Текст книги "Привет Европа (СИ)"

Автор книги: Алексей Лапышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)

– У вас какая тактика была? – спросил он.

– Очень сложная.

– Какая?

– Бегать, орать и не давать тебе жить спокойно.

– Надо признать, рабочая схема, – сказал он.

Потом Маша вдруг повернулась на живот, подперла подбородок ладонями и спросила:

– А если бы это был не пляж, а нормальное поле, мы бы тебе вообще сколько проиграли?

– Вам или вместе?

– Нам вместе, конечно.

Он подумал для вида.

– Если честно?

– Ну.

– Если бы вы так же орали, отвлекали и радовались каждому отбору – не очень много.

– Слышали? – победно сказала Наташа. – Он признал нашу силу.

– Я признал вашу невыносимость.

– Это почти одно и то же, – заметила Оля.

* * *

Когда снова отчалили, день уже начал клониться к вечеру. Волга тянулась вперед широкой дорогой воды. Берега то приближались, то уходили, меняя рисунок, свет, настроение. Яхта шла ровно, уверенно, почти бесшумно – только вода шептала у борта да двигатель гудел низко и спокойно.

После пляжа и футбола все немного притихли. Не от усталости даже, а от хорошей внутренней сытости жизнью. Такой, какую не подделаешь.

Дан сидел на открытой палубе, а девушки устраивались рядом кто как хотел. Оля прислонилась к его плечу. Наташа забралась с ногами в кресло и что-то тихо рассказывала Нессе. Маша уже снова смеялась над чем-то своим. Лена перебирала волосы, щурясь на закат.

Иногда слова были не нужны. Достаточно было самой дороги, теплого ветра, запаха воды, близости своих людей.

– Хорошо идем, – сказал Дан негромко.

– Хорошо живем, – поправила Оля.

Он посмотрел на нее, потом на остальных, потом вперед, где Волга уводила их все дальше, к следующему городу, к новым берегам, к будущему, которое уже чувствовалось рядом.

И в этот вечер никто никуда не спешил. Потому что иногда путь сам по себе – уже счастье. И если рядом те, ради кого хочется побеждать, то даже река кажется не просто дорогой, а союзником.

Дан еще долго сидел, не вставая. Смотрел, как меняется свет на воде, как темнеют берега, как разговоры рядом то вспыхивают, то гаснут. В такие минуты особенно ясно чувствуешь: жизнь не обязана все время быть крупным событием. Она может просто течь – и этого уже достаточно, если течение правильное.

Впереди был Волгоград. Потом – еще дальше. Потом – новая страна, новые матчи, другой язык, другая скорость. Но сейчас все это существовало не как давление, а как горизонт. Он был там, ждал, но не отнимал у настоящего его полноты.

Дан поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не хочет ускорять время. Обычно хотелось. Доехать быстрее. Сыграть быстрее. Узнать быстрее. Победить быстрее. А тут – нет. Хотелось именно ехать. Слушать. Смотреть. Запоминать.

Может, в этом и есть взросление, подумал он. Не когда ты становишься серьезнее, а когда наконец понимаешь цену минуте, в которой тебе просто хорошо.

Он усмехнулся сам себе.

Ну все. Еще немного – и действительно начну говорить как старый тренер после двух побед подряд. Надо быть осторожнее.

Но мысль все равно осталась.

Сзади Маша вдруг сказала:

– Если кто-то сейчас начнет петь, я сойду на первой косе.

– А если красиво? – спросила Лена.

– Особенно если красиво.

– Тогда Дан, – сказала Наташа. – Он у нас человек широкого профиля: футбол, кулинария, философия. Осталось спеть.

– Я вас высажу, – мирно пообещал Дан.

– Не высадишь, – сказала Оля, не поднимая головы с его плеча. – Ты к нам привык.

Он посмотрел на нее, потом на остальных и понял, что да. Привык. Не как к веселой компании даже. А как к части собственной жизни, без которой она была бы заметно беднее, тише и суше.

– Это правда, – сказал он.

– Что именно? – спросила Несса.

– Ничего. Просто правда.

Они засмеялись – не потому, что было особенно смешно, а потому что вечер располагал к мягкому, доброму смеху без причины.

Яхта шла вперед. Волга несла их дальше. И все вокруг – вода, закат, палуба, теплые голоса, усталое счастье после прожитого дня – складывалось в ту редкую простую полноту, ради которой, наверное, и стоит иногда выныривать из собственной гонки.

А впереди уже медленно рождалась новая глава дороги.

Глава 7
А это…это Волгоград

К Волгограду они подошли утром, когда солнце уже не собиралось никого жалеть и сразу работало в полную смену. Волга здесь была другой – широкой, тяжелой, какой-то уже не просто рекой, а большой дорогой, по которой ходит история. Не течет, а именно идет. С достоинством. С памятью.

Яхта мягко вошла к причалу, Игорь Сергеевич привычно отработал швартовку так, будто и не было за плечами ни Каспия, ни Астрахани, ни всех этих наших походных безобразий с рынками, рыбой, шляпами и дынями. У него вообще был редкий дар: смотреть на весь наш веселый бедлам как на временное природное явление. Мол, море терпело и не такое.

Девчонки высыпали на берег первыми. Конечно. Им надо было сразу все увидеть, все обсудить и все почувствовать. Дан сошел следом, огляделся и на секунду притих. Потому что город был другой. Совсем.

Астрахань была южная, живая, торговая, чуть лукавая, с рыбой, жