Текст книги "Теория стаи: Психоанализ Великой Борьбы (Катарсис-2)"

Автор книги: Алексей Меняйлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 47 страниц)

Глава сорок восьмая
ФОРМЫ ГОСУДАРСТВЕННОГО УСТРОЙСТВА КАК ОТРАЖЕНИЕ СТЕПЕНИ ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО ПРИБЛИЖЕНИЯ НАСЕЛЕНИЯ К СОСТОЯНИЮ ВСЕПЛАНЕТНОЙ СТАИ

Вновь, теперь уже более основательно можно рассмотреть сформулированный выше парадокс: несмотря на то, что правящий класс сословного общества есть наиболее некрофильный слой этноса, тем не менее сословное общество как целое может быть более биофильным, чем бессословное, – поскольку сословный принцип деструктурирует психоэнергетическую иерархию.

Рассмотрим две умозрительные модели государственного устройства:

– предельно некрофиличную;

– предельно биофиличную.

В предельно некрофиличной модели устройства общества (вовсе не деспотия, часто довлеющая к сословному обществу; но – наполеоновщина, бессословное общество, демократия) исполнитель заморочен настолько, что повинуется приказам не вербальным, а психоэнергетическим (чтобы не бедствовать от краха несвоевременного бизнеса, вынужден о намерениях вождя «догадываться», предугадывать его прихоти). Сверхяркий некрофил, появившись на свет, в демократических странах на пути к вершине иерархии не встречает никаких преград – традиции и юридические нормы, могущие ему в этом помешать, уничтожены демократическими преобразованиями и революциями.

Идеальные рядовые «Великой армии» (элементы иерархии) не должны быть способны на горизонтальное общение, а только на вертикальное. Идеальный рядовой должен искать забвения в одиночестве:

– в индивидуальной келье ли,

– комнатах просторных домов,

– толпе,

– наркотиках,

– в карьере, —

именно при деградации связей, способных развиться в биофильные (по горизонтали), крепнет вертикальная психоэнергетическая связь со сверхвождем. (Закономерно, что в демократических странах этот процесс оскотинивания уважительно называют индивидуализацией. Идеальная демократия – это форма устройства общества, при которой исполнителей с вождем связывает исключительно психоэнергетическая связь, без вербальных приказаний, к которым вынуждены прибегать авторитарные режимы, пытающиеся управлять психологически более раскованным, чем при демократии, населением.)

Маршалами «великой армии» сверхвождя в предельно некрофиличной модели устройства общества могут стать кто угодно, без различия сословий и родового прошлого («сын за отца не отвечает» – апофеоз демократии) – некрофилы, не только так называемые «сливки общества» (герцоги и графы), но и сын конюха, всю жизнь имевший дело только с навозом (Жак Ланн, впоследствии – герцог Монтебелло, маршал Наполеона), и прислуга из публичного дома (маршал Мюрат, король Неаполитанский), и сын лакея (маршал Ожеро, герцог Кастильоне, предавший Наполеона в 1814 году).

А вот неугоднического мышления люди – такие, как князь Кутузов – в наступательной «Великой армии» удержаться не могут: во-первых, потому что вызывают психологическую реакцию отторжения у руководства, во-вторых, потому что проигрывают в соревновании по доставанию «языком до задницы»; а в-третьих, потому что по мере возмужания начинают со все возрастающей волей из иерархии, как из братской могилы, рваться.

Такие, как Фабий и Кутузов, на высшей военной должности оказаться могут – но только в сословном обществе, из-за ограниченности числа наследственных князей, обладающих достаточным физическим здоровьем, чтобы лично переносить трудности походов. (Еще один парадокс: развитие техники весьма не выгодно обороняющимся: даже в сословном обществе изобретение комфортабельного автомобиля и замена им лошадей снижает возможности обороняющейся страны к сопротивлению вторгшемуся сверхвождю: прежде не выдерживавшие трудностей самые яркие князья-дегенераты теперь в состоянии остаться в армии и кутузовых оттесняют.)

Итак, с техническим «прогрессом», нисколько не обогащающим духовную жизнь личности, армии, и без того часто возглавляемые дегенератами, становятся все более наступательными.

Наступательное войско, духовная сущность которого – преданность сверхвождю – любому! главное, своего типа, – кроме как наступать, умеет только сверхвождю сдаваться. Но не защищаться.

