов приоткрылись, и на пороге возник дежурный камергер.

– Ее Императорское Величество ожидает вас, Ваше Высочество, – с низким поклоном доложил он.

Павел резко захлопнул рот. Его челюсти сжались так, что желваки заходили ходуном. Он бросил на меня последний, испепеляющий взгляд – взгляд, в котором читался отложенный смертный приговор, – и, резко развернувшись на каблуках, чеканя шаг, скрылся в покоях матери.

Я осталась стоять в пустом коридоре. Мои пальцы так сильно впились в бархатную шкатулку, что побелели костяшки.

Колени вдруг предательски задрожали под тяжестью юбок. Я закрыла глаза, судорожно вдыхая спертый воздух дворца, пытаясь унять бешеное сердцебиение.

Я только что обрела врага.

И не просто светского недоброжелателя. Я нажила смертельного врага в лице человека, который однажды займет трон Российской Империи. И если мой Бриллиантовый князь не вернется до того, как Екатерина покинет этот мир, Павел Петрович сотрет меня в порошок.

Моя игра на выживание перешла на совершенно новый, смертоносный уровень.

глава сорок пятая

Глава 45. Чистое «макао» и золотые фишки

Зимний дворец никогда не терпел пустоты. Стоило одному фавориту исчезнуть, как его место тут же занимал другой. В августе 1777 года официальным фаворитом Екатерины II стал Семен Гаврилович Зорич. Этот ослепительный гусарский офицер принес с собой во дворец не только свежую кровь, но и новую, сжигающую всё на своем пути эпидемию – карточный азарт.

Зорич отличался фантастическим, почти болезненным азартом. Вскоре его роскошный салон превратился в самое настоящее закрытое казино. Он играл по-крупному, с пугающей легкостью ставя на кон и проигрывая колоссальные суммы, которые порой доходили до десятков тысяч рублей всего за один вечер.

Глядя на это безумие, я поняла, что нашла идеальное лекарство от своей тоски. Писем из Парижа не было, лорд Мальмсбери отсутствовал, а появление враждебно настроенного цесаревича требовало постоянного напряжения. Мне нужен был адреналин.

От покойного монстра Голицына у меня осталась часть драгоценностей, которые я не стала возвращать его алчным родственникам. Я тайно продала несколько тяжелых бриллиантовых колье надежному ювелиру и с тугим кошельком шагнула в салон Зорича.

В 1777 году при дворе Екатерины II на пике моды была азартная карточная игра «макао», наряду с популярным тогда же вистом. Дворцовая страсть к игре в этот период достигла такого невероятного размаха, что в 1777 году по специальному распоряжению императрицы даже была отчеканена особая монета – крошечная золотая полтина весом всего 0,65 грамма. Эти монеты никогда не покидали пределов дворца и использовались членами императорской семьи и приближенными исключительно как удобные фишки для карточных ставок.

Сжимая в ладони россыпь этих горячих золотых полтин, я села за покрытый зеленым сукном стол.

По правилам игры «макао» – которая была прямым предком современной баккары – главной целью было набрать сумму очков, равную или максимально близкую к 9. Мы играли двумя смешанными колодами, в которых было 104 листа.

Поначалу я безбожно проигрывала. Я не сразу уловила специфику подсчета, который диктовал свои суровые законы: туз давал 1 очко, карты от 2 до 9 считались по номиналу, а десятки и фигуры (валет, дама, король) приносили 0 очков, фактически сразу отбрасываясь. Если сумма очков на руках превышала 9, десятки отбрасывались. Банкомет сдавал каждому понтёру (игроку) и себе по одной карте, после чего игрок имел право затребовать прикуп – дополнительную карту, чтобы попытаться приблизиться к девятке.

Моя главная ошибка крылась в жадности. Я рисковала, беря прикуп. Однажды я взяла карту к своей семерке, мне выпала восьмерка, и в сумме получилось 15. Но по правилам десяток мой итоговый счет составил всего 5 очков. Риск перебрать и ухудшить результат был слишком велик.

Но вскоре мой прагматичный мозг из двадцать первого века включился на полную мощность. Я перестала полагаться на удачу и начала считать вероятности. Я запомнила золотые правила: игрок, получивший девятку с первой раздачи (так называемое чистое «макао»), забирает выигрыш в тройном размере. Восьмерка давала двойной выигрыш, семерка – одинарный. Во всех остальных случаях банк забирал тот, чья сумма оказалась ближе к 9.

Я набила руку. Я научилась читать лица банкометов и вовремя пасовать. Мои проигрыши прекратились, и золотые полтины начали стабильно перекочевывать на мою сторону стола. Я выигрывала с холодным, почти математическим спокойствием, которое бесило многих царедворцев.

Мои успехи не укрылись от всевидящего ока Екатерины.

Однажды вечером, после очередной блестящей партии, Государыня подозвала меня к себе. Она сидела в стороне от шумных столов, обмахиваясь веером, и ее взгляд был далек от благодушия.

– Аннушка, ты стала слишком часто появляться в салоне Семена Гавриловича, – тихо, но с угрожающими нотками произнесла Императрица. – Азарт – это болезнь. Посмотри на Зорича.

Она бросила брезгливый взгляд на своего фаворита, который в этот момент громко чертыхался, проиграв очередной банк. Его неуемная страсть к картам и полное нежелание считаться с политическими интересами всесильного Григория Потемкина уже начинали раздражать Екатерину.

– Я предупреждаю тебя, Анна, – продолжила она, слегка сжав мой локоть. – Не увлекайся. Будь осторожной. За этим зеленым сукном люди теряют не только золото, но и разум, и мое расположение. Карты могут отнять у тебя всё.

Я посмотрела в пронзительные синие глаза самой могущественной женщины Европы. Во мне не было страха, лишь звенящая пустота человека, чье сердце застряло где-то между Версалем и Лондоном. Я медленно раскрыла свой веер и с легкой, почти вызывающей полуулыбкой ответила:

– Мне нечего проигрывать, Ваше Величество, кроме замка в Украине.