Текст книги "Теория стаи: Психоанализ Великой Борьбы (Катарсис-2)"

Автор книги: Алексей Меняйлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 47 страниц)

Таким образом, противостояние Ганнибала, великого вождя, и Рима, великого города, есть некая единая, не меняющаяся во времени константа, наполненная эмоциональным напряжением. Время от времени она, посредством пробуждающейся родовой памяти, со всей силой, присущей неврозу отрицания действительности, воплощается одержимостью конкретных людей, которые и становятся вождями, что, в частности, проявляется в желании захватить любой ценой великий город, который, однако, почему-то не захватывают. Опытный Ганнибал странно медлил после победы под Каннами, в чем угадывается страх перед великим городом, и так его и не захватил никогда, победа Наполеона над улетучившейся на его глазах Москвой тоже весьма условна.

Но как бы то ни было:

– и у Ганнибала, и у Наполеона равно просматривался «невроз великого города»;

– и Ганнибал, и Наполеон утратили свое несущее им победы психоэнергетическое первенство и лишились власти примерно в одном и том же возрасте – в 45 лет;

– прежде этого возраста и Ганнибал, и Наполеон побывали вблизи великого города, что расценивали как пик своей карьеры («Я должен был умереть в Москве! Тогда я имел бы высочайшую репутацию, какая только возможна». – Наполеон на о. Св. Елены);

– и Наполеон, и Ганнибал закончили свою жизнь от яда;

– и Ганнибал, и Наполеон чаще всего воевали руками и кровью людей чуждых им национальностей, что отличает их от великого множества других полководцев.

Было и множество других странных повторений судеб, интересующиеся могут найти их, сличая подробные биографии этих исторических фигур. К сожалению, о частной жизни Ганнибала осталось в истории немного – только самое ключевое (с точки зрения психоаналитика).

* * *

Итак, Наполеон был как бы новым воплощением Ганнибала, видимо, с достаточно молодого возраста. Если такое отождествление было движимо со всей неодолимой и испепеляющей силой невроза, то от Наполеона в России следовало ожидать странных поступков; очень, очень странных.

Например, Наполеон должен был страстно жаждать захвата «Рима» и перед единственной в своей жизни возможностью должен был дать величайшее в жизни «римлян» генеральное сражение – Каннское.

Если открыть любую энциклопедию (даже не военную), то выясняется, что Ганнибал вошел в историю среди прочего и тем, что во время битвы при Каннах впервые в истории войн и военного искусства применил маневр, в результате которого римляне были разгромлены не просто наголову, но их потери составили 10:1!!

Маневр был прост: ганнибаловцы начали фронтальное сражение, раззадорив римлян тем, что наскочивший ганнибаловский легкий передовой отряд подставился под истребление, остатки его начали отступление, римляне бросились в погоню и когда они оказались за линией засад, по ним разом ударили и по левому флангу, и по правому.

Именно эта одновременность и была новаторством (или особенностью – если история просто не сохранила предыдущую реализацию этого невроза).

Вообще говоря, удар сразу по двум флангам, действительно, есть некоторая оригинальность, поскольку в двух ударах практической (военной) надобности нет. Назначение всех и всяких засадных отрядов в генеральных сражениях заключается в том, чтобы одним только своим внезапным появлением тем более в таком месте, где военачальник противника вообще ничего встретить не рассчитывал, вызвать страх. У страха, как говорится, глаза велики, неизвестное пугает многократно сильнее известного, поэтому подвергшийся нападению из засады военачальник начинает представлять невесть что. А от громадного, до неба, «невесть чего» надо бежа-а-ать! И подчиненные субвождю воины без вербального приказа во все века послушно оставляли строй и бежали. Если военачальник успевал быстро справиться с галлюцинацией, то войско его, покачнувшись, оставалось на месте и, перестроившись, вступало в бой с очередным отрядом противника. Однако, «девочка» Ганнибал был гипнотизером такого масштаба, что обыкновенный субвождь типа сына мясника Варрона справиться с возникшей галлюцинацией не успевал и, повинуясь пришедшей, казалось бы, ниоткуда страсти, под видом бегства ради спасения жизни подставлял врагу для смертельного удара незащищенную спину…

Наблюдаемый при битвах феномен паники и повального бегства при неожиданном появлении даже ничтожного по силам засадного отряда противника можно объяснить как с использованием иных терминов, так и на примерах иных эпох. Известно, что современные солдаты, часто классически безалаберные, после первой же крови своих товарищей (бомбежка) и, вследствие новизны происходящего, – испуга, тут же становятся послушными воле своего командира (дисциплинированными). Если бы все это происходило в окопах в виду врага, то послушание можно было бы объяснить дарвиновской целесообразностью – ради выживания под руководством обученного в военном училище командира. Однако в точности та же картина спонтанного построения строгой иерархии наблюдается и в глубоком тылу – при бомбежках. На передовой, когда пространственно близки вожди противника (а уж тем более, если приблизился великий полководец), той же силы бомбежка может вызвать повальное бегство, как о том и мечтают нападающие.

Нет ничего более непрактичного, чем паническое бегство из окопов! Если солдат сидит в окопе, где он защищен от пуль и осколков слоем земли со всех сторон и тремя накатами блиндажа сверху – у него есть существеннейшая возможность пережить не только этот день, но и многие последующие. Если же он из окопов выберется и побежит – то его почти неминуемо ждет смерть.

Скажем, линию Маннергейма в Финляндии советские войска штурмовали в 1940 году три месяца, а в 44-м то же расстояние, и даже существенно более укрепленное, прошли всего за 10 дней. Укрепления к 1944 году стали для штурмующих и вовсе бесперспективны: толщина стальных бронеколпаков была такова, что их не могли пробить даже несколько попаданий снарядов артиллерии большой мощности. Но после одной из артподготовок советские солдаты, не встречая никакого сопротивления, пошли на стальные ДОТы в полный рост. И удивились: все пространство за ДОТами было усеяно телами мертвых финнов. Оказалось, что психика финнов, в 1940 году подпитываемая энергетикой их союзника Гитлера (американцы им тоже помогали), в 44-м не выдержала, они повыскакивали из безопасных для себя многоэтажных подземных укреплений и бросились бежать. И в этот момент получилось так, что советская артиллерия перенесла огонь на большую глубину…

Очень поучительно для освобождения от пут идиотической теории о суверенности воли исполнителей и для постижения теории стаи просмотреть кадры кинохроники Великой Отечественной войны, во всяком случае те из них, на которых запечатлено бегство «комсомольцев»*-сталинцев из окопов. Особенность сохраненного кинопленкой эпизода в том, что позади передовой линии окопов – на 500 метров – отрывались окопы так называемых заградительных отрядов, цель которых была заграждать путь вовсе не врагу, а расстреливать бегущих комсомольцев. Побег комсомольца-исполнителя в такой ситуации становится втройне непрактичным: выбравшись из окопа, он попадал не только под пули гитлеровцев, но и под пулеметные очереди – в упор – заградительных отрядов. Возможности выжить практически не оставалось, – они и гибли. А вот негипнабельные солдаты от окопа к окопу прошли до самого Берлина.

Но тем не менее кадры кинохроники свидетельствуют: комсомолец вопреки интересам выживания в массе своей выскакивал из окопов и бежал на захлебывающиеся очередями пулеметы «Максим». Полезнейшие кадры для освобождения от пут «суверенитизма»: и если кому не хватит одного просмотра, пусть смотрит второй, третий раз… сотый – и так до тех пор, пока не зародится мысль…

Таким образом, для того чтобы обороняющийся стал послушным воле нападающего, его надо напугать. В этом случае он, утративший критическое мышление, начинает искать успокаивающее забытье в волнах некрополя «авторитетного» вождя. А поскольку сверхвождь нередко на стороне противника, то трус может быть принят в войско врага, а может и не быть. Вспомните грандиозные лагеря военнопленных 41-го года, штабеля умерших от голода военных и штатских. (И наоборот: отсутствие критического мышления есть состояние трусости; исполнитель, вообще говоря, трус, даже когда ордой идет против одного. Именно так описывают у нас поведение азиатов, которые нападают толпой на одного, но встретив малейший отпор – бегут. Но это качество не исключительно азиатское, – все толпы таковы, да и публика в сущности та же.)

В точности по тому же механизму подчинения воле сверхвождя гибли и римляне под Каннами. На 10 убитых обученных римлян приходился только 1 (!) убитый ганнибаловец. Никакими изъянами военной выучки такого соотношения погибших не объяснить (в 1812 году русские рекрутские солдаты [неугодники], только что призванные, не успевшие освоить навыки владения оружием, выдерживали по сорок атак наполеоновцев – в дивизии Неверовского). Как объяснить, почему в первый период войны между Гитлером и Сталиным плохо вооруженным 3,2 миллионам гитлеровцев сдались более 3,8 миллиона советских военнослужащих? Находящихся в обороне, лучше обученных и лучше вооруженных!! Если среднее соотношение погибших в Великой Отечественной – на одного убитого гитлеровца шесть советских солдат, – то каково это соотношение было в 41-м?!

Таким образом, для того, чтобы появились милые сердцу великих некрофилов горы расчлененных трупов, достаточно создать непонятную, непредусмотренную, а потому деструктурирующую защитное критическое мышление ситуацию. Для этого достаточно одной пугающей неизвестностью черной точки на горизонте, одной засады, – но не двух. При одной засаде есть куда бежать, а при двух создается ощущение окружения, – а противник лучше напуганный, чем затравленный, приготовившийся продать напоследок свою жизнь подороже.

Словом, две засады, с точки зрения психологии, – это деградация, шаг назад в военном искусстве. Невроз.

Визитная карточка прошлого своих предков. И Ганнибал ее предъявил.

И вот спустя два тысячелетия наполеоноганнибал встал под великим городом, рядом с деревней, называемой Бородино (расстояние в 120 километров отсюда до Москвы, хотя и ничтожное по российским масштабам, почти равно расстоянию между Каннами и Римом).

И вот здесь Наполеон совершает «странный» тактический поступок: вместо предложенного сразу несколькими наполеоновскими маршалами очевидного маневра, который должен был привести к разгрому русских – а об этом очевидном варианте пишут не только французские историки и исследователи, но и русские – он совершает такой маневр, который привел к тому, что Бородинское сражение превратилось просто в грандиозную бойню с приблизительно равными потерями (Наполеон потерял 40 тыс., а русские – 50 тыс.).

Гибельным, по всеобщему мнению, для России маневром был план, предложенный начальником кавалерии маршалом Даву, одним из немногих относительно самостоятельных маршалов Наполеона. Даву предлагал под Бородиным бой за смоленскую дорогу лишь имитировать. В это время он, Даву, с 35 тыс. своих людей и 5 тыс. поляков (и евреев) по старой Смоленской дороге ночью обойдет русских с тыла, и, как всегда в таких случаях бывало по всей Европе, посеяв панику, обратит в бегство русских и их перережет. Такой разгром обошелся бы наполеоновцам практически без потерь. Даву брался к 7 часам утра завершить этот выигрышный (для французов) маневр.

Однако Наполеон этого очевидного плана не принял – почему-то.

Какими только глупостями не объясняли столь странный поступок Наполеона. Дошли до того, что веруют в jaloisie de metier (профессиональная ревность. – Фр.) непобедимого доселе императора к обреченному на забвение подчиненному!

Наполеон, действительно, принял странное и невыгодное решение – удар по обоим флангам, как под Каннами, – но странно вести себя он начал задолго до него.

Во-первых, он не спал ночь. Кроме того, у него была лихорадка, вызванная или усугубленная простудой. А еще у него резко обострились трудности с мочеиспусканием. Наконец, с ним произошло то, что пишущие о Наполеоне психиатры называют припадком эпилепсии. Во время этих припадков у колосса отключалось логическое мышление, вплоть до потери памяти. Иными словами, в таком состоянии решение принимается исключительно по механизму невроза.

Неврозы значимы всегда, но одни значимы более, чем другие. Включение простое – значимые внешние обстоятельства, такие, как войско впереди и близость великого города. Если самыми значимыми для индивида неврозами были юнговские неврозы, то есть неврозы родовой памяти, а его предок был при Каннах среди ганнибаловцев или римлян, то он может «провалиться» в Канны. И их воспроизвести. (Вариант – общий предок.)

У победы при Каннах была визитная карточка, которую при Бородине и предъявил больной Наполеон!

Русские рекрутские солдаты, однако ж, не быдло всеобщей воинской повинности (русские полками стали бегать только с 1904 года, после введения всеобщей воинской повинности) – и Бородино Каннами не стало.

Разгромить русских фланговыми ударами не получилось. Какие-то неправильные оказались эти рекруты.