Умеющим же понимать вечное и сокровенное более естественно защищаться.

Здесь мы и подходим к необходимости создания умозрительной модели предельно биофиличного государства.

Командующего армией во все времена назначает правитель.

Таким образом, повышение биофильности командного состава защищающейся армии возможно при одном единственном условии: если правитель, назначающий главнокомандующего неугодниками, сам является биофилом.

Предельный из всех возможных вариантов: Правитель – Сам Бог.

Объединение людей с целью полного личностного самовыражения в созидательной деятельности называется теократическим государством. (Teos – по-гречески «божество, Бог»; kratos – власть.)

Однако реальные церковные организации теократическим государствам по духу противоположны. Они суть иерархические пирамиды, власть в которых, естественно, принадлежит исполнителям с вождистскими устремлениями, бессовестным настолько, что не стесняются объявлять себя проводниками божественного духа. Во все времена, в рамках всех цивилизаций находились вожди, которые, организовав стаю и подчинив ее своим вожделениям, – обманутыми всегда оказываются лишь угодники, – объявляли себя наместниками Бога на земле, тем самым претендуя на образование теократических государств. Примеры: империи Навуходоносора, Нерона, Калигулы, римского папы, немецкой крови династия Романовых, исламские государства, и т. п. – словом, претензиям в истории человечества несть числа.

На самом деле, истинно теократическое государство в послепотопной истории человечества известно только одно (единственное! а главное, последнее!). Недолгое существование этого государства описано Моисеем и несколькими более поздними библейскими пророками. Однако при всем обилии благословений вскоре после образования этого уникального государства его подданные возмутились и потребовали, чтобы над ними оказался такой же, как и у других народов, царь.

И собрались все старейшины Израиля, и пришли к Самуилу (судье Израиля, пророку Божьему. – А. М.) в Раму, и сказали ему: …поставь над нами царя, чтобы он судил нас, как у прочих народов. И не понравилось слово сие Самуилу… И молился Самуил Господу.

И сказал Господь Самуилу: послушай голоса народа во всем, что они говорят тебе; ибо не тебя они отвергли, но отвергли Меня, чтобы Я не царствовал над ними… Итак послушай голоса их; только представь им и объяви им права царя, который будет царствовать над ними.

И пересказал Самуил все слова Господа народу, просящему у него царя, и сказал: вот какие будут права царя, который будет царствовать над вами: сыновей ваших он возьмет, и приставит к колесницам своим, и сделает всадниками своими, и будут они бегать пред колесницами его; и поставит их у себя тысяченачальниками и пятидесятниками, и чтобы они возделывали поля его, и жали хлеб его, и делали ему воинское оружие и колесничный прибор его.

И дочерей ваших возьмет… и поля ваши и… сады ваши лучшие возьмет и отдаст слугам своим…

…и… возьмет... и употребит… и сами вы будете ему рабами.

И восстенаете тогда от царя вашего, которого вы избрали себе; и не будет Господь отвечать вам тогда.

Но народ не согласился слушать голоса Самуила, и сказал: нет, пусть царь будет над нами; и мы будем как прочие народы…

(1 Цар. 8:4–20)

Господь, как известно, допускает из многих зол наименьшее, вернее, наиболее полезное для духовного развития именно неугодников, и Он допустил в те времена хотя еще и не демократию, но самодержавие, сословное общество.

Итак, царизм – это уже принципиально худший вариант, чем теократическое государство.

Царь – это непременно иерархия, хотя и не худшая из возможных.

Бог отказывается участвовать в такой форме государственного устройства, как царская власть, – хотя ее как наименьшее из возможных зол (не считая теократического государства) допускает.

Но и теократическое государство отнюдь не высшая форма коллективного способа существования личности!

Действительно, управлять народом Моисею удавалось только в весьма специфических условиях – в пустыне, то есть на удалении от психоэнергетического воздействия вождей типа фараона, а также вне зримого примера других этносов; напротив, перед глазами народа ежедневно являлся двигающийся столб облачный (днем) или огненный (ночью); с неба они получали манну небесную, которая обладала «неестественным» свойством: она сохранялась пригодной в пищу только в течение суток (если была собрана утром в воскресенье, понедельник, вторник, среду, и четверг), а к утру следующего дня непременно портилась, и только манна, собранная в пятницу (на вид и по вкусу в точности такая же, как и обычная), хранилась уже двое суток, и ею можно было питаться и в ключевой день недельного цикла – в субботу, когда новая манна с неба не падала.

Только при наличии таких ломовых чудес народ хоть и роптал, но с теократической государственностью мирился.

Но даже и теократическое государство, руководство в котором целиком принадлежит наиболее биофильным людям общества – избранным Богом пророкам – и которое невозрожденным людям было в тягость, Богом было всего лишь допущено, потому что сотворил Он нечто иное.

А сотворил Он такое общество, которое у нас и обществом-то называть не принято.

Из людей это были только Адам и Ева, причем Ева сотворена была как продолжение Адама (и совпадение с ним! – половинка), его досозданная из ребра (плоть от плоти!) часть, что и определяло их биоэнергоритмическое взаимосоответствие. Только это полное взаимосоответствие и отсутствие вокруг них обоего пола валаби (валабей?), зацивилизованных до состояния стаи, и позволяло Еве полностью раскрыться в своей чувствительности, возможно, до пределов вселенной. И в своей индивидуальности – потому что окружающий мир неизвращенно осмыслить женщина может, постигая его только через своего мужчину. Не свой превращает ее в тупицу, способную преуспеть только во «внешничестве» или «внутренничестве», превращает ее в Вавилон, в элемент, назначение которого – воспроизводиться как элемент всемирной стаи.

Кстати говоря, Адам и Ева превратились в стадо немедленно после того, как Ева, а вслед за ней и Адам, совершили грехопадение: первопавшие настолько утратили критическое мышление, что попытались от всеведующего Бога спрятаться! Такая безмозглость свойственна только толпе.

Адам и Ева до грехопадения были счастливы познанием друг друга – а через свою половинку и всего остального мира (гармония с самим собой – инструмент познания намного более совершенный, чем созданные всеми цивилизациями всевозможные технические приспособления вместе взятые).

Союз семей, состоящих из половинок, которым доступна вся Вселенная, и есть предельная модель биофильного государства!

Итак, четко выстраивается следующая градация форм общественного устройства:

1. Единое целое из двух половинок – вне психоэнергетического воздействия стаи, сверхвождя и вселенского противоначала, его подпитывающего.

2. Теократическое государство. Биофилы составляют лишь часть общества – но их голос (на логически-вербальном уровне) благодаря искусственным, подчас необязательным приемам, слышен. Эта форма организации общества нестабильна – возможна только при обвально большом числе чудес типа манны в безводной и бесплодной пустыне, где всякие другие виды продовольствия отсутствуют. Бог в управлении таким государством принимает непосредственное участие.

3. Биофилы – меньшинство общества, люди с элементами биофильности в характере получают доступ к власти не по слепой воле толпы толпы, но фактически случайно, по наследству. У власти почти всегда некрофилы, однако Кутузовы возможны. Это – сословное национальное общество.

4. Биофилы в меньшинстве. От должностей устранены полностью. В сообществе с преобладанием «внешников» такой вид объединения, построенного на грехе бескорыстного убийства, называется деспотией; в обществе с преобладанием «внутренников», основанном на жадности и обмане бескровном, – демократией. И та, и другая форма суть стая, стремящаяся к контролю за всей планетой. Охлократия.

Не нужно особенных познаний в истории, чтобы подметить, что суть всеобщей истории стаи заключается в том, что человечество от предельно биофильной формы своего существования деградирует до предельно некрофильной.

Далее будет показано, что образование законченной всепланетной и всевременной стаи – по пророчествам и согласно теории стаи – будет моментом ее гибели и устранения ее с пути предельно биофильной формы – вечности.

Глава сорок девятая
СТРАННЫЕ УБИЙСТВА В ВОСТОЧНОЙ ВОЙНЕ (1853 ГОД)

Неугодников в России захватчики пытались перебить не только при Гитлере, но и до него тоже. И тоже с помощью российских угодников.

Рассмотрим некоторые странные обстоятельства Восточной войны (1853–1856 гг.).

Период царствования Николая I выбран для рассмотрения потому, что в XIX столетии толпа именно этого царя боготворила столь же неистово, как и через сто лет Сталина. С тем разве отличием, что Николаю I, будущему самоубийце (см. в кн.: Тарле Е. Крымская война), о его неземной мудрости и не менее как небесной святости пели дифирамбы не только внутри границ подвластной ему страны, но и по всей тогдашней ойкумене. Причем государственные деятели не только Германии и Австрии, что было бы понятно, ведь Николай I – немец, но и Франции, Англии и других стран. Восхваления не были наигранным обманом корыстных чиновников – расстилавшиеся перед Николаем I (при посещении им Англии) английские леди были материально вполне независимы, независимы настолько, что позволяли себе любого рода демарши даже против собственного правительства.

Восточная (Крымская) война интересна еще и тем, что в ней кроме тех, кого мы называем рекрутами, участвовал еще и зоркий наблюдатель – Лев Николаевич Толстой. Замеченные им странности этой войны он пытался, минуя строжайшую «внешническую» цензуру, описать в «Севастопольских рассказах». Приобретенный на этой войне опыт общения с рекрутскими солдатами он пронес через всю жизнь, выведя в «Войне и мире» неугодников в солдатской форме (включая капитана Тушина) как единственный (кроме Пьера и Наташи) виденный им в жизни осязаемый идеал человека-личности.

* * *

Мерзавца Николая I толпа в России не просто любила, но обожала. Закономерным следствием этого обожания было то, что в его правление, точно так же, как и в правление Сталина, доносительство расцвело махровым цветом.

Англия, морская сверхдержава, «кидавшая» всех, кому обещала помощь, в 1827 году объединилась с Россией («внутренники» с «внешником» Николаем I) против слабейшей Турции – разгром мусульман был полный – все урвали по куску; кроме того, было истреблено некое число русских неугодников. Однако и Николай I состарился, и поэтому, когда ему удалось спровоцировать так называемую Крымскую войну (предтечу Мировых войн – военные действия шли и на Балтике, и на Белом море, и на Камчатке), то воевать пришлось не с одной только Турцией, но с объединенными силами Турции, Англии и Франции – впрочем, возможно, это входило в его планы.

«Странные» военные действия начались с того, что русские полки под командованием немецких генералов пересекли границы княжеств Молдавии и Валахии (то есть вошли на территорию современной Румынии). Население княжеств было православным – христианских истин, естественно, не знало, Библии не читало, просто было послушно своим вождям-«внешникам», – правительства тоже находились в зависимости – от исламского «внешнического» руководства Турции. Местное население княжеств, как считается в исторической науке, частью не желало оказаться под господством немецкого российского царя (якобы крестьянам это грозило крепостной зависимостью; постулируется, что это плохо и их страшило), частью же, напротив, зависимости от немецкого царя желало (крупные землевладельцы и православное духовенство). Естественно, что эти эмоциональные предпочтения определялись и психоэнергетическими причинами – именно от эксплуататоров скорее следует ожидать любви-привязанности к вторгшемуся «небесной праведности», обожаемому толпой и «ледями» царю.

Существовавшие в княжествах войска общей численностью 11 тысяч человек вторжению не сопротивлялись, но и на сторону армии пришельцев не становились – их не разоружили и возложили на них полицейские функции.

Вот что пишет русский о странной войне 1853 года:

«…Готовы ли мы к войне? По совести говоря: нет, далеко не готовы… Во-первых, мы дурно вооружены. Наша пехота снабжена гладкоствольными ружьями, винты которых большей частью нарочно расшатаны для лучшей отбивки темпов… а внутренность стволов попорчена… чисткой; от этого наши ружья к цельной стрельбе совершенно непригодны»… <96 человек на батальон (около тысячи человек. – А. М.) имели бельгийские штуцеры, но малопригодные…>[22]22
  В угловых скобках приведены вставки Е. В. Тарле («Крымская война»). (Примеч. ред.)


[Закрыть] «Затем у нас очень мало людей, умеющих стрелять, так как этому искусству никогда не учили толком, систематически, никогда не употребляя по назначению порох, отпускавшийся в ничтожном… количестве для практической стрельбы, а раздавая большую его часть знакомым помещикам…» <или продавая за деньги>^[22]. «…Затем, другим оружием пехота не снабжена, так как нельзя же без шуток считать оружием тесаки, болтающиеся сзади у унтер-офицеров и солдат… Тесак решительно ни к чему не пригоден… Вообще говоря, ни солдаты, ни офицеры не знают своего дела и ничему не выучены толком… У нас все помешались, что называется, исключительно на маршировке и правильном вытягивании носка».

Алабин П.. Четыре войны. Походные записки. Москва, 1890

(Цит. по кн.: Тарле Е. В. Крымская война. М., 1950)

Далее этот участник описываемых событий пишет:

«Наш солдат не только дурно вооружен и дурно обучен военному ремеслу, но он дурно одет; его головной убор (каска) крайне неудобен; его обувь не выдержит больших переходов… он дурно накормлен; его только ленивый не обкрадывает; он навьючен так, что надо иметь нечеловеческие силы и здоровье, чтобы таскать обязательную для него ношу… Ни к чему не пригодный мундир… вовсе не греющий, а между тем решительно отнимающий у солдата всякую возможность фехтования, быстрой и цельной стрельбы и вообще всякого проявления ловкости, столь необходимой солдату, особенно в бою – шинель… не закрывающая ни ушей, ни лица… мешающая ходить… а от недоброкачественности сукна… в продолжение похода делающаяся ажурною, не защищающая ни от сырости, ни от холода».

<Вообще вся амуниция> «верх безобразия и как бы нарочито сделанное изобретение, чтобы стеснить и затруднить все движения человека. Грудь солдата сжата, его тянет назад сухарный запас, ранец, скатанная шинель, патроны в безобразнейшей суме, по икрам его бьет ненужный тесак, ему обломило затекшую руку держание „под приклад“ ружья».

Когда вдвое превосходившие силы турок через несколько месяцев на введение русских рекрутов под командованием немецких генералов отреагировали, то начали с того, что заняли Калафат. Это был ключевой город, захват которого турками привел впоследствии ко многим бедам (для рекрутов, разумеется, но не для генералов). Потерю Калафата офицерский корпус приписывал личной бездарности генерала Фишбаха. Приписали носителю немецкой фамилии, заметьте, бездарность— то есть, не до конца доведенный хладнокровный расчет, нечто личное, – а не некое «внешническое» подсознательное движение.

Дело Фишбаха продолжил генерал Данненберг, который 30 сентября (12 октября) 1853 года отдал приказ за номером 839, в котором давалось категорическое распоряжение в случае, если турки вздумают переправиться на наш, левый берег Дуная, не завязывать с ними дела, а «только» (!) не пускать их дальше. Генерал Павлов, стоявший около Ольтеницы, был возмущен этим поразительным по нелепости распоряжением и даже рискнул уведомить своего начальника Данненберга, что ни он сам, ни его офицеры не понимают: как это можно, «не завязывая дела», «не пускать» кого-либо идти, куда тот хочет? Павлов указал даже и позицию, где удобнее всего можно было бы дать бой туркам. Но Данненберг, подобно педантичному Сталину в 41-м, настоял на своем.

Дальше – больше.

20 октября (1 ноября) генерал Павлов получает известие, что турки переправляются через Дунай на большой лесистый остров и прямо угрожают Ольтеницкому карантину. Генерал Павлов немедленно доносит об этом Данненбергу. Тот в саркастичной манере приказывает генералу Павлову не беспокоиться. Генерал Павлов, наблюдая накапливающихся турок, отнюдь не проявил тех неугоднических свойств некоторых командиров советских частей, которые накануне 22 июня 1941 года вопреки приказу Сталина и под угрозой расстрела, точно так же видя накапливающихся гитлеровцев, свои войска из казарм все-таки вывели. Считающийся русским генерал Павлов смотрел, видел и – видимо, выполняя святое святых армейца – приказ вышестоящего в иерархии, – не беспокоился.

Турки, естественно, через Дунай переправились и, оттеснив недостаточно сильный отряд охранявших карантин казаков, его заняли.

Далее: для того чтобы при попытке русских взять карантин обратно им были нанесены гораздо большие, чем у обороняющихся потери, туркам необходимо было время – для того, чтобы укрепиться.

Это – элементарно. Когда Наполеон, перегруженный золотом, но уже испытывавший недостаток в продовольствии, пытался через Малоярославец прорваться в хлебные районы Украины, город 8 раз переходил из рук в руки. Выбитые превосходящими силами наполеоновцев войска Кутузова контратаковали немедленно, не давая наполеоновцам времени освоиться с незнакомой местностью и наладить систему огня. И потрясенные французско-немецкие войска всякий раз откатывались назад, не умея наладить оборону в незнакомом месте. Быстрота в подобных случаях – азы, известные не то что офицеру, а тем более генералу, но и рядовому. (Офицеры-сталинцы в 41‑м, помнится, приказывали солдатам атаковать по завершении артподготовки после паузы.)

Генерал Данненберг тоже, старательно протянув сколько можно, необходимые туркам несколько дней предоставил.

После того как туркам дано было достаточно времени, чтобы полностью подготовиться, по приказу Данненберга утром 28 октября русская бригада пошла на штурм Ольтеницкого карантина. Но когда русские на глазах наблюдавших с безопасного расстояния немцев к Ольтеницкому карантину еще только подходили, они подверглись страшному артиллерийскому огню:

Возвышенность правого берега Дуная <где стояли турки, была> причиной, что выйдя из Новой Ольтеницы, мы были перед турками как на ладони… спокойно, безопасно, отчетливо они могли направлять на наши части, по усмотрению, выстрелы своих крепостных орудий и мортир… Туркам предстояло действовать как на практическом ученье: мы были их подвижной мишенью.

Алабин П. Четыре войны, ч. II, стр. 113–114

К карантину можно было подобраться с разных сторон, там везде были защищающие от прицельных выстрелов заросли, но генерал Данненберг приказал атаковать «против правого крыла, с той единственной стороны, где атакующие подвергались огню, <и> с господствующего правого берега Дуная, снабженного батареями» (Алабин).

После того как была отбита первая атака, по усеянному трупами пути было приказано, как бы в издевку, наступать вновь. Только по этому, обстреливаемому с двух сторон, маршруту! И ни по какому иному!

Российская артиллерия тоже не была оставлена немцами без внимания. Постреляв час с четвертью и не успев подавить батареи противника, она была вынуждена по приказу Данненберга огонь прекратить, хотя и дальше могла бы действовать с полной силой. Но самое интересное то, что артиллеристам было приказано обстреливать только те батареи противника, в сектор обстрела которых наступающие русские не попадали! В те же орудия, в сектор обстрела которых русские попадали, было приказано не стрелять.

Однако несмотря на всю невозможность ситуации, громадность потерь (900 человек!) и численное меньшинство, русские солдаты первые укрепления захватили, тем пробудив паранойяльные чувства у турок. Было отчетливо видно, как частью побросав орудия – важнейший трофей войн той эпохи, – частью начав их свозить с валов, они бросились к посланным им с другого берега лодкам.

Отовсюду было отчетливо видно – победа полная!

И в этот момент генерал Данненберг приказывает отступать.

Турки были настолько ошеломлены представшей перед ними картине, они настолько не могли поверить в реальность происходящего, что не сделали вслед отступающим ни одного выстрела!..

Бой и приказы были классическим предательством русских. Естественно, даже младшие офицеры (русские) догадались заговорить о суде – подобном тем, которые устраивал Наполеон над своими офицерами за стократ меньшие преступления против интересов войска.

Отстоял Данненберга человек с русской фамилией, о котором во всех мемуарах вспоминают как о законченном угоднике, не способном изъясняться на русском языке, – начальник штаба армии князь Горчаков. Объяснения Данненберга были столь неумны и смехотворны (даже в рамках суверенитизма), что над ними издевались и генералы тоже, но Данненберг от немецкого командования и царя, естественно, никаких взысканий не получил.

А с какой, собственно, стати? Он ведь выполнял свой особый долг! За выполнение которого он и получал немалое денежное вознаграждение от царя-немца.

Другая история с участием полковника Баумгартена и генерала графа Анрепа впечатляет не менее – своей издевательской откровенностью.

Это было второе сражение 1853 года – под селением Четати.

Про Фишбаха те, кому вопреки очевидному выгодно было веровать, что царь предоставил командование немцам для того, чтобы выиграть войну (занять новые территории, захватить трофеи на благо русского народа), говорили, что даже генерал Данненберг на его фоне мог сойти за способного военачальника. Фишбах сделал много, но его перед «странным» сражением под Четати заменили – начатое доделывали другие «внешники», хотя тоже, естественно, немцы.

Вообще говоря, если бы хоть один из десяти в тот день погибших офицеров русской крови, накануне в пьяном ужоре бахвалившихся, что они жизнь готовы положить за Россию, пристрелил хотя бы одного немца – а их не так уж и много было, в сущности, единицы: генералы и один полковник – и был бы за это расстрелян (а какая разница, от чьей пули погибать – немецкой или турецкой), то он все равно спас бы от смерти под перекрестным огнем турецких орудий не только девятерых своих собутыльников-офицеров, но и сотни рекрутских солдат. Однако, как всегда среди исполнителей, дальше пьяного офицерского бахвальства и выяснения, кто кого «круче», дело, разумеется, не пошло.

Итак, сам полковник Баумгартен, чей отряд, несмотря на личное мужество рядового состава, был практически полностью истреблен, столь же откровенно, как и его соплеменник при штурме Ольтеницкого карантина, действовать не мог: так получилось, что единственный раз за всю кампанию 1853 года под угрозой оказалась жизнь немца. Отряд Баумгартена то окружали, то отрезали превосходящие силы турок, и угроза жизни полковника Баумгартена была более чем реальная. Если он хотел остаться в живых, то вынужден был сохранить жизни хотя бы нескольких защищавших его русских. Тут и выяснилось, что немецкие старшие и высшие офицеры вовсе не тупицы и способны командовать не хуже любого русского младшего офицера.

Баумгартен принимал решения такие же, какие принял бы любой другой солдат или офицер, – посылал солдат в контратаку, когда в этом был смысл, – и, несмотря на пятикратное превосходство турок, захватывал у них пушки, стволы их заклепывал, а лафеты разламывал. Большие потери у русских (2300 человек) объясняются исключительно тем, что им приходилось отступать. Поле боя оставалось за турками, а всех захваченных беспомощных раненых, вопреки понятиям порядочности, в те времена еще сохранявшимся, турки, просветленные милым их сердцу Пророком, убивали.

Вообще говоря, воины ислама убивали не только оказавшихся беспомощными военных. При взятии крепости св. Николая «турки неистовствовали страшным образом. Они распяли таможенного чиновника и потом стреляли в него в цель; священнику отпилили голову; лекаря запытали, допрашивая его, куда он дел деньги, перерезали женщин и детей; и, наконец, у одной беременной женщины вырезали еще живого ребенка и тут же на глазах еще живой матери резали его по кускам» (ЦГИА. Фонд 722. Д. 174. Л. 150. Письмо Меншикова от 10 ноября 1853 года).

Итак, окруженный отряд полковника Баумгартена истаивал, но еще надеялся получить помощь от двух соседних отрядов: одного небольшого, не могущего повлиять на ход событий, под командованием генерала Бельгарда, и другого, весьма значительного, под командованием генерала графа Анрепа. Основания для ожиданий были – ведь канонада была отчетливо слышна в обоих этих отрядах.

Малый отряд пришел, ударил в самую невыгодную лобовою атаку – и тоже понес значительные потери, практически не изменив ситуацию, – разве только перевес турок стал не пятикратный, а «всего лишь» трехкратный.

А что же большой отряд?

Предоставим слово Петру Кононовичу Менькову, свидетелю и участнику этих событий, рассказ которого, конечно, грешит идеологизацией событий, однако действительные события выявить, по размышлении, удается:

Посмотрим, что во все это время делал граф Анреп. Немецкий граф затеял справлять русский праздник Рождества Христова. Для этого он нарядил церковный парад. В 8 часов утра в Бийлешти услышали первый выстрел, раздавшийся в Четати. Праздничный граф Анреп забыл данную им накануне диспозицию (т. е. он прекрасно знал о многократном численном превосходстве турок и неминуемом уничтожении русских. – А. М.) и, приняв поздравления от валахской сволочи, пошел творить церковный парад. Несмотря на все представления (просьбы, требования. – А. М.) идти навстречу неприятелю, на выручку своих, – Анреп пошел в церковь! Впервые молитва русского солдата в Христов день замирала на устах православного или изрыгалась вместе с бранью на начальника – немца, который, несмотря на сильную канонаду, оставался равнодушным зрителем чуждого ему обряда… и не шел на выручку товарищей! Наших бьют, а мы молимся, как старые бабы, вместо того, чтобы выручать своих! Нехорошо, братцы, говорили между собой солдаты, – Бог не простит нам этого!

Но вот к 2 часам дня Анреп выступил. (То есть шесть часов слушал канонаду турецких орудий под помахивания кадилом!)

Со свежими силами он подошел к месту сражения, где турки уже были достаточно измордованы немногочисленными сопротивлявшимися.

Турки, струсив, толпами бросились бежать.