Текст книги "Теория стаи: Психоанализ Великой Борьбы (Катарсис-2)"
Автор книги: Алексей Меняйлов
Жанр:
Культурология
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 47 страниц)
ОТЕЦ: ПРАВДА О ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ, В КОТОРУЮ Я МАЛЬЧИШКОЙ ПОВЕРИТЬ НЕ МОГ
Интересны не столько те рассказанные отцом эпизоды о войне, которые я смог воспринять сразу, сколько то, что некоторые из них я смог воспринять лишь много лет спустя. А мальчишкой – не мог.
Например, отец мне рассказывал, что во время налетов фашистской авиации он не зарывался, подобно другим, лицом в дно окопа, но ложился на спину, брал винтовку – а он говорил, что у него была трофейная немецкая винтовка и аж целый ящик патронов к ней – и начинал стрелять по самолетам.
– Знаю, что не попаду, а если попаду, то не собью, – говорил мне он, – может быть и бесполезно, но все лучше, чем ничего вокруг не видеть.
И вот что удивительно: хотя я не считал, что стрельба по бронированным штурмовикам бесполезна, я ему не мог поверить, что у него могла быть трофейная немецкая винтовка!
Мне, когда он рассказывал про войну, не могло быть больше двенадцати лет, скорее вообще было лет десять или восемь, но я твердо знал, что все немцы уже в 41-м были вооружены автоматами «шмайсер». Откуда, в таком случае, у немцев могут быть винтовки – тем более в 1942 году?
Можно предположить, что знание о вооружении гитлеровцев я почерпнул из фильмов про войну, которые в детстве любил смотреть, – в них немцы, действительно, переходили границу Советского Союза, все поголовно вооруженные «шмайсерами», и нещадно поливали свинцом наших солдат. В советский период всем вокруг было понятно, что мы проиграли кампанию 1941 года из-за того, что гитлеровцы были лучше вооружены, да к тому же напали они на нашу страну неожиданно. У немцев нескончаемые потоки танков, а у нас что? Кавалерийские части (помню учительницу истории, ее презрительно искривленный рот, когда она говорила о кавалерии только у нас)… Разве можно сопротивляться танкам и непрерывно строчащим «шмайсерам», если вооружены красноармейцы были старыми винтовками образца 1898 года, да и кавалерия на добродушных конях… Вот и гнали немцы нас неделю за неделей, месяц за месяцем – все не могли, оказывается, мы опомниться от неожиданности…
В арифметически превосходящие силы немцев веровали все (единственно, отец говорил про драп – но не объяснял, или сам не знал, почему), верил ребенком и я, пока не стало вдруг выясняться, что про 41-й год все – тотальное вранье. И у немцев, оказывается тоже были кавалерийские части: в определенных ситуациях – когда сумятица, позиции перепутаны, бездорожье – тогда кавалерия предпочтительнее танков, всадники пройдут по грязи там, где ни один механизм не справится. Потом оказалось, что танков у немцев было лишь менее 4 тысяч, причем часть из них была вооружена только пулеметами, и из пулеметов же (крупнокалиберных) наши их и подбивали; а вот советских танков с пушечным вооружением было более 20 тысяч, и это не считая 1800 таких танков, как средний Т-34 и тяжелый КВ, равных которым у немцев не было.
А потом выяснилось, что и про автоматы «шмайсер» – тоже вранье.
«Шмайсеров» у немцев в 1941 году почти не было.
Врали все киношники вместе со своими золотопогонными генералами-консультантами.
В 41-м «шмайсеры» были редкостью, гитлеровцы были вооружены винтовочками, такими же, как и у красноармейцев. И так немцы с винтовками до конца и провоевали, до самого разгрома в 45-м. Да и очереди из «шмайсеров» беспрерывными быть не могли – всего двадцать патронов в магазине…
Беспрерывно стреляющие «шмайсеры» в фильмах понадобились для того, чтобы создать совместимые с суверенитизмом объяснения событий 41-го – странных событий, – когда немцы, наступая, к началу 1942-го убитыми и ранеными потеряли всего лишь 1 миллион человек (а у наступающих потери обычно больше, чем у обороняющихся, если те не побежали), но советские потеряли отнюдь не миллион, но 3 миллиона одной только регулярной армии, бесчисленное число мобилизованных, целые дивизии энкавэдэшников, милиционеров, ополченцев, курсантов…
Но интересно не то, что такое громадное число писателей, историков, кинорежиссеров, военных, учителей врали слаженно в унисон – подхалимы вообще прекрасно справляются с хоровым пением; интересно то, что я, ребенок, в «шмайсеры» верил, а в винтовку – нет. То есть руководим был чувством, внушением, а не словами – притом родного отца!
Есть, правда, и другое объяснение появления у меня веры в «шмайсеры», кроме «телевизионного»: невозможность винтовок у немцев в 42‑м я воспринимал психоэнергетически – просто считал, как все. Все веровали, что дело в «шмайсерах», – и я тоже. Как все.
Приоритету у меня именно такого способа восприятия есть косвенное подтверждение.
Отец у меня не пил и не курил. А на фронте курево и 100 граммов водки (это в наступлении – 200) выдавали всем. Отец мой махорку подчиненным отдавал, а водку – выливал.
Меня, десятилетнего, возмущало: как это так – водку – и выливать! Откуда у меня, родившегося и воспитанного в семье, в которой не пил вообще никто, такое отношение к водке? Если в случае со «шмайсерами» я мог быть жертвой телевидения, то водку пить с экранов тогда еще не учили. Но я веровал в ее ценность!
Дело, как видно из случая с водкой, вовсе не в телевиденьи. Хотя и оно вносит свой вклад в дело унификации толпы.
Все просто: я не воспринимал слов отца, потому что был тогда элементом стада!
Отсюда – водка.
И неверие в существование немецких винтовок.
Но трофейная немецкая винтовка у отца все-таки была, и он из нее по самолетам стрелял, и это я запомнил – оставалось только понять.
Еще одним проявлением моего пребывания в стаде было то, что геройским мне казалось только наступление – но не оборона. И мне ребенком казалось почти естественным, что за тот бой, когда от батальона осталось четырнадцать человек, отцу ордена не дали, а за освобождение неоправданно дорогой ценой деревеньки, во время которого у деревянного сруба колодца отец получил тяжелое ранение, – дали: ведь было наступление!
Но вот идет время, прибавляются седины, считать привыкаю не на годы, а на написанные книги, главным событием становится встреча с неугодником, а молитва превращается в ясную потребность – и вот я уже начинаю понимать, что атака та, в 42-м, может и не нужна была вовсе, а вот бой в обороне, когда от тысячного батальона осталось четырнадцать человек, – был высшим героизмом, спасением чего-то большего, чем своих близких и земли предков. Разумеется, это дар – дать возможность сыну гордиться отцом, но тот бой был чем-то еще большим. Отец защищал Родину – и притом, как теперь стало ясно, Родину вселенскую…
Это очевидно.
Прежде мне казалось странным, – а интонации отца я помню, – что самым тяжелым ему казался вовсе не штурм деревеньки и даже не тот запредельный для человеческого сознания бой, спасенный подошедшей в сумерках тридцатьчетверкой… Тяжело было тогда, когда они – отец тогда еще был в артиллерии – по раскисшей грунтовой дороге, ночью, может быть, под дождем, волоком на себе тащили орудие.
Дело не в том, что орудие то, верно, было разбито при бомбежке или погибло при артобстреле – а иначе почему отец оказался в пехоте? – но самым трудным была та ночь. Отца тогда угораздило попасть ногой под колесо орудия, ему отдавило пятку, и как он то орудие потом тащил, можно только представить, – но тяжело было, похоже, не из-за физической боли.
Может быть, разгадка – в той стрельбе по самолету, грозившей вызвать ярость летчика пикирующего штурмовика и – побудить его расправиться именно со стреляющим – подобно тому как охотник непроизвольно поднявшуюся медведицу бьет меж устремленных на него глаз. Что ему, фашисту, жаждущему покорности русских неугодников, до тех, кто, обхватив руками голову, вдавливался лицом в грунт?..
Отец же хотел видеть, знать, понимать; ничего не могло быть хуже тьмы – потому он и стрелял, глядя на отблески очередей скорострельных пулеметов и пушек штурмовика, потому и ученым стал, потому и та ночь с отдавленной под орудием пяткой – в темноте – была одним из самых тяжелых моментов на войне.
Тем мой отец и отличался от многих.
И потому даже с редкой по тем временам степенью доктора наук в иерархию не вписался.
И для меня, своего сына, тьмы не хотел: потому и поперек всеобщего хорового пения рассказывал про трофейную винтовку и твердо произнес слово «драп», потому тогда, в каменном карьере, указывая рукой на отвесные обрывы скальных пород, сказал мне, что вся эта эволюционная теория, в которую стадо тогда поголовно верило, – чушь.
Спасибо за правду, отец.
Глава тридцать седьмая«ПРЕДАТЕЛЬСТВО» – ФИЛОСОФСКИЙ ПОДХОД
А что это вообще – предательство?
Подходов, очевидно, три: «внутреннический», «внешнический» и неугоднический. Истина же одна.
Обратимся к Полибию, из всех известных нам историков античности обладающему сравнительно сильным критическим мышлением. Все остальные историки (известные) той эпохи события только пересказывали, даже не пытаясь выявить между ними причинно-следственные связи. А Полибий пытался.
Итак, трудно решить, кто же действительно заслуживает имени предателя. Все-таки мы наиближе подойдем к истине, когда приложим это имя ко всем тем людям, которые, пользуясь бедственным положением родины, предают свои города врагам ради собственного благополучия и выгоды или из вражды к противникам (из числа сограждан. – А. М.), а также к тем, которые пропускают в родной город неприятельский гарнизон и, пользуясь для своекорыстных целей поддержкою иноземцев, подчиняют родину власти более сильной, чем та, какою родина располагает. Всех подобных людей можно с одинаковым правом именовать предателями. Всем ведомо, что никто из них никогда не стяжал себе ни корысти настоящей, ни почести, что они своими действиями уготовляли себе печальную долю. Поэтому не без удивления можно спросить, о чем сказано в начале нашего рассуждения, какую цель имеют эти люди, или какими соображениями они руководствуются, когда повергают себя в такое несчастие? В самом деле, никогда еще ни одному предателю города, войска или укрепления не удалось укрыться; если при совершении предательства виновный и оставался неизвестным, то последующее время обнаруживало всех участников. Потом, ни один предатель, раз он был открыт, никогда не пользовался благополучием; наоборот: те самые люди, в угоду коим совершено предательство, обыкновенно воздавали предателям заслуженной карой. Предателями часто пользуются ради своих выгод военачальники и владыки; но как только нужда в них миновала, с ними обращаются затем, говоря словами Демосфена, как с предателями, в том верном убеждении, что человек, предавший врагу отечество и давних друзей своих, никогда не будет ни благожелательным, ни неизменно верным. Потом, если бы предатели уберегли себя от наказания с этой стороны, то им нелегко укрыться от мести людей, которых они предали. Если бы наконец они и ускользнули от этого двойного преследования, то за ними на всю жизнь, везде, где есть люди, ходит по стопам мздовоздаятельница молва, которая денно и нощно создает перед ними всевозможные ужасы то воображаемые, то действительные, которая помогает своими указаниями всякому злоумышляемому на предателя, которая, наконец, не дает предателю забыться от своего преступления даже во сне и привносит в сновидения всякого рода козни и несчастия, ибо предатель сознает свою отчужденность от всех и общую к себе ненависть. И все-таки, невзирая на все эти последствия, никогда еще ни для кого, за весьма редкими исключениями, не было недостатка в предателях. Отсюда можно с полным правом заключить, что человек, по-видимому (казалось бы. – А. М.), хитрейшее существо, во многих отношениях должен почитаться бессмысленнейшей тварью. Ибо все прочие животные, повинуясь единственно чувственным вожделениям, через них только и подвергаются напастям, тогда как человек, сколько бы ни мнил о себе, впадает в ошибки и по влечениям чувственным, и по безрассудству.
(Полибий, XVIII, 15:1–16)
Даже такой мыслитель, как Полибий, не смог до конца объяснить столь странное, невыгодное с точки зрения интересов индивидуального самосохранения и выгоды (дарвинщины) поведения распространеннейшего типа людей – предателей. С какой стороны ни посмотри, предатели ведут себя противоположно интересам выживания, антилогично. Полибий, спасибо ему, это замечает, и говорит, что поведение предателей похоже на поведение животных, «бессмысленных тварей», – всегда, стоило бы ему добавить, стадных.
Иными словами, Полибию все-таки удалось подметить, что предательство есть плод бессознательного – оно их и отличает от героев. Предатель генерал Власов просто кокетничал, когда забалтывал своих сослуживцев по эфемерной РОА, что именно мысли, логические построения, одолевавшие его в те две недели, в течение которых он бродил по лесам и прятался в избе, и были причиной того, что он не стал партизаном (как те научные работники, которые как раз в это время и начали громить немцев в соотношении 1:1500), а перешел в благорасположение копрофила Гитлера.
Мысли – кто же спорит! – у Власова в голове циркулировали, но только они были не более чем рационализациями, самооправданиями.
Беда Полибия в том, что он, заметив бессознательность предателей, все равно рассуждал о неких осознанных целях, ради которых столь многие люди осуждают себя на бедствие предательства. Полибий запутался не случайно: время у него подумать было, сущность предательства он, грек на службе у римских захватчиков, понять не согласился.
Предательство выживанию не только не способствует, но, напротив, гарантирует гибель – так было не только в античные, психоэнергетически более, в сравнении с нашим веком, здоровые времена, но и во времена сверхвождя XX века.
В Великой Отечественной (в особенности в 41-м) погибали прежде всего предатели. Те, которые сдавались сверхвождю, – оказывались в концлагерях, где и гибли от тифа и голода.
Получалось:если Родина значима – жизнь; если Родина не значима (значим сверхвождь) – смерть.
А что это такое – Родина?
«Предательство» и «Родина» – понятия взаимосвязанные, еще Полибий пытался определить «предательство» через понятие «Родина».
Родина – это что – территория?
Но управлять территорией может кто угодно; так значит, любящий Родину будет верен всего лишь тому, кто данное селение или группу селений захватил последним? (Как это делали православные священники в 1812 году?) Маловато для того, чтобы зрелый неугодник согласился отдать жизнь. А если захватчик подчинил территорию через браки (как евреи – Хазарский каганат, а немцы – Россию при Романовых) – им в угоду что ли гибнуть?
Итак, Родина —не территория (во всяком случае, для неугодника – и именно для неугодника!).
Может быть, «Родина» – это «народ», ohlos? Ведь как внушают многие идеологи, представляемые вождями как умные, Родина – это якобы общность истории, общность эмоций, общность крови, подсознательных образов, наконец. Так что же, немецкому неугоднику надо было умирать за Гитлера – идти убивать русского неугодника?
Между ohlos’ами нет принципиальной разницы, разве что со времен Вавилонского смешения языков и, как следствие, разделения единой толпы на стаи (при сверхвождях – субстаи), они действительно окончательно утратили связь друг с другом, но только на логическом уровне – при появлении же сверхвождя понимая друг друга без слов.
Итак, Родина —это не безмозглая толпа, любящая даруемое сверхвождем одурение; неугодник от этого состояния «ничто» бежит.
С чего начинается Родина?
С той песни, что пела нам мать…
Мысль о том, что основа Родины – колыбельная, напета идеологами уже всем народам, и не только напета. Из этой внушаемой «внутренниками» мысли есть маленькое следствие: достаточно создать всепланетное средство коммуникации и вновь и вновь передавать по ним одну и ту же песенку – и, учитывая переимчивость женщин, уже в следующем поколении вся планета покроется единой всепланетной стаей. Опять получается: Родина – всепланетная стая, поющая одну на всех песню? Неугодникам места не остается – ведь поющая стая не стесняется убивать всякого, не способного угадывать нюансы хорового пения.
Итак, Родина начинается не с колыбельной.
Вообще, Родина – понятие специфически неугодническое.
Следовательно, Родина – есть противоположность иерархии.
Родина – это тот самый Великий Город, который противостоит сверхвождю.
Следовательно, предательство Родины, как то заметил еще Полибий, есть исполнение воли сверхвождя.
Предательство – есть всякое действие по упорядочиванию всепланетной стаи.
Родина там, где нет предательства.
Где нет стаи.
Итак, любой исполнитель – предатель потому только, что он – исполнитель.
Лев Николаевич Толстой прошел намного дальше Полибия, и потому заметил, что всякое соучастие во власти есть для Божьей души нечто противоестественное (не за это ли его на самом деле отлучили от госрелигии?). По Толстому, человек только тогда Человек, когда он суверенен и, следовательно, вождю – всякому, а тем более, сильному – духовно противостоит. Толстой понимал, что такое Родина, не мог жить именно без России, и книги его спустя десятилетия были фактором победы над сверхвождем. Закономерно, что священники его отлучили, а дети этих священников кадили Гитлеру.
Предательство – это пребывание в состоянии ohlos; присоединение же к сверхвождю – всего только следствие.
Итак, Родина – это вовсе не территория (метанация порой меняет матричный этнос); это не общий язык; это не общий застревающий в теле памяти мусор преступлений, лицемерно укрытый словом «судьба»; это не колыбельная; это не определенные растения (например, русские березки, как то внушали идеологи коммунистической эпохи; Льву Толстому, не предателю, и в голову не пришло бы вспоминать о специфических растениях как признаке Родины).
Родина– надтерриториальна; другое дело, что перед Вторым Пришествием Христа сформируется страна, где будет повышенная концентрация не вписывающихся во всепланетную стаю людей.
Родина – наднациональна; другое дело, что на территории, где неугодники будут собираться в своих потомках столетиями – ввиду смешения кровей и того, что люди несущественное склонны забывать, – они будут называть себя по имени матричного этноса.
Родина – надкультурна; хотя у неугодников есть и эстетические предпочтения – естественно, иные, чем у «внешников» и «внутренников».
Из всего вышесказанного возникает множество вполне осязаемых следствий. В том числе конкретизирующие новую концепцию Второй мировой войны.
Одно из них следующее: способность и тяга к власти уже есть признак предательства!
Убедимся в этом на примере неслучайных действий, приказов, кадровых и ассоциативно-эстетических предпочтений в первые месяцы войны одного в ряду многих ему подобных субвождей – товарища Сталина.
Глава тридцать восьмаяСАМОЕ СЛАБОЕ МЕСТО ГИТЛЕРОВСКОЙ СТАИ И САМОЕ СИЛЬНОЕ ОРУЖИЕ РУССКИХ
(Военно-исторический подход)
Всем без исключения известно еще с детства, со времен детских драк, что для того, чтобы победить противника, нужно самой сильной рукой (ногой, оружием) ударить в самую слабую из доступных точек тела. Это знают и девочки – сильнее всего уязвить можно, только затронув самую болезненную тему. Помнят об этом и став взрослыми, – скажем, офицерами, в том числе и военачальниками. И если эти военачальники действительно хотят защитить свой народ, они бьют противника наиболее эффективным приемом в самое слабое место. Предатель же, напротив, будет стараться отвести удар от самого слабого места своего тайного хозяина, а если наносить удары обязан по должности, то будет направлять их куда угодно, но не на слабое место. Именно таким образом и можно выявить предателя в своих рядах, анализируя, кто и от чего удары отводит, естественно, под видом нацеливания их на якобы тоже значимые объекты. Метод абсолютен: в драках совершаются не ошибки, а саморазоблачения.
Очень большая драка называется войной.
С теми же закономерностями в действиях противостоящих сторон.
Самым слабым местом в военной машине гитлеровцев, в особенности на первом этапе войны, была служба снабжения сверхдефицитным горючим: во-первых, потому, что средства доставки топлива уязвимы, тем более, что перевозки осуществлялись по оккупированным территориям, обедненным войсковыми частями; во-вторых, потому, что вследствие крайней ограниченности источников потери горючего невосполнимы; и т. п. Наиболее эффективным контингентом советских вооруженных сил на первом этапе войны были русские неугодники (небольшие группы спонтанных партизан).
И о катастрофичном положении с топливом, и о наличии в России неугодничества (хотя бы в форме склонности к партизанской войне) отчетливо предзнали и Гитлер, и Сталин – в том числе не могли это не осмысливать и на логическом уровне.
Таким образом, даже если ограничиваться рассмотрением судьбы только этих двух факторов первого этапа войны (1941 год), можно, ограничиваясь даже военно-историческим подходом, понять стержень всей Второй мировой войны.
Разумеется, внутренне непротиворечивая картина получается только в рамках теории стаи.
Итак, неугодники против горючего. А откуда у гитлеровцев вообще было горючее, и кто спонтанным партизанам в деле его уничтожения мешал – вплоть до того, что даже хотел этих партизан уничтожить?
Судьбы горючего прослеживаются в этой книге вовсе не потому, что автор в свое время, еще в институте на военной кафедре, получил, пройдя также и военные сборы, звание офицера запаса по военно-учетной специальности «служба снабжения горючим», а следовательно, в представлении людей, неспособных к самообразованию, должен лучше всего разбираться именно в этой стороне военной машины. Но будь автор офицером пехотным или химзащиты, то от этого его точка зрения не изменилась бы – наличие или отсутствие в частях противоипритовых пакетов не могло стать и не стало основным фактором Второй мировой войны. А горючее, действительно, в течение всей Второй мировой было самым слабым местом гитлеровцев, в особенности в 41-м и 45-м годах…
Предполагаемая должность автора при мобилизации – начальник армейского полевого склада горючего.
Склады горючего для авиации противника – цель номер один, поэтому в случае возникновения одной только угрозы военного конфликта горючее с крупных армейских складов мирного времени немедленно рассредотачивается по десяткам и даже сотням более мелких полевых, замаскированных по лесам и оврагам (отсюда и такое количество подготавливаемых военными кафедрами офицеров запаса службы снабжения горючим – начальников полевых складов горючего).
Другое дело, если противник достаточным количеством горючего не обладает, но идет в наступление – тогда, разумеется, никаких бомбежек, никаких артиллерийских обстрелов, но, напротив, попытки захватить склады без грозящих возникновением пожаров выстрелов. В этой ситуации (угрозе захвата склада и использовании его запасов противником) обязанность начальника склада и его подчиненных – обеспечить уничтожение горючего.
Это не сложно. Вернее, очень и очень легко.
Если нет специальных подрывных средств (а они обязательно придаются), достаточно открыть краник, который непременно есть внизу каждого резервуара, – и поднести спичку. Взрыва не последует, потому что для взрыва необходимо, чтобы пары бензина смешались с воздухом в определенной пропорции – а это возможно только при достаточно жаркой погоде, когда нет ни малейшего ветра и есть достаточно времени, чтобы испарилось необходимое количество бензина. Одним словом, для работника склада открыть краник и тут же к струе бензина поднести спичку и убежать – совершено безопасно. Складские работники вообще спокойно относятся к топливу: первое упражнение, которое им по прибытии на склад преподают, – тушение окурка в ведре с соляркой.
Итак, кран открыт, струя горючего подожжена. За то время, пока работник склада убежит на трижды безопасное расстояние, произойдет следующее: образовавшийся факел постепенно разогреет резервуар, испарение в емкости усилится, из-за снижения вязкости от роста температуры также возрастет и скорость вытекания бензина – это увеличит факел, в результате чего ускорится испарение и за счет снижения вязкости жидкости увеличится скорость истечения, а это, в свою очередь, еще больше увеличит факел… Можно не продолжать, и так все понятно: врагу топливо не достанется, огонь потушить не удастся, а на взрыв хранилища полюбоваться можно будет с безопасного для поджигателя расстояния.
Исторический факт: в период наступления 1941 года гитлеровцы более чем на треть обеспечили свои потребности в топливе за счет горючего, захваченного на сталинских складах! Более чем на треть! На своем горючем немцы бы к началу морозов не добрались и до Смоленска. А это сотни тысяч и даже миллионы спасенных русских жизней.
Но немцы добрались.
Один из важнейших вопросов – сам по себе уже позволяющий понять смысл странных событий 41-го – почему склады горючего оказались не уничтожены – и притом почти повсеместно?
Неожиданность ситуации для складских работников?
Это смешно.
Какая может быть неожиданность, если мимо на бешеной скорости проносятся машины партийных – политотдельцев, энкавэдэшников, командного состава? Мимо складов горючего вся эта сволочь (включая и парикмахеров с денщиками) проскочить не могла – хочешь не хочешь, а машины заправлять надо. А и без того любящим похвастаться своей осведомленностью денщикам и вовсе скрывать нечего, тем более и так общеизвестное: прет немец, скоро здесь будет…
Отсюда, судьба горючего определялась психологическим типом начальников складов – принципом подбора кадров (партийная принадлежность, возраст, национальный состав, профессия предков), на практике – нравился или не нравился начальник склада начальству, в конечном счете, все тому же субвождю Сталину.
Тому самому психоэнергетически зависимому Сталину, который вплоть до самого начала военных действий, о начале которых он заблаговременно знал из многочисленных донесений разведчиков, эшелон за эшелонам гнал Гитлеру через границу горючее…
* * *
30 сентября 1941 года. На всех участках идут бои с партизанскими группами.
Начальник тылового района
группы армий «Центр»
генерал Шанкендорф
23 ноября 1941 года. Во всем районе происходили многочисленные, местами упорные бои с партизанами.
Оперативное донесение штаба
группы армии «Центр»
Готовивший наступление Гитлер, разумеется, знал, что в России неугодники не перевелись. О чем же он в таком случае не мог не мечтать?
Первое: нацеливавшийся на победу Гитлер не мог не мечтатьо том, чтобы все советские неугодники были если не уничтожены, то хотя бы отправлены подальше, в Сибирь, за Урал (Гитлеру вообще представлялось, что к немцам отойдут пространства только до Урала). Или безоружными подведены к границе с Германией, чтобы, взятые врасплох, не могли стать партизанами.
В 1922–1935 годах в западных областях Советского Союза заблаговременно формировались партизанские отряды. Государством выделялись средства на создание баз, обучение кадров, утверждался командный состав. Невозможно с уверенностью говорить, как к этому процессу относились неугодники – бежали ли они от официозного мероприятия, или использовали хотя бы такую возможность обучиться приемам минно-подрывного дела. Видимо, люди в этом движении участвовали самые разные – «внешники», «внутренники» и неугодники.
Естественно, величайший гипнотизер XX века Гитлер не мог не мечтать, чтобы эти обученные минно-подрывному делу люди, способные к выживанию в любых условиях, а многие из них, к тому же, – особенной (неавторитарной) психики, – каким-либо образом существовать перестали.
Да, Гитлер не мог не мечтать, чтобы и партизанские базы (запрятанные в лесах, ущельях гор и вообще в труднодоступных местах склады с горючим, оружием, взрывчаткой, продовольствием длительного хранения) тоже были уничтожены! Это – второе.
И – третье: одержимый неврозом борьбы с великим городом Гитлер также не мог не мечтать о том, чтобы вновь, уже после начала его вторжения на территорию Советского Союза, создаваемые партизанские отряды уничтожались еще и психологически, еще на стадии образования, – тем, что в них подбирались люди с психологическими качествами, противоположными неугодническим. Что, как следствие, вело к их ничтожной сопротивляемости вождю, то есть к ничтожной боеспособности.
Итак, три голубые мечты сверхвождя XX века:
– уничтожение психологически склонных к партизанской тактике кадров или их изоляция в концентрационных лагерях;
– уничтожение баз;
– фактическое уничтожение созданных отрядов путем авторитаризации мышления участвующих в них партизан.
Гитлер мечтал – и притом со всей страстью.
Мечты всякого великого гипнотизера – не указ только для неугодников, а вот для людей, мыслящих и чувствующих стадно, тем более для тех, кто по своим психоэнергетическим свойствам способен оказаться на вершине иерархии – указ. Для самого верхнего элемента государственной пирамиды – втройне. Исходящее через бессознательное руководство к действию.
Кремлевский субвождь не слушаться внутреннего голоса не мог. Не мог!
Так что нет ровным счетом ничего удивительного, что после появления у Гитлера мечтаний об уничтожении партизанских баз и тех, для кого закладываемое в них военное снаряжение предназначалось, последовали противоестественные с точки зрения интересов обороны страны указания Сталина: базы уничтожить, руководящие кадры репрессировать. От уничтожения неугодников ограждала государственная потребность в рабах – у неугодника в руках все спорится, это иерархов расстреливали – от них все равно проку никакого. К тому же те, кто не сидел на месте, как загипнотизированные кролики, и кто не верил во внушения о всесильности сталинской госиерархии, бежали, и – удивительный факт советской действительности времен сталинских репрессий! – энкавэдэшники скрывшихся даже не искали.
Характерная при уничтожении баз деталь: вооружение и военные материалы армейским частям подчас не передавали, а взрывали. Занятная «фантазия» вождя, в особенности если вспомнить, что публично он любил порассуждать о преданности принципу целесообразности в вопросах обороны страны.
Дождавшись воплощения Сталиным мечты Гитлера о ликвидации на территории Советского Союза линий обороны, УРов и партизанских баз, фюрер войну, как и следовало ожидать, начал.
* * *
Партизанские отряды после 22 июня 1941-го все-таки, несмотря на уничтожение баз, стали организовываться – двух различных типов.
Отряды первого типа возникали по приказам обкомов и райкомов и состояли сплошь из коммунистов; а если и были в них комсомольцы, то не более 2–3% – во всяком случае так следует из документов тех лет. Вопреки откровенно торгашеской теории марксизма (а также других аналогичных вероисповеданий, основанных на суверенитизме), но зато в полном соответствии с теорией стаи, эти коммунистические отряды бездействовали. Например, из 32 отрядов, сформированных из высших коммунистов Курской области, действовали только 5 (В. А. П. 44; ЦАМО. Ф. 15, Оп. 178359. Д. 1. Л. 272; Пережогин В. А. Партизаны в Московской битве. М.: Наука, 1996. С. 44). Фактов того, что командиры и комиссары этих созданных на принципах авторитаризма отрядов бежали первыми, – предостаточно. То же происходило, естественно, не только в Курской области. Струсили и бежали, например, руководители Малоярославецкого и Ново-Петровского отрядов Московской области – отряды, естественно, распались, ибо состояли из таких же стайных «внешников», как и их командиры. Архивы сохранили сведения и об аналогичных случаях в Козельском и Спас-Деменском районах Смоленской области, в оккупированных районах Ленинградской области (ЦАМО. Ф. 208. Оп. 2526. Д. 78. Л. 58; Ф. 214. Оп. 1510. Д. 1. Л. 8; Ф. 229. Оп. 213. Д. 3. Л. 327). И так далее, и тому подобное. (То, что из 3500 отрядов, заброшенных на Украину в 41-м, действовало только 22, т. е. 0,5% – случай особый: Украина… Там рады любому сверхвождю. В украинских лесах министр военной промышленности рейха Шпеер гулял в одиночестве, нисколько не опасаясь за свою жизнь даже в 43‑м году!)