Русские неугодники, защищаемые от Александра I, чичаговых и ростопчиных кунктатором Кутузовым, довершив совершенную еще до Бородина психологическую победу над сверхвождем, прошли через Москву якобы на рязанскую дорогу, потом обманным движением ушли на калужскую – причем настолько скрытно, что наполеоновская разведка потеряла их из виду, что не могло не спровоцировать у параноика Наполеона дополнительных приступов ужаса.

Великий город был перед Наполеоном. Он был оставлен с ним наедине. Бери, казалось бы, и владей.

Но не расчетами выгоды движимы люди и события.

Желанная столица, по самоназванию Третий Рим, явившаяся в сиянии – виданное ли дело! – золотых куполов, уже через несколько часов подожженная с десяти концов, начала растворяться в огне грандиознейшего пожара, раздуваемого невиданной в этих местах бурей… В сущности, и Наполеоном, как в свое время Ганнибалом, великий город взят не был… Как увидим в дальнейшем, во многом из-за их настоящих желаний.

После битвы под Каннами-Бородино (вне зависимости от того, что Бородино Каннами не стало), Наполеон просто не мог взять город, в который не захотел войти Ганнибал.

Потому он столько часов и стоял на Поклонной горе, без всякого разумного объяснения не двигаясь с места.

Он пошел, когда Москва стала возноситься – то есть, на пустое место.

«Москву сжег я», – сказал Наполеон на скалистом острове Святой Елены. И это было правдой.

* * *

В мире толп культивируется сплошное наоборот. Это отключает остатки унаследованного критического мышления элементов стаи – тем ее сплачивая. Именно за такие наоборот вожди и содержат так называемых ученых (идеологов*).

Софья Андреевна представляется всем идеальной женщиной, а Лев Николаевич – сумасшедшим.

Ромео и Джульетта становятся всемирным символом возвышенной любви между мужчиной и женщиной; а описавший их классические некрофилические взаимоотношения педераст Шекспир становится, соответственно, – главным экспертом по межполовым взаимоотношениям.

Импотент Гитлер становится для миллионов женщин цивилизованной Европы образцом настоящего мужчины.

А невротик Наполеон, который, похоже, как суверенная личность вообще никогда не жил, а со школьной скамьи лишь ненавидел действительность, ставший Ганнибалом и им и умерший, почитается разве что не во всем мире (кроме неугодников России) образцом человека, разорвавшего ограничения этого мира, возвысившийся беспредельно и реализовавшийся как свободная личность!

И вел веровавшую в него толпу исполнителей к их якобы мечте – к свободе!

Ехидство истории пределов не знает.

Глава четырнадцатая
«МОСКВУ СЖЕГ Я!»

Москву сжег я!

Наполеон – 14-летней Бэтси Бэлкомб на о. Св. Елены

Но еще должно было пройти много времени, пока историография признала, что ее предназначение – в неукоснительной правдивости.

Зигмунд Фрейд

Единственный в своем роде взгляд на него (Наполеона. – А. М.) как на «самонадеянное ничтожество» – взгляд Льва Толстого – воспринимается сегодня как нонсенс, зубоскальство одного гения по адресу другого, хотя именно этому нонсенсу следовали большей частью советские (русские. – А. М.) историки и писатели.

Троицкий Н. А.. Александр I и Наполеон. (М: Высшая школа, 1994)

Зимний лагерь карфагенян был целиком выстроен из дерева… <Римлянами> подожжены были ближайшие строения, сначала во многих местах вспыхнули отдельные огни, затем они слились в один огненный поток, поглотивший все.

Тит Ливий, XXX, 3:8 и 6:5

О причинах начала в Москве пожаров 1812 года, в результате которых от великого города, подожженного с разных концов, мало что осталось, бытует лишь три версии: две принадлежат историкам и одна – Льву Толстому.

Одна версия, навязанная нам всем еще со школьной скамьи, – та, что Москву подожгли французы своими руками, вопреки воле Наполеона —якобы для того, чтобы привести русских в трепет, – настолько никому не доставляет ни малейшего эстетического удовольствия, что, естественно, упоминается скорее как курьез в истории мысли. При этом старательно закрывают глаза на тот факт, что Москва запылала с разных концов, когда французы только начали втягиваться в город.

