Текст книги "Теория стаи: Психоанализ Великой Борьбы (Катарсис-2)"
Автор книги: Алексей Меняйлов
Жанр:
Культурология
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 47 страниц)
ДРАП
ДР`АПАТЬ, -аю, -аешь; несов. (прост.). Убегать, улепетывать. // однокр. драпануть, -ну, -нёшь. // сущ. драп, -а (-у), м. Дать драпу (то же, что дать деру).
Толковый словарь русского языка Ожегова и Шведовой
Этому слову меня научил отец – Меняйлов Александр Алексеевич (1907–1985) – фронтовик, техник-лейтенант запаса, доктор геолого-минералогических наук (1957), специалист в области геофизики и вулканологии, – рассказывая о замалчиваемых пропагандой и историками событиях 1941 и 1942 годов. У отца – 4 ранения, одно из которых тяжелое.
Войну он встретил на Урале, где, как обладатель инженерно-технического образования, был из геологов переведен на оборонный завод – изготавливал артиллерийские снаряды. В 1941 году он сделал рационализаторское предложение, стоившее гитлеровцам, верно, не одну тысячу жизней. Рацпредложение состояло в уменьшении числа витков резьбы на оберегающем взрыватель снаряда колпачке с двадцати до трех (все равно 95% силовой нагрузки сосредотачивается на первых трех витках резьбы), что позволяло резко уменьшить время подготовки снаряда к боевому использованию. При этом скорострельность орудия увеличивалась и не снижалась даже при потерях в боевом расчете (что в артиллерии характерно для оборонительного боя).
С начала 1942 года отец на фронте (ему к тому времени уже исполнилось 34 года – кстати, родился в один день с генералом Власовым, 1 сентября). Боевой орден Красной Звезды (порядковый номер – 344776) получил в том же 1942 году, в ноябре. Орден по тем временам достаточно редкий, а ведь была Финская и другие внешне победоносные войны. Это позднее, в 1944–1945 годах ордена обесценили, раздавая их направо и налево по поводу всякого отхода немцев, а медаль «За боевые заслуги» фронтовики окрестили медалью «За бытовые услуги».
Орден отец, правда, получил не за самый свой главный, в его понимании, бой. Самым главным был бой оборонительный, в составе пехотного батальона, куда отец был переведен из артиллерии. Бой шел весь день, и к вечеру из штатных без малого тысячи человек в строю осталось четырнадцать. Поскольку остальные офицеры выбыли из строя, то командование батальоном перешло к беспартийному отцу, технику-лейтенанту. Несмотря на отчаянное (с арифметической точки зрения) положение, остатки батальона позиции не оставили и продолжали драться – и победили! Среди прочего еще и потому, что в сумерках на подмогу подошел один (!) танк. С того момента, собственно, все остававшиеся в строю, оглохшие и переутомленные, и вздохнули с облегчением – отстояли!..
Танк Т-34 в обороне, действительно, – сила колоссальная!
Будь в их распоряжении хотя бы один танк с утра, батальон таких потерь, возможно, не понес бы.
Но танка не было! Даже, возможно, и в резерве.
Были в жизни отца и другие бои, и, хотя подсчитано, что среднестатистический срок жизни пехотинца в окопах во времена Великой Отечественной не превышал трех дней, отец, несмотря на громадный по тем временам рост – 179 (выше остальных чуть не на полголовы), выжил, хотя и получил два касательных ранения и был контужен.
Вскоре в том же 1942 году при освобождении русской деревеньки во время тех самых знаменитых бессмысленных «обычных атак русских» был немецким снайпером ранен навылет разрывной пулей (запрещенной конвенциями). Спасибо какому-то немецкому бракоделу (может быть, пулю делал пленный?) – разрывная пуля «распустилась» в теле отца только на выходе, вырвав мягких тканей тела килограмма два. Но даже с таким непостижимым ранением отец, рухнув за деревянный сруб колодца, слыша топот подбегающего из-за угла избы бойца, во всю силу закричал: «Назад!!» – и спасенный боец искал себе путь вне сектора обстрела гитлеровского снайпера. Ту деревеньку, за которую отцу дали орден, у гитлеровцев отбили…
Вообще, пулевой канал ранения довольно необычен – спереди снизу вверх. Такое направление могло возникнуть только в ограниченном числе случаев. Например, если отец уже нависал над окопом снайпера и тот просто не успевал довести дуло винтовки выше, и, смотря в глаза смерти, дернул за спусковой крючок раньше времени. Отец, правда, не рассказывал, что он того снайпера кончил.
Другое объяснение то, что отец на бегу перепрыгивал забор или плетень (у отца первый разряд по лыжному спорту и первый разряд по альпинизму). Или откуда-то прыгал вниз, скажем, с чердака избы – ведь путь по стене избы вверх, а затем по чердаку вполне естествен для альпиниста и научного работника.
Год отец провел по госпиталям, пока нарастала и зарубцовывалась вырванная мякоть (кости, между которыми прошла пуля, чиркнув походя по мошонке – десятые доли миллиметра, и автор никогда бы не родился, – каким-то чудом оказались не задеты). Еще год на костылях, затем, даже в военной форме, – палочка, потом и ее оставил. Медкомиссия признала, что отец годен к нестроевой, и он стал преподавать в топографическом училище, а затем стал начальником училища – женского, потом полякам преподавал.
После войны – немедленно демобилизовался и вернулся к научной работе: кандидатская диссертация, затем – после смерти одного источавшего ненависть академика (уже забытого) – немедленное присуждение степени доктора наук.
Родители отца умерли в 1921 году во время знаменитого голода в Поволжье: они уморили себя добровольно, чтобы еда осталась детям. Все семеро их детей выжили – отец был старший. Он затем младших и кормил – с 14 лет работал грузчиком, а с 16 – курьером в ЧК – два нагана и прочий антураж. Происходило все это в городе Самаре.
С первой своей женой, еврейкой, отец развелся по причине ее неверности в период войны. От нее – сын Игорь и дочь Ирина. Игорь Александрович Меняйлов, вулканолог, погиб, как говорили в заглавных новостях всех телевизионных каналов по всему миру, «поглощенный раскаленной лавой» в Венесуэле, куда он на начавшееся извержение в числе группы ведущих вулканологов мира вылетел с международного конгресса.
Со второй женой, хотя и русской, но купеческой если не дочкой, то во всяком случае внучкой, отец развелся по той же причине – ее неверности.
Но прежде, когда отцу было уже 50, в 1957 году от нее родился сын Алексей – автор этой книги.
Умер отец в 78 лет, биологически преданный, в сущности, всеми, кроме некоторых своих учеников, которых он «вытягивал» на защиту диссертации, когда они входили в конфликт с мышлением академической иерархии.
Отец! Прости меня! В том числе и за непонимание.
А рассказы твои я запомнил – все. Запомнил – и сохраню.
В том числе и о 1941 годе. О событиях, о которых ты, вопреки официозу, в сущности рискуя, говорил мне, мальчишке: это был – драп.
Да и про 42-й год тоже говорил: драпали.
* * *
С каким чувством драпали верные Сталину комсомольцы, можно ощутить, естественно, только одним способом, – сосредотачиваясь на «характерных деталях». И понять, благодаря родовой памяти, можно, – если хоть один из предков это видел – и хотел понять.
Иных свидетелей быть не может, ведь невозможно составить картину происходившего в 1941 году по протоколам допросов тех немногих выживших профессиональных военных, которые для того, чтобы избежать передачи дела в трибунал, на допросах особистов обречены были «вспоминать», как они «отступали, отстаивая каждую пядь земли от превосходящих сил немцев, защищались до последней капли крови». Освобожденные в конце войны советские военнопленные еще до допросов особистов сочиняли себе легенды – они также на допросах были заинтересованы не рассказывать правду, но, напротив, спасать свою шкуру.
Остаются кроме свидетельств выживших неугодников еще рассказы тех, кто оказался в зоне оккупации, тех, мимо кого в 1941 году драпали политработники, а за ними коммунисты и комсомольцы.
