Текст книги "Теория стаи: Психоанализ Великой Борьбы (Катарсис-2)"

Автор книги: Алексей Меняйлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 47 страниц)

Национальная принадлежность, разумеется, не приговор.

Вспомнить хотя бы того же графа Льва Толстого – уж какая нравственная мерзость его предки, да и племянники с потомками (какое счастье, что они все из России повыехали! за исключением Сергея Львовича, старшего сына, хотя и отдаленно, но более других на Льва Николаевича похожего), но каков сам Лев Николаевич! Смог ведь выбраться из «гнезда», смог с этой наиважнейшей из жизненных задач справиться!

А потому нет извинения всем остальным из его рода.

Впрочем, этим предателям жизнь медом не кажется. Совесть гадов мучает.

Из малоизвестных родственников Льва Николаевича можно упомянуть его племянника Николая Дмитриевича Толстого-Милославского, который в своей книге «Жертвы Ялты» дал страстную отповедь «русским зверям», которые по завершении Великой Отечественной расстреливали предателей: донских казаков, власовцев и т. п.; Н. Д. Толстой-Милославский отчитал также и англичан, которые часть этих предателей русским выдали, зато Милославский расхвалил цивилизованных американцев, которые оказавшихся в их зоне оккупации русскоязычных гитлеровцев перевезли к себе на родину и тем спасли их для размножения – и дальнейшего формирования американского народа. Любой психоаналитик скажет, что страстность, с которой эмигрант из России Н. Д. Толстой-Милославский проникся к судьбе предателей, разоблачает его собственное самоощущение – как предателя.

Толстой-Милославский в своей книге, стеная по расстрелянным казакам-предателям, оправдывал себя! И своих предков и родню тоже.

Многие детали в жизни Н. Д. Толстого-Милославского вполне для предателя закономерны: живет он в Англии, книга его переведена и опубликована под патронажем А. И. Солженицына, получившего Нобелевскую премию за повторение в разных формах символа веры про якобы проигранный Россией XX век, сын которого прижился на Западе, и так далее. Не удивлюсь, если узнаю, что переводчик Е. С. Гессен и редактор Ю. Г. Фельштинский работали над «Жертвами Ялты» почти или вовсе бесплатно. Не удивлюсь, если узнаю, что и их из России уже смыло.

Лев Толстой, разумеется, не единственный выбравшийся.

Есть они и среди донских казаков.

Да, Дима – потомок донских казаков; но не казацкая часть моей крови подвигла его мне помочь.

* * *

Предыдущий том («КАТАРСИС. Подноготная любви») тоже был попыткой познания себя – но только через женщин. Но если выявляя, для каких мужчин я свой, я узнаю себя, и прошлое своего отца, то изучая оказывающихся рядом женщин, узнаешь скорее не о себе, а о своей матери или отце очередной дамы.

В обоих подходах есть много общего. Если никакой закономерности не выявляется, то это свидетельство о высокой степени стадности – именно на этом уровне все равно, кого «любить» и с кем «дружить», отбор идет только по социальному принципу (принадлежность к одному коллективному органу стаи или субстаи). Обилие женщин, то есть неразборчивость, говорит о высокой степени стайности (индивид «созвучен» современному сверхвождю). Если в предпочтениях наблюдается закономерность (в случае с женщинами – биоритмическая), то поступки определяет уже не связь со сверхвождем, которого, кстати, в данную эпоху может и не быть, а «индивидуальные» неврозы. Но и эти неврозы личны лишь в некоторых случаях, на самом же деле – суть наслоение «родовых травм», унаследованных всемирной стаей от всех сверхвождей прошлого. Высшую ступень развития комментировать нужды, надеюсь, нет.

Но, как бы то ни было, половинка может быть только у защитника Родины.

* * *

И совсем последнее: я ничего не пытался доказать. Ищущий повода все равно всегда его найдет. «Доказательства» вообще возможны только в пределах одного из трех психологических миров нашей планеты. За пределами «своего» субмира они не работают – неугодникам же и вовсе ничего доказывать не надо.

Глава шестьдесят третья, заключительная
А ПОМНИШЬ?

– А помнишь? – спросила Галя, когда провожала П., уезжавшего с ее дочерью на лето в Болград.—Помнишь наше первое там лето? Сложно было, но… хорошо. Потому что первый раз были вместе.

– Помню, – сказал П. – Ведь и теория стаи зарождалась во многом там…

«Из мелочей, – подумал он. – Деталей, казалось бы, не стыкующихся. Странных…»

П., ошеломленный странными и пожалуй противоестественными словами адвентистского пастора, медленно закрыл за ним и его женой дверь, вернулся в комнату и тяжело опустился на стул у большого стола, заставленного опустошенными тарелками.

– Что ж, – задумчиво почесав рыжеватую бороду, вздохнул он, – давай, что ли, посуду мыть? Вместе?

Вздохнул же П. потому, что только что была совершена большая несправедливость, истинной причины которой П. пока не мог понять.

Галя подошла к нему и, как бы ища защиты, тихо прижалась лицом к груди.

– Не так я себе это представляла, – тихо сказала она. – Я думала будет – собеседование… А тут просто… посидели, поговорили – да и все. Вопросы – ответы… Много вопросов…

– А ты что, думала, придут двадцать четыре старца, седых, как сама вечность? И восседать будут на престолах? – расправляя пряди ее волос, усмехнулся П.

– Почему именно – двадцать четыре?

– Не знаю. Возможно, два раза по двенадцать, а двенадцать – число полноты. Образ из «Апокалипсиса». Описание Страшного суда между Вторым и Третьим Пришествиями. – П. понизил голос до театрально-гробового. – Мужи-братия! Мы собрались решать вопросы вечности. Вечная смерть или… вечная жизнь. Решается вопрос: крестить крещением Иоанновым или не крестить Галину такую-то?!.. – П. поперхнулся и заговорил нормально: – Только в такой форме ты представляешь собеседование?

– Я, конечно, все понимаю, – задумчиво продолжила Галя, – люди вокруг обыкновенные… Но все же… Чего-то не хватало… Только не знаю чего.

– Что они спрашивали? – П. догадывался, что и жена пастора тоже задавала вопросы по богословию.

– Всё. Такая уйма вопросов была, – Галя улыбнулась. – Я сейчас чувствую себя совсем как студентка. Которой экзамен сдать удалось. Успешно…

Может, Галя и ответила правильно на все вопросы, и в этом смысле экзамен сдала, только вот ко крещению ее низкорослый пастор-гагауз[26]26
  «Гагауз» в переводе с турецкого – предатель. Народ живет в Молдавии и на юге Одесской области. Язык – турецкий, быт – болгарский, при «внешниках» отличаются жестокостью, вероисповедание – православие, стремительно растет влияние «Свидетелей Иеговы», центр которых – в Соединенных Штатах. Когда говорят об их «взаимоподдержке», то приравнивают их к чеченцам, хорватам и евреям.


[Закрыть] не допустил. Об этом, уже выйдя за порог квартиры, он и сказал П., тем его ошеломив. И сейчас П. предстояло сообщить Гале об отказе ей в водном крещении.

– Может быть, ты на какой-нибудь из вопросов ответить все-таки не смогла? – спросил он.

– Я на все ответила. Как понимала – так и ответила.

П. прекрасно знал, что основы церковных догматов Галя освоила блестяще: она была из тех редких людей, которые самое трудное – библейскую логику осваивают прежде, чем раскрывают саму Библию. Приехав на лето в Болград, она занялась богословием систематически и в традиционных формах – по наиболее логично, по мнению П., составленным сводам библейской догматики.

П. ей, естественно, помогал обсуждением, – потому прекрасно знал, что с академической точки зрения она была подготовлена настолько хорошо, что могла бы пройти не то что собеседование-допуск ко крещению, но и блестяще справиться с приемным экзаменом в богословскую семинарию. Или даже в академию.

Однако ко крещению ее не допустили.

– Ты знаешь, – ласково прижимая к груди жену, сказал П. – Ты только не расстраивайся… Я тебе должен сказать…

Свой отказ болградский пастор в ближайшую субботу подтвердил по завершении проповеди. Он объяснил, что в крещении Гале отказано по причине ее неготовности.

П. спросил, в чем именно она не готова, но ответить пастор многословно отказывался – ссылаясь на дела здесь, в церкви.

П., дождавшись вечера, отправился к пастору домой и потребовал – теперь уже именно потребовал! – сказать, на какие именно вопросы Галя не смогла ответить. И низкорослый пастор, привыкший, вообще говоря, только к подобострастному к нему обращению, наконец сказал, что дело, конечно, не в ответах – отвечала Галя блестяще, – просто был против совет общины.

– Как так совет общины? – удивился П. – Ведь вы же сразу, ни с кем не посоветовавшись, сказали, что она не будет допущена?!

– Сказал, – согласился пастор. – И оказался прав! На следующий день совет собрался и решение мое одобрил. А что я один против всего совета?

П. обошел дома нескольких членов совета и, в общем-то, нисколько не удивился, когда каждый сказал, что Галю они, вообще говоря, на совете не обсуждали, и что лично он или она персонально за то, чтобы Галю покрестить, – дескать, человека видно сразу, да и времени познакомиться было достаточно.

Пастор врал, врал нахально, в глаза. И хотя было понятно, что врать он будет и дальше, П. все-таки пошел к нему опять. Сказать, что члены совета согласны.

– Мы ее не знаем, – отрезал пастор. – Церковь не имеет права.

Странность ситуации была не столько в том, что пастор неудачно врал прежде, сколько в том, что сейчас он уже восставал против «Церковного руководства». Согласно этому растиражированному документу, ни одному из согласных с двадцатью семью основными догматическими пунктами библейского учения Церкви (типа: «Сын Божий есть ли Бог?» или «Смысл Пришествий Христа?»)ни один служитель церкви адвентистов седьмого дня в крещении отказать не имел права. В «Церковном руководстве» особенно отмечается, что знание основ догматики – достаточное выполнение условия Христа ко крещению: «научите и – крестите», отказывать на основании иных соображений неправомочно, потому что не в компетенции «человека, вне зависимости от его в церкви должности», определять: покаялся – как то Христос ставил непременным условием для крещения – человек, или нет.

Крещение Гали согласно «Церковному руководству» совершить были обязаны.

Об этом положении «Руководства» знал П., знал о нем и пастор; знал пастор также и о том, что П. с «Руководством», в отличие от большинства членов церкви, знаком. Все знали.

– Мы не имеем права, – наставительно, как с кафедры во время проповеди, опять повторил пастор.

П. окончательно повернулся к пастору спиной и пошел в военный городок, где они с Галей снимали квартиру.

Однако на несправедливость пастора и бесхребетность совета Галя не обиделась; как того следовало бы ожидать, но вместо того, чтобы избегать пастора и ему подобных, захотела посмотреть, как в церкви проводится обряд крещения.

Обряд был назначен на воскресенье – на противоположном берегу «лимана» («лиманом» в Болграде все называют свое чрезвычайно вытянутое озеро Ялпуг, с Черным морем не соединяющееся и пресное). Всех желающих посмотреть обряд везли в кузове грузовика – второй ходкой, потому что в первую везли хор и участвующих дьяконов.

В кузов поставили вынесенные из церкви скамьи и стулья, которые, когда грузовик подбрасывало на ухабах, съезжали к тому или иному борту. Эти «землетрясения» были прекрасным для П. оправданием плотнее прижать к себе Галю – несмотря на отворачивающиеся лица не привыкших к столичной фривольности членов болградской церкви.

– Здорово! – рассмеялась Галя, когда грузовик особенно сильно тряхнуло.

Противоположный от города берег «лимана» был глинистый, родники и потоки после дождя его заовражили, склоны образовавшихся оврагов, глубиной порой в несколько десятков метров, поросли дикими смоковницами, вишней и шелковицей. Но вишни, хотя и мелковатые, были вкусны, а шелковица сладка – сейчас как раз было их время.

Ровных удобных спусков к воде поблизости было всего несколько, крещение было решено провести на ближайшем. Поскольку П. с Галей приехали со второй ходкой грузовика, все удобные места были уже заняты, – собрались оказавшиеся неподалеку купальщики. П. с Галей, чтобы происходящее на берегу не скрывали спины, выбрали место повыше – но, естественно, несколько поодаль.

– Ну вот, теперь мы на виду, – сказала Галя, увидев, что к ним направилась жена пастора-гагауза.

Она была Галина ровесница, русская. Замужем за гагаузом она оказалась не случайно: в адвентизме, как, впрочем, и во всех прочих деноминационных иерархиях, считалось, что «духовный» брак – это когда оба брачующихся вписаны в регистрационные книги церкви – жена пастора была, естественно, и дочерью пастора, а ее будущий муж, к моменту брака безродный руководитель церковной молодежи, хотел карьеру в церкви продолжить – стать пастором. Словом, обыкновенная, если не сказать стандартная, история.

Жена пастора, мельком поздоровавшись, заговорила характерной для нее взволнованной скороговоркой:

– Это так несправедливо, так несправедливо, что тебе отказали! Когда мы ушли, я так с мужем спорила, так спорила! Так тебя защищала!.. Но что я могла поделать?! Что на мужа нашло – до сих пор не понимаю. Он же не имел никакого права тебе отказывать! Да что там не имел! Сейчас вообще такое поветрие пришло – всех подряд крестят – даже зевак с берега, если кто захочет! У нас уже такое было. А тебе, тебе он почему-то отказал!..

Действительно, с того времени, как на высших должностях в «духовной» администрации российского адвентизма оказались американцы (в отделе кадров, включая не только подбор пасторов на высшие должности, но и отбор в семинарию – неугодных исключали; на высших должностях в издательстве, а главное, во всех финансовых структурах церкви), крестить в России и бывших союзных республиках стали даже из случайно подвернувшихся зрителей, в особенности тех, кто истеричней других этого требовал. Называлось это «действие Святого Духа». До появления американцев такого не было.

«Хорошая она женщина», – подумал П. про жену пастора. Всегда приятно встретить человека порядочного, – хотя бы в бытовом смысле слова.

– А я что говорю? – обрадовался П., еще теснее привлекая к себе Галю. – Не имел он права отказывать. Нарушение «Церковного руководства». А что, – П. кивнул в сторону Гали, – она на все вопросы по догматике смогла ответить?

– Она? Ответила! Да еще как! Я могу даже сказать, что за последние несколько лет она, наверное, лучше всех отвечала. И полнее. Да не наверное, а – точно. Лучше. И осмысленнее. Во всяком случае, я не помню, чтобы кто-нибудь на моей памяти вообще с ее ответами мог сравниться.

Жена пастора в церкви была очень деятельна – правда, преимущественно в рамках хора и хозяйственных вопросов. Мужу, в общем-то, подчинялась, хотя в средней адвентистской пасторской семье жена верховодит во всем. Есть даже такой анекдот среди студентов адвентистских семинарий: пастору предлагают новую должность, а он отвечает: пойду помолюсь, послушаю, что Бог мне скажет. Приходит домой и спрашивает жену: принимать предложение или нет, как скажешь?..

– Галя очень хорошо отвечала, – повторила жена пастора. – Но что я могла поделать?

– Моя школа, – принял картинную позу Ал. – Я курировал. Иначе, кроме как на «весьма и весьма отлично» и быть не могло.

– Любит он покрасоваться, – извиняясь за П., рассмеялась Галя. – От скромности он не умрет.

– Смотри, что говорит, – подхватил П. – Умереть – умру, но не от скромности. А смерти от чего ты бы мне пожелала?

Галя с женой пастора рассмеялись. Ничего особенно смешного в словах П. не было, просто обе искали возможности разрядить обстановку.

– Дело не в отсутствии скромности, – продолжил П., – просто объективная реальность такова, что ты знала догматику лучше всех, но почему-то, причем непонятно почему…

– …не допустили?.. – обращаясь все-таки к жене пастора, закончила Галя.

– А хотите я еще раз с ним… с ними, – поправилась жена пастора, зная, видимо, легенду о принятии решения якобы советом и решив мужу все-таки подыграть, – поговорю? Может быть, они…

– Не надо, – остановила ее Галя. – С мужем из-за меня ты не ссорься. Не надо. Отказали, – значит, я еще не готова. Или, – она явно непроизвольно взглянула на П., – что-то должно быть по-другому. Ты иди, вон, видишь, весь хор на нас смотрит. Верно, тебя ждут. Как же хор – да без тебя?

– Все будет в порядке. Вот увидишь, – сказала жена пастора и, ткнувшись тонкими губами в Галину щеку, быстро пошла к хору…

– Жалко мне ее, – вздохнув и прижимаясь к П., сказала Галя, когда жена пастора отошла достаточно далеко, чтобы ей не были слышны Галины слова. – Жалко…

Впрочем, жене пастора надо отдать должное, блистательно счастливой она, подобно женам коллег своего мужа, не выставлялась. И вообще была сравнительно со своими товарками… живой, что ли?..

На берегу из жердей и одеял были сооружены две кабинки для переодевания – одна для женщин, другая – для мужчин. По колебанию свисавших до земли одеял было понятно, что там допущенные ко крещению уже переодевались.

В стороне от остальных у самой кромки воды стояли несколько съехавшихся из разных мест пасторов и, хотя действия им предстояли привычные и отработанные, судя по напряженности их спин, могло создаться впечатление, что совещались они о чем-то необыкновенном.

Болградский пастор крайне дружелюбно касался рукой пастора Жорика, тоже гагауза. (Пастора Жорика в «пастора Жулика» прихожане его общины переименовали уже потом, примерно через год, когда поймали его за руку на махинациях с гуманитарной помощью, выделенной для бесплатного распределения; он бежал, его разыскивали; а потом он вынырнул в Сибири – тоже пастором, но уже не сельской гагаузской общины, а центральной церкви города Иркутска, да к тому же на должности секретаря-казначея [совмещение сразу двух высших после поста президента должностей] Восточно-Сибирской миссии, входящей в состав организованной американцами на территории Сибири и Дальнего Востока Восточно-Российской унионной миссии. Организованной спешно и при очень недвусмысленных обстоятельствах. Дело в том, что должностные лица миссий назначаются сверху, в отличие от руководителей унионов и конференций, которые хотя и запутанным образом и достаточно фиктивно, но все же выбираются. Реорганизация в церковных структурах была проведена в одночасье, когда сибирские адвентистские общины во главе с Робертом Линком, русским немцем, захотели от американцев, вернее, от их дел и делишек, отмежеваться, защищая от чуждого духа ими же самими и созданное. Американцы и назначенные ими «новые пасторы» сразу же подсуетились, оправдали реорганизацию малочисленностью прихожан, – и вместо выбираемых стали назначаемые. Вот эти-то назначенные руководители Восточно-Российской унионной миссии – естественно, предельно американцам верные – и назначили [или рекомендовали? впрочем, разница невелика] на все нижестоящие должности себе [а следовательно, и американцам] созвучных, типа пастора Жорика. Прежних – убрали. В приобретенные таким образом церковные здания американские стадионные «евангелисты» привели понятно кого.

Болградский пастор спустя несколько лет тоже, как и пастор Жулик, ушел на повышение: отвергнув все предложения о новых приходах, согласился на материально-ответственную должность – церковной литературой на всем Юге Украины не просто торговать, но, более того, определять, что читать прихожанам церквей, а что – нет. Понятно, что в доме этого «эксперта» по книгам книг отродясь не водилось, разве только некоторые сугубо церковные издания; не будь на приобретение их специального распоряжения начальства, не было бы, видимо, и их.

Справедливости ради надо заметить, что болградский пастор с пастором Жориком все-таки через несколько месяцев рассорился. Болградский пастор однажды пришел помочь пастору Жорику с отопительным котлом, спустился в подвал и там – а дело, естественно, происходило зимой – обнаружил запертую, плачущую и избитую девочку. Дело в том, что в то время когда советские толпы млели от множества журналистских материалов о том, как в Америке счастливы приемные дети-сироты из Союза, а редкие материалы о садизме по отношению к этим приемным детям и даже их убийствах «почему-то» никто не замечал, пастор Жорик тоже захотел удочерить сироту из детдома. В процесс воспитания входило не только запирание в холодный подвал – там хотя бы стены есть и не дует, – но девчонку раздетой и всю в синяках выгоняли на снег. Но поскольку этим бывали недовольны соседи-болгары, то приходилось себя сдерживать и ограничиваться неотапливаемым подвалом. Свидетелем одного из таких актов воспитания и стал болградский пастор – возмутился, возможно, искренне, и, в конечном счете, сыграл не последнюю роль в изгнании пастора Жорика. Но тогда, на берегу, внешне они были сама братская любовь.)

В нескольких шагах от сладко улыбающихся друг другу пасторов-гагаузов – они были почти сверстниками, и из гагаузов своего поколения выделялись низкорослостью, в особенности пастор Жулик, – стояло приезжее начальство. Начальство от пасторов-гагаузов отличалось более солидной одеждой, да и приехало оно на дорогих, явно не по официальной зарплате, машинах.

Запел хор.

Но послушать его Гале и П. помешали.

– Ну как там Москва? – это подошла женщина-гагаузка, у которой родственник жил в Москве в соседней с П. многоэтажке. Родственник выгодно сумел устроиться и при советской власти, будучи заведующим министерским ателье – по тем временам в определенных кругах голубая мечта, – купил в Москве квартиру, машину, ну, и все остальное. А с приходом к власти демократов он и вовсе развернулся: загородный дом и все такое. Так сложилось по прошлым приездам П. в Болград, что единственной темой его, П., кратких разговоров с подошедшей сейчас женщиной были успехи этого самого родственника. П. заранее стало скучно. Галя же гагаузку рассматривала с интересом.

– Представляете, – полухвастливо-полувосхищенно, но при этом как бы осуждающе сказала женщина, – пятнадцатилетнюю дочку, одну – одну, без матери! – отправляют учиться в Америку?! Десять тысяч долларов – представляете! – в год за нее платит! За одно только обучение! Да на такие деньги здесь два дома можно купить! Если не три. И как там девочка одна? В таком возрасте? Ведь пятнадцать лет всего! Что из нее только вырастет?! Как будто нарочно из девчонки делают такое…

П. с Галей, когда нужно – улыбались, когда нужно – удивлялись, кивали, когда нужно – и охали тоже. П. был готов и на большее, лишь бы она поскорее отошла.

– Дочка, наверное, там останется… Замуж для этого выйдет. А потом они и сами в Америку переберутся – а то иначе не уехать. Брат-то его уже уехал – но дальше Новой Зеландии пока не получается. Но это уже шаг.

– Да, – кивнул П., – разругались братья, и он из его фирмы ушел. Не смогли вместе работать.

– Своя фирма!.. Вот ведь как там наши-то у вас в Москве! Процветают! А мы-то все здесь его глупым считали. Пока молодым был. Как взлетел, а? Как взлетел!

П. пожал плечами и промолчал.

– Говорят, многое у вас в Москве изменилось.

– В каком смысле?

– Начальство в церкви новое.

– Да, – кивнул П. – Теперь все сплошь американцы. И высшая администрация, и отдел образования, и издательство, а главное – вся иерархия бухгалтеров.

– Чего-чего? – не поняла гагаузка.

– Я говорю: если в отделе образования, издательстве и церковной администрации американцы занимают высшие должности, то там, где идет движение собираемых с нашего населения денег, американцы занимают бухгалтерские должности не только высшие, но и пониже, – вплоть до главного бухгалтера в церковной стоматологической клинике.

– Да, хорошие времена наступили, – вздохнула гагаузка, – опять же вот коммунистов прогнали… А куда наше прежнее адвентистское начальство-то делось?

– А кто где. Украинцы – в Америку перетекают. Пасторы-немцы по большей части в Германию отчалили. Теперь, судя по письмам, кто мусор на лесопилках подметает, кто еще где в прислуге.

– Здорово, – завистливо вздохнула гагаузка. – И как им?

– Пишут, что наконец-то стали счастливы.

– А что, уже всем удалось выехать?

– Всем, кто захотел. Есть некоторые, кто остался. Двух, похоже, типов. Главный по семинарии, например. У него жена русская – ему она, наверное, не велит. А еще остались некоторые оригиналы в Сибири – в отколы церковные ушли. Один – да вы его знаете, Роберт Линк, над всеми адвентистами России был главный – стал что-то про порядочность говорить и в Сибири откол решил организовать. Дали, конечно, ему по шапке. Не знаю, чем дело закончится. Поступится совестью – сунут ему какую-нибудь должность.

Но гагаузка слов П., казалось, не слышала.

– Есть, которые остались?! – удивилась женщина. – Да еще в Сибири?.. Хотя кто его знает, Сибирь, говорят, особенная… Болгары наши, бывает, в Сибирь уезжают… Да болгары вообще… безбожники: видите, – гагаузка кивнула в сторону берега, – в основном наши гагаузы только и крестятся, а болгар нет… А что еще про начальство слышно?

– Да, кто-то из вашего села в начальстве. Да и вообще гагаузов почему-то в России в пасторах да начальниках много.

– Да, – обрадовалась она. – Теперь и наш брат-гагауз над Россией начальник. Хотя мы теперь – незалежна Украина.

Происхождение этнонима «гагауз» интересно и поучительно. В переводе с турецкого это слово означает «предатель». Кто кого и когда предал – история документально не зафиксировала. Самим гагаузам приятно думать, что их назвали «предателями» мусульмане, когда они, гагаузы, оставили ислам и приняли православие. Концепция более чем сомнительная: быт у гагаузов с болгарами Болгарии и болгарами Болграда общий, что говорит о том, что гагаузы – это, скорее всего, один из болгарских кланов, перенявший язык оккупантов-турок: язык перенять несравнимо легче, чем быт, да и вообще потребность в изучении языка будущих оккупантов обнаруживается еще прежде начала буквальной оккупации. Гагаузы гипотезу о том, что они болгары, перенявшие турецкий язык, воспринимают как оскорбление и говорят, что они внешне на болгар не похожи и в их внешности есть нечто турецкое. Что ж, не удивительно. В эпохи сверхвождей знаменитая жестокость гагаузских мужчин должна была валабиянство их жен с турками-захватчиками не останавливать, но, напротив, удесятерять.

Что касается предпочтения американцами гагаузов, то трудно не обратить внимания, что адвентистские пасторы вообще редко бывают по национальности русскими. При «внешниках» многие пасторы были немцами – и главарем себе – это в России-то! – выбирали то своего брата немца, то прибалта, то выходца из донских казаков (в «КАТАРСИСе-1» один из таких шел под кличкой «красный помидор»). А новая «внутренническая» волна церковного руководства, смывшая немцев, прибалтов и часть семейного клана донского казака, помимо гагаузов состояла преимущественно из молдаван и колхозников западных областей Украины (то есть из тех самых, которые в войну поголовно дезертировали и переходили на сторону гитлеровцев), да еще редких русских типа выходцев из «внутреннического» села-предателя Останкино, привлеченных американцами. Естественно, что и гагауз пастор Жулик в этой компании принят был как свой.

Свои терпят только своих, так что в общем-то закономерно, что если «внешники» в свое время отлучили от церкви П., то теперь «внутренники», не стесняясь, поступали в том же духе и с его женой!

Может показаться глупым, что П. и В. при том, что их столь отчетливо отторгала иерархия как таковая, вне зависимости от того, «внешническая» или «внутренническая», все-таки к ней тянулись, да еще пытались доказать, что в церкви многое не так, как пишется в рекламных изданиях и символе веры. Глупо не это, глупо верить, что слово всегда используется в прямом логическом смысле. Это бывает очень редко – а в иерархиях никогда.

Так что П. еще предстояло слово «иерархия» перестать употреблять в обыденном смысле, узнать, чем село Останкино вошло в историю, и почему именно американцы, а не немцы на ассоциативно-эстетическом уровне выцедили выходцев из этого села на высшие в церкви должности; заметить, наконец, что «посланцам небесной Истины» из Америки любы потомки предателей родины вообще и времен Великой Отечественной в частности. (Вот ведь на чем «посланцы неба» из Америки «прокололись» – на эстетических предпочтениях! Кто им нравится, и кому они! Так что этот метод применим не только к постижению Александра I или Сталина.)

Для того, чтобы П. мог соединить вместе все происходящие в церкви странности, ему еще предстояло разъединить две сменивших одна другую иерархических волны, а это было трудно, потому что пасторы и той, и другой волны относились к нему, П., с одинаковой, порой прямо-таки звериной ненавистью. Трудно было также и потому, что в официальной церкви, которую поначалу он, заблуждаясь, считал достаточно единой, нет-нет да и встречались люди (типа того деда с творогом и сметаной, дважды приговоренного к расстрелу), которые П. помогали – и как помогали!

– В церкви в начальниках не только гагаузы появились, – сказал П. гагаузке. – Но и молдаване, азербайджанцы тоже. А теперь еще и евреи. Это прибалты с немцами уходят, а евреи наоборот.

– Да-да! Я слышала! – радостно заулыбалась гагаузка. – Ведь как все переменилось! Раньше евреев в церкви не было вовсе, а сейчас, говорят, валом крестятся.

– Ну не «вовсе», – поправил любивший корректность П. – Были. Несколько человек на весь Союз было. Везде, как говорится, есть свой еврей. А вообще, согласитесь, интересно: за столетнюю историю церкви в России, тысяч за сотню, наверное членов было, евреев среди них – всего двое-трое, хотя все евреи в Союзе сидели, и их не выпускали; а теперь, когда массами выезжают, и число их уменьшилось в несколько раз, такое их в церкви количество появилось…

– Да, даже у нас в глухомани, – закивала гагаузка, – где евреи почти все уехали, и то в общине еврейка покрестилась! Учительница! Она сейчас в Израиль навсегда уезжает. Хотела в Америку, но не получается. Так что в Израиль. Слышали про нее?

– Слышал и видел, – кивнул П. – Болград невелик, поневоле все знаешь. Учительница истории.

– Да, грамотная женщина. Она только покрестилась, и ее тут же учителем субботней школы поставили.

– А почему не директора винзавода? – спросил П. с иронией. Причиной же иронии было то, что по «Церковному руководству» член церкви не имел право участвовать ни в производстве, ни в распространении алкоголя. – Он тоже с дипломом.

– А ты разве не знаешь? – удивилась гагаузка.

– Что?

– Так он же еще не крещеный!

– Разве? Не знал.

– Но судя по всему, скоро крещение примет. Уж столько мы церквями за него молились!

– С подачи пастора что ли? – кивнул П. в сторону воркующих пасторов-гагаузов.

– А кого же еще?! Его-его! А сколько он, наш пастор, к директору ходил, сколько уговаривал! Так что скоро крещение примет. И уж только после станет учителем.

(Так, кстати говоря, и случилось.)

«А Галю вот не то что не уговаривают, а наоборот…» – подумал П. и сказал:

– Понятно.

Хотя ни в тот момент на берегу, ни в тот даже год так еще ничего и не понял.

– А что до евреев, – назидательно продолжила гагаузка, – так это пророчество известное. Сказано: перед самым Вторым Пришествием евреи будут присоединяться к народу Божьему в большом числе.