Казалось бы, Великой армии логически нецелесообразно жечь собственные зимние квартиры, тем более что они разве что не ломились от золота, серебра, произведений искусства, мехов и съестного – то есть, того, что было якобы целью похода в Россию. Но с другой стороны, в событиях человеческой истории первичен не расчет, а отклонения психики, поэтому наполеоновцы, привыкшие тащиться от разрушения как такового, могли уничтожить город ради самого уничтожения. В конце-концов, наполеоновцы немецкой крови в сохранившихся после пожара дворцах гадили в тех же комнатах, где и спали; в поисках драгоценностей не стеснялись разрывать могилы; поджечь что-нибудь по сравнению с этим – просто пустяк.

Вторая версия, поддерживаемая преимущественно нерусскими историками, находящимися на содержании правительств своих стран, – что Москву сожгли сами русские. Французы, немцы и прочие народы, чьи порождения составляли Великую армию, в таком объяснении событий видят подтверждение веры в природную жестокость русских, защищаясь от которой, французские захватчики и вынуждены были не только в Россию вторгнуться, но и творить на ее территории все те зверства, которые и были совершены. В концепции поджога Москвы самими русскими трудно не распознать дух гитлеровско-геббельсовской концепции Второй мировой войны – в бескрайние просторы России надо идти грабить и убивать, единственно защищаясь от особенной жестокости этих самых русских. Гады, одним словом, эти русские, гады и есть, самые главные на планете мерзавцы, даже собственную столицу спалить – вместе с неимоверными в ней богатствами! – им нипочем. И при этом своих раненых защитников в количестве 22,5 тысяч тоже!..

Поджог Москвы русскими патриотами – во главе с героем войны Ростопчиным – доказывают также тем, что, хотя золото и серебро на монетном дворе московские власти оставили, оставили даже 156 пушек и 75 тысяч ружей, которые все почему-то достались французам в целости и сохранности, а вот весь пожарный инструмент вывезли.

Эту концепцию поддерживают, стыдно сказать, и часть историков, видимо, в выгодных ситуациях причисляющие себя к русским – порой и фамилии у них тоже вполне русские. По их мнению, сожжение Москвы есть свидетельство величия русской души, дескать, святое чувство мщения и любви к собственной земле настолько возвысило души русских чудо-богатырей, что они оставили все меркантильные соображения и, обливаясь слезами от жалости к прекрасному, с десяти концов подпалили по большей части построенную из дерева столицу. О двадцати двух с половиной тысячах сгоревших при этом русских раненых солдат (лежали разве что не в каждом доме, и поджигатели не могли об этом не знать), разумеется, каким-то образом чудо-богатыри забыли.

Третья и последняя из ныне вспоминаемых версий, принадлежащая Льву Толстому, известному в своей семье и среди власть предержащих сумасшедшему, – статистически-вероятностная. Действительно, всегда есть рассчитываемая математически вероятность того, что скопившаяся в любой печной трубе сажа вспыхнет именно сегодня, а не вчера, и тем, по невниманию хозяев, вызовет в доме пожар. При этом, разумеется, не имеет ровно никакого значения, кто положил в печь дрова – русский, немец, француз или китаец. Просто – вероятность. По Толстому, Москва «не могла не сгореть». Русские, существенно более добродушные, чем европейцы, в рамках этой концепции переставали быть патологическими разрушителями…

Автор очень уважает теорию вероятности, в особенности с тех времен, когда в одном из академических институтов занимался вопросами химической физики с применением математического аппарата вероятностных процессов; уважает настолько, что сам иной раз при разрешении бытовых вопросов вспоминает о своих познаниях, – поэтому опровергнуть Льва Николаевича, казалось бы, просто не имеет никакого математического права. Однако, гипотеза Льва Николаевича, которая вполне достоверно объяснила бы сожжение Москвы от пожара, начавшегося в одном месте, никак не может объяснить, почему пожар начался в десятке мест и притом сразу, в тот день, а точнее час, когда в ней появился Наполеон.

К достоинствам образа мышления Льва Николаевича можно отнести то, что он смог вырваться из-под нажима концепции «русские как устроители империи зла», удовлетворяющей иерархически мыслящих функционеров любой национальности. Лев Николаевич, интуитивно чувствуя психологическую недостоверность концепции «русской империи зла», попытался переобъяснить «странности» в поведении Наполеона в России: странную его бездеятельность в Москве, его депрессию и странные вокруг него в этот период события. Одно это проявление неугодничества уже есть серьезнейший шаг к Истине.

Лев Николаевич и чувствовал, и понимал, что за событиями в Москве, в России, в мире и вообще во вселенной стоит нечто мощное, превосходящее человеческое разумение; происходит некое противостояние всепобеждающему началу, и происходящее в каждой точке пространства определяется именно этим противостоянием, а отнюдь не отсутствием в Москве «заливных труб» – пожарного инструмента.

Кстати, и этот аргумент «заливных труб» тех, кому нравится думать, что суть русского народа – вандализм, легко опровергается. Пожарное депо, очевидно, единственная военизированная служба в городе, в которой количество лошадей превышало необходимое их число для того, чтобы за один раз погрузить в штатные повозки весь числящийся под ответственностью брандмейстера инвентарь. Иными словами, у начальника над пожарными доставало лошадей не только вывезти (на всякий случай) казенное имущество, ему вверенное, но и личное тоже, а также имущество своих подчиненных. Подобных возможностей ни у монетного двора, ни у арсенала нет не только в наше время – не было и тогда – их имущество вывозили только сторонним, специально нанятым транспортом. Не удивительно, что в неразберихе бегства из Москвы начальникам золото и серебро не было на чем вывезти – даже для себя лично!

Из всех трех вышеприведенных гипотез (учитывая дух планеты, на которой Льва Николаевича причисляют к сумасшедшим, а жену его Софью Андреевну считают за идеал жены), естественно, не может не воцариться предположение о поджоге полной ранеными Москвы некими якобы русскими духовно-нравственными чудо-богатырями.

Да-да, во-первых, русскими, во-вторых, из них лучшими из лучших.

Однако, при ознакомлении с источниками (мемуарами) о пожаре Москвы невозможно не споткнуться о некоторые странности систематического характера – противоречащие гипотезе о нравственно озверевших русских. Прежде всего, никто при вступлении Наполеона не заметил русских чудо-богатырей. Обыкновенные русские (остались, например в Воспитательном доме, с маленькими детьми, старших пешком из города вывели) повально были заняты тушением пожаров, с чем им справиться не удалось, поскольку в тот день разыгралась такая буря, какой старожилы не помнили – и все это без капли дождя. Напротив, все те несколько поджигателей, которых захватили с поличным, находились в последней степени опьянения. (Кстати, в войска Гитлера из десятков тысяч английских военнопленных перешли только человек тридцать – все сплошь опустившиеся алкаши.) Иначе говоря, поджигатели находились в особогипнабельном состоянии, то есть не могли не выполнять разрушительных пожеланий самого сильного в тот момент в Москве гипнотизера!!

Среди поджигателей был также отмечен и один выживший из ума (!) слепой (!) старик (!). Как известно, этот тип, наравне с теми, кто находится в состоянии наркотического или алкогольного опьянения, намного лучше зрячих и не утративших от интоксикаций разного рода критического мышления чувствует, чего от него ожидает яркий некрофил—и исполняет ожидаемое. (Кстати, подхалим и субвождь Ростопчин, подобно алкашам, должен был действительно вдруг захотеть сжечь город.)

«Странности» во все времена разрешались одним единственным способом – выявлением скрытого стержня происходящего – достоверным объяснением, иногда с привлечением прежде замалчиваемого материала.

В данном случае – достаточно вспомнить о событии известном, том самом, за которое корсиканца высмеивали и высмеивают на Руси так, что «самонадеянное ничтожество» в гробу, наверное, не просто переворачивается, но крутится волчком.

Разумеется, это – четырехчасовое ожидание Наполеоном на Поклонной горе депутации бояр с ключами от города.

Наполеон так и говорил: «бояр».

Когда стало ясно, что делегации бояр не будет, наполеоновцы решили русским помочь и – благо от тогдашней Москвы до Поклонной горы было рукой подать – сели на коней и отправились отлавливать лучших русских людей.

Выбирали будто по списку некрофилических профессий из «КАТАРСИСа-1». Депутацию составляли двенадцать «лучших русских людей» – купчики, чиновники, неясных занятий мещане и один утверждавший, что он дворянин, – все пьяные.

Наполеону, которому уже довелось убедиться, что русские умирают, но не сдаются, достаточно было одного взгляда на «лучших людей», чтобы вынести им диагноз.