«Характерная деталь» взята из истории уже упомянутого в главе «Комсомольцы-сталинцы» украинского села Великая Вулыга Тывровского района Винницкой области.
Много сел на Украине, очень много, но я, автор, был, наверное, только в десятке-двух. Почему-то меня притянуло неизвестное село Великая Вулыга – именно притянуло, потому что добраться до него было несколько сложнее, чем до многих прочих. Но я добирался, и работал там над рукописью (о русских еретиках XV века) дольше, чем в других селах. И даже когда увидел на памятнике павшим свою фамилию, целый список однофамильцев, не сразу понял, что притянуло меня, похоже, на родину прапрадеда.
Да, прапрадед был с Украины, но откуда, из какого села, города или даже области – на логическом уровне памяти родственники отца не сохранили.
Фамилия у автора редкая, и притом весьма, – тем многозначительнее встреча с однофамильцем, который на самом деле, скорее всего, дальний и не помнящий родства родственник.
За всю жизнь мне не удалось встретить ни одного однофамильца, хотя их по справочникам многих и многих городов я и искал.
А тут, в Великой Вулыге, на том самом памятнике в центре села в списке не вернувшихся с Великой Отечественной войны солдат и офицеров – я обнаружил пять или шесть имен; не то чтобы свою фамилию в точности, но самую близкую из известных мне форм – Мiняйло.
Отец, родом из-за Волги, из Самары, рассказывал, что один из его прадедов (прапрадедов?) по мужской линии, судя по фамилии, был украинцем. С украинской формы на русскую отец фамилию изменил собственноручно в 20-е годы, приписав в конце буковку «в». И это оправдано: украинская кровь с каждым новым поколением разбавлялась русской и, видимо, казацкой; у отца украинской крови было уже меньше восьмой части.
Из всего вышесказанного следует, что не позже середины XIX века, еще во времена крепостного права некий, видимо, украинец с Украины бежал в Россию, за Волгу, в места, где люди были свободны от крепостной («внешнической») зависимости.
Почему бежал? И при каких обстоятельствах?
Логической памяти об этом не сохранилось, но психологически достоверные обстоятельства, а главное, причины восстановить несложно.
Поведение жителей Великой Вулыги во время Великой Отечественной войны коренным образом отличалось от поведения отца.
Можно выразиться и так: поскольку предки отца по законам брачных предпочтений должны были воспроизводить, пусть расплывчато, отличительные черты характера прапрадеда по мужской линии, – то предок этот психологически с односельчанами не совмещался, был им противоположен.
Об одном великовулыжском комсомольце М., с ППШ драпанувшем от немецких диверсантов, будущем отце двух адвентистских пасторов уже было рассказано.
Великой Вулыге во время Второй мировой войны, как дружно говорит нынешнее поколение ее жителей, повезло: немцы, захватив территорию, прошли дальше, а оккупационные войска состояли из румын.
Румыны вели себя не в пример мягче, чем немцы: это немцы расстреливали, вешали и глумились над жителями изощренными способами по делу и без дела – преимущественно над русскими. Румыны же всего-навсего били. Но часто. И по взаимоисключающим друг друга поводам.
Согласно гитлеровскому четырехлетнему плану использования экономических ресурсов присоединенных территорий, бывшие жители Советского Союза должны были работать и – в отличие от жителей Европы, которым гитлеровцы за работу хоть как-то, но платили, – работать бесплатно.
В обязанность румынских оккупационных войск входило следить за правильным ведением работ. И жителей в точности так же, как во «внешнических» сталинских колхозах, сколачивали в сельскохозяйственные бригады и работать с утра и до ночи заставляли. Согласно приказу, отбирались все выращенные продукты.
Чем было питаться?
Оставалось одно – красть.
Если румыны в Великой Вулыге ловили человека, несущего что-нибудь украденное, то его останавливали и били плетьми – за то, что украл. Если человек не нес ничего, то его все равно останавливали и точно так же секли плетьми: что не несешь ничего, о семье не заботишься?
Психологически все понятно: подданного, исполнителя надо воспитывать. Только добровольный вор в потомках станет самозабвенным исполнителем сверхвождя.
Таким образом, житель Великой Вулыги, если не хотел деградировать до холуя и вора, – должен был стать партизаном. Но в партизаны из Великой Вулыги от такой жизни не ушел ни один – все жители всю оккупацию прилежно работали на сверхвождя, тем усиливая его стаю.
Особенно прилежно работали адвентисты – они вообще в селе считаются лучшими работниками.
В сущности, жители села все вели себя психологически идентично с М., тот разве что проявил себя зрелищней.
Можно привести и еще одну «характерную деталь» соприкосновения жителей Великой Вулыги с гитлеровцами.
Хотя линия фронта проходила через село дважды – когда кайфовавшие гитлеровцы шли к Москве и когда в несколько ином настроении откатывались назад, – ощутить войну стоящему в стороне от основных дорог селу удалось лишь однажды – в 1941-м. Тогда, в разгар лета, в село со стороны фронта влетела тридцатьчетверка – лучший танк Второй мировой войны. Но посреди села (как раз метрах в двадцати от места будущего памятника) остановилась – кончилось горючее. Из тридцатьчетверки выскочили четверо в танкистских шлемах и бросились бежать. Да-да, не пошли, а бросились бежать. А танк остался стоять. Целенький. Лучший танк Второй мировой войны.
В селе немцы появились только спустя сутки с лишним. Тридцатьчетверку – судя по всему, с полным боекомплектом – они куда-то отбуксировали и, естественно, использовали или в учебных частях, тем свои танки и их ограниченный моторесурс экономя для боевых действий, или использовали в боях против советских войск напрямую. Это исторический факт: немцы в 1941–1942 годах в массовом количестве использовали захваченные советские артиллерию и танки. (На одном только складе в Дубно немцы захватили 215 танков, а всего их было захвачено 6,5 тысяч. Русскими танками укомплектовывались целые дивизии – в одной только Норвегии таких дивизий было сформировано две. И это не считая сотен более мелких подразделений. Такие полностью укомплектованные русскими танками подразделения были в каждой немецкой танковой дивизии.)
В приведенном эпизоде с брошенным в центре села танком каждая деталь характерна:
– тридцатьчетверка летела в стороне от основных путей, на которых окруженные исполнители сдавались не то что целыми полками и дивизиями (6–7 тыс. человек), но даже и армиями;
– хотя гитлеровцам оставалось еще более суток пути, выскочившие танкисты-сталинцы не пошли, а побежали;
– жители не отметили никаких особенных внешних признаков у четверых танкистов: они не были ни кавказцами, ни евреями, ни азиатами – обычные славянские лица. Не были они и идейными противниками Сталина – ни так называемыми националистами, меньшевиками, анархистами, монархистами или еще кем-нибудь – трудно представить, чтобы в одном танке собрались, ускользнувшие от ока доносчиков-политотдельцев, сразу четверо анархистов;
– буквально в ста метрах от места, где остановился танк, расположена Великовулыжская машинно-тракторная станция (МТС), где было используемое в танках дизтопливо – на дозаправку понадобилось бы намного меньше часа; если бы танкисты заправились, они бы смогли уехать дальше, чем убежать;
– танк, тем более лучший в период Второй мировой войны, мог один (при экипаже из неугодников) задержать наступление врага на этом направлении на сутки и более, нанести большой урон наступающим (бывали случаи, когда один советский танк даже во встречном бою подбивал до десяти вражеских танков, и это не считая уничтоженной пехоты и орудий), – но экипаж был составлен из явных «комсомольцев»;
– в снаряжение танка обязательно входили толовые шашки и бикфордов шнур; учитывая, что боекомплект машины был явно не израсходован, танк можно было безопасно для себя взорвать вместе со снарядами, чтобы он уже не смог служить гитлеровской стае; на организацию подрыва (прикрепление к шашке бикфордова шнура и поджиг этого шнура) требовались секунды, – но и это лучшими из лучших (в танковые войска брали далеко не всех, но понравившихся тем, кто набирал) не было сделано.
Вот где был тот танк, из-за отсутствия которого в оборонительном бою почти полностью погиб батальон моего беспартийного в его 34 года отца!
Таким образом, получается, что отца – во многих проявлениях неугодника, действительно стоявшего насмерть в труднейший период войны, когда на направлениях ударов немцев многие драпали, – в сущности, предали Гитлеру соседи!
И это предательство было не случайным, лучше сказать – наследственным.
Есть серьезные основания полагать, что мой прапрадед был общиной отдан в рекруты, получил по окончании службы свободу от крепостной зависимости и с Украины бежал.
Иными словами, расслоение, происшедшее в XIX веке по психологическому принципу, в XX веке оформилось в прямое военное противостояние.
Война – лишь одна из форм Великой Борьбы психологических сущностей, продолжающейся на протяжении всей истории человечества!
Как прапрадед, вряд ли знакомый с географией, узнал, куда идти?
Да и добровольно идут, как правило, только к своим.
Если он был рекрутским солдатом и притом неугодником, то все становится на свои места.
Сходится все: после того, как его выдавила родня, он оказался наконец среди своих, – разве не нормально и после завершения службы остаться с теми, с кем ему нравится, – в России?
На помощь психологическим соображениям в пользу прапрадеда-рекрута приходит подтверждение ассоциативно-эстетического порядка.
Что отцу нравилось?
Мой отец даже в период принудительного атеизма дарвинщиной не страдал – признак нестайности, таких из общины – долой! К православию отец (он мальчиком пел в церковном хоре, и у него была возможность насмотреться на подноготную правду жизни в храмах) симпатий тоже не испытывал – о неправославности рекрутов в следующей части книги. Таким образом, отец – явный наследник прапрадеда-украинца, и неправославность его естественна.
То, что отец пел мне базарные частушки времен гражданской, – естественно и это: оставшись сиротой, он зарабатывал этим на базарах. Он пел мне также из репертуара синеблузников, что тоже естественно: он участвовал в самодеятельном театрально-художественном течении «Синяя блуза», которое к середине 30-х годов было полностью разгромлено. Отец рассказывал о войне – он в ней участвовал, ее видел и не хотел, чтобы я путался во внушаемом идеологами вранье, – и пел мне фронтовые песни. Но почему он мне рассказывал народные (порой неприличные) присказки времен войны 1812 года?! А это как его лично затронуло?
Однако если наш с ним предок был рекрутом – все сходится: и интерес к событиям 1812 года, и то, что рекрутский фольклор кажется красивым, и то, что отец с успехом вел оборонительный бой, – и не только во времена Великой Отечественной…
Один из дедов был с кунктатором Кутузовым! Уж не украинский ли?
Боже, неужели мне выпала такая наивысшая из возможных привилегий – быть не только праправнуком рекрута, но и внуком пожертвовавшего своей жизнью ради спасения детей деда, и сыном отчетливого неугодника, победившего в Великую Отечественную?
А что же мои отношения с вулыжцами?
Что говорить – понятно…
Но была одна-единственная жительница села, которая по-настоящему христиански-доброжелательно ко мне отнеслась. Но родилась она и жила до замужества совсем в другом селе.
Так что, прапрадед, – я твой праправнук.
А отца – сын.
И хочу знать о Великой Отечественной правду.
И о России тоже.
Глава тридцать пятаяЧТО ПОД УГРОЗОЙ РАССТРЕЛА ЗАСТАВЛЯЛИ СКРЫВАТЬ О 28 ГЕРОЯХ-ПАНФИЛОВЦАХ?
Выдуманная сталинцами и держащаяся около полусотни лет легенда по поводу совершенного в районе разъезда Дубосеково подвига следующая.
16 ноября 1941 года один из взводов 316-й стрелковой дивизии генерал-майора И. В. Панфилова героически сражался на подступах к Москве. Это был обыкновенный стрелковый взвод, у них был даже политрук В. Г. Клочков, который якобы сказал:
«Велика Россия, а отступать некуда: позади – Москва!»
Эти семь слов оказались столь зажигательны, что атаковавшие взвод немецкие танки запылали. Взвод даже без авиационной и артиллерийской поддержки, имея на вооружении всего два противотанковых ружья, гранаты и бутылки с горючей смесью, подбил и поджег – невероятно! – 18 танков противника. На поле боя, усеянном трупами немцев, было кровавое месиво.
Все 28 – герои, и все погибли, выполняя приказ Жукова и Сталина – и вообще всех начальников. Ура!
Мораль: вот на что способен обыкновенный советский человек, если послушно выполняет приказы начальства (Сталина, Панфилова, политрука и т. п.). Все могут и все должны поступать так же.
Все обстоятельства подвига, разумеется, перевраны до неузнаваемости. Причем, вранье затронуло не только безобидные уровни, но и уровни, серьезно деструктурирующие сознание. Главное, были преступно затемнены величие и смысл событий 1941 года.
Относительно безобидные уровни вранья отразились в спорах нынешних историков о числе героев: по одним данным, на стыке дивизии Панфилова и группы Доватора оборонялось больше сотни бойцов, а по другим – 29.
Двадцать девятого старательно замалчивали: он при приближении немцев поднял руки и бросился сдаваться. Не добежал. Кто-то из наших не промахнулся.
Фамилия этого 29-го неизвестна, так что почти наверняка, что она на памятнике в списке Героев – Золотыми Звездами были награждены 28 человек.
Отчасти безобидно вранье и о поголовной гибели взвода (как же, в таком случае, до нас дошли легендарные слова политрука?). На самом деле, как минимум четверо ранеными или контужеными попали в плен, а один из этих четверых даже служил немцам помощником старосты в поселке Перекоп родной Харьковской области на Украине. Кстати, этот угодник не кто-нибудь, а командовавший героическим взводом сержант Добробабин.
Еще как минимум двое попали в окружение. Кстати, первым из окружения вышел Даниил Алексеевич Кожубергенов, и произошло это лишь в мае 42-го. Хочется верить, что эти полгода на оккупированной территории он не сидел сложа руки. Естественно, под угрозой расстрела его заставили отказаться от своего участия в том бою, в котором «все герои, и все погибли, выполняя приказ командования». «Естественно» – потому как получалось, что Даниил сражался без участия «командования» не только в тылу у немцев, но и у разъезда Дубосеково.
Остался ли еще кто кроме упомянутых двоих в тылу немцев воевать с захватчиками «без дураков», то есть партизанить, – официальные историки в доступной литературе не сообщают.
Вообще всем уцелевшим Героям до самой их смерти органы затыкали рты, требуя, чтобы они отказались от воспоминаний об участии в этом бою. Иерархо-сталинцам нравилось, чтобы трупами оказались все, кто способен оборонять Родину. Кроме того, не вымарывать же предателей из списков Героев Советского Союза? Не разоблачать же во вранье политуправленцев? Не снижать же авторитет покойного генерала Панфилова, которому нравилось любоваться в зеркале своей физиономией с усиками «под Гитлера»? Не признавать же, что победа на самом деле принадлежит только части взвода – остальные лишь балласт?
Да, наиболее зловредна именно эта ложь – что столь результативно дрался якобы обыкновенный среднестатистический, случайно набранный взвод.
Очевидность этой лжи бросается в глаза хотя бы потому, что у этого взвода не было даже номера. А его не было по той простой причине, что сколочен он был наспех из остатков нескольких даже не взводов, даже не рот и даже не батальонов, – а полков! Даже офицера не успели прислать, потому и командовал старший по званию – сержант. Но хотя эти 29 – и «сборная солянка», однако среди них было резко повышено содержание тех немногих, которые остались в строю после боев на сталинско-гитлеровский манер. С одной стороны, во взводе собрались вместе те, кто в бою не сдавался, но с другой – те, кто не остался партизанить. Иными словами – преимущественно не яркие. Ни в каком смысле. Но и не средний уровень.
«28 панфиловцев» даже не были панфиловцами – дивизия Панфилова в боях до сих пор не участвовала, задача перед ней была поставлена атаковать во фланг наступающих немцев; другое дело, что немцы упредили и начали наступление первыми. Взвод из чужаков был придан сформированной в Казахстане[18]18
По некоторым источникам – в Киргизии.
[Закрыть] 316-й дивизии всего лишь накануне боя – отсюда и сержант-предатель из Харьковской области, и отсутствие у взвода номера. Поскольку взвод был «чужой», то естественно и расположение его на самом опасном месте – на стыке крупных частей, вне дивизии Панфилова. «Панфиловцы» не были панфиловцами. Зато нас полстолетия с многомиллионными затратами на идеологов учили, что вот, сформированная в Казахстане (Киргизии) дивизия Панфилова сплошь состоит из героев. Какой героический народ в составе семьи советских народов!..
Сколько среди 29 было «комсомольцев»-«внешников», «внутренников» и неугодников?
Достаточно ярких «внешников» было как минимум двое – тот, который бросился сдаваться, и сержант, командир взвода, будущий помощник старосты.
А сколько было неугодников? Неизвестно. Но ясно одно: несмотря на то, что неугодники предпочитали побеждать в тылу у немцев, их концентрация среди 29 была резко повышена по сравнению со средней по Красной Армии – ведь в 41-м не драпали в тыл и не бежали сдаваться в плен прежде всего именно они. (И, с другой стороны, резкое отличие поведения «28 панфиловцев» лишний раз подтверждает, что выживали в боях люди именно нестадного поведения.)
Возможно, неугодников во взводе было аж трое. Или даже четверо. Может, больше.
Что значит хотя бы один нестадный боец во взводе? Вспоминается эпизод, случившийся при обороне Одессы. Один то ли краснофлотец, то ли красноармеец по собственному почину с ручным пулеметом прополз по кукурузному полю в расположение румынской части. Дело даже не в том, что он из своего ручного пулемета положил много оккупантов, а в том, что среди румын началась паника. Взвод смельчака успел на панику среагировать и окопы, освободившиеся от разбежавшихся румын, занял. В донесении же все это выглядело как удачная атака всего взвода, грамотно руководимого командиром и политруком. Командира и политрука – к наградам. Их начальство – тоже. Наградили ли защитника Родины?
Но сколько бы неугодников ни было среди 28 «панфиловцев», ясно одно, что победили они именно благодаря самим себе. А не благодаря, как внушалось десятилетиями, чуткому руководству героического Панфилова с усиками под фюрера.
И дело не в политруке (скорее всего, довоенного образца), который, кстати сказать, прибыл во взвод, когда из подбитых в тот день 18 танков горели уже 14. То есть после появления политрука средняя эффективность боя каждого из оставшихся к тому времени 15 бойцов резко упала, и фронт в этом месте был прорван.
И не в командире-предателе с Украины.
Судьба этого помощника старосты – с точки зрения теории стаи тоже строго закономерна. Он нравился всем «внешникам». Сначала предвоенному красноармейскому комсоставу – ими предатель был выделен, и ему было присвоено звание сержанта. Он понравился и гитлеровцам, которые не отправили его в подземные заводы, но назначили на хлебную должность помощника старосты. Когда на втором этапе войны в 44-м предатель вновь оказался в Красной Армии, то он, естественно, показался своим и новому начальству и был этим начальством за умение нравиться многократно награжден орденами и медалями.
После войны, когда он начал требовать Звезду Героя за бой под Дубосеково, то уже через 4 дня был арестован. Выяснилось его прошлое, и он получил срок за пособничество врагу – 15 лет.
До конца существования Советского Союза реабилитирован, несмотря на его требования, не был. В суверенной России – тоже. Зато в самостийной Украине признан хорошим человеком, своим – официально. Тем самым русофобское украинское чиновничество себя разоблачило: что они такие же, как и Добробабин, – предатели.
Итак, дело не в генерале, не в политруке, не в командире. Но в тех нескольких из числа неугодников, которые в 41-м, собственно, и победили всепланетную «внешническую» стаю Гитлера. И которые совершенно закономерно официозом всех мастей не замечены и оболганы.