«Имбеци-илы», – брезгливо сказал страждущий ключей от великого города – и отвернулся, чтобы ни разу более не посмотреть в их сторону.

«Имбецил» – это французское слово. Означает оно – «идиот». Диагноз неизлечимой болезни.

Наполеон знал, что это – не русские.

Он жаждал победы над русскими, а привели своих. («Вы все нуждаетесь в наркотике», – презрительно сказал Наполеон своим на о. Св. Елены.)

Итак, и изъявившие желание поклониться Наполеону, и те, которых задерживали при попытке поджечь Москву, и те, которые остались преданы вождю Наполеону вплоть до ссылки на остров, принадлежали к одному психологическому типу! Это была пьянь!

Таким свойственно выполнять пожелания вождя!

Но и те, и другие, и третьи менее всего были Наполеону интересны – одними лениво пользовался, к другим на Поклонной горе даже не подошел, а вот поджигателей приказал расстрелять.

(Расстрел или какой иной способ умерщвления вождем наиболее преданных ему соратников – сюжет в мировой истории весьма и весьма распространенный. Дело, разумеется, не в какой-то особенной глупости вождей. Просто сверхвожди – параноики и удержаться от панических мыслей о якобы готовящемся на них покушении не в состоянии; стоит же подобным мыслям появиться, как появляются и исполнители – парадоксально, но это наиболее преданные подхалимы. Так что, их уничтожение – способ продления вождем своего биологического существования. А в Москве – способ сохранить крышу над головой.)

Итак, огонь к деревянным строениям Москвы подносили, действительно, русские – по языку, в каком-то смысле по крови, но не по духу. Это была пьянь, подхалимы, торговцы, сволочь гипнабельная, наполеоновцы. И желание, вдруг и одновременно в них возникшее, было не их желанием!

Москва сгорела потому, что всякий сверхвождь – раб собственного извращенного влияния на людей…

А узнать свои тайные мысли и подсознательные влечения он может лишь наблюдая за вдруг возникшими одновременными желаниями тех, кто его окружает.

Все это звенья одной цепи, цепи единого металла, сковывающей «странности» той эпохи воедино. Странности поведения адмирала Чичагова, странные приказы графа Ростопчина, странности поведения Александра I, систематические победы Наполеона в сражениях с превосходящим по численности противником, странные обстоятельства его смерти от множества ядов, когда исполнителями казни стали свои, и так далее… Точно так же и Москва была подожжена все теми же своими – послушными тем галлюцинациям, которые властвовали над законченным невротиком Наполеоном.

Наполеон не мог войти в Москву, даже не защищаемую, – это да, но почему Наполеон, скучавший в ожидании бояр на Поклонной горе, не мог не думать о том, что Москва непременно загорится – и притом с десяти концов?

А вот почему.

Еще в 1805 году Наполеон во всеуслышанье заявил, что у полководцев есть свой возраст для завоеваний, что-де еще лет шесть, и его карьера полководца закончится.

Шестилетний срок истекал в 1811 году, соответственно, в кампании 1812 года, наблюдая, как многократно уступающие по численности русские армии из сражения в сражение ускользали от разгрома – причем даже новобранцы (а Наполеон, замечая, что его старая гвардия лучше остальных его гостей наступает, видимо, веровал, что профессионалы лучше и защищаются), – Наполеон не мог не вообразить, что карьера его кончена. А раз кончена, то впереди только гибель и, возможно, плен и даже издевательства в виде показа в клетке – с обнаженными-то сантиметровыми гениталиями! (Не случайно впервые в жизни после боя под Малоярославцем Наполеон приказал доставить ему яд!) Параноику не мог не пригрезиться конец!

Обстоятельства его смерти легко предсказываются.

Поскольку Наполеон прекрасно осознавал, что его жизнь странным образом воспроизводит жизнь Ганнибала, – причем воспроизводит во всех подробностях и мельчайших деталях, – то, естественно, и завершение карьеры должно было проходить в близких формах. А форма была та, что враги Ганнибала перед окончательным его разгромом лагерь карфагенян сожгли – вместе с войском. Немногих пытавшихся бежать прирезали. С Поклонной горы, разумеется, не видно, что Москва выстроена из дерева, но об этом Наполеон не мог не знать из описаний до безумия желанного им великого города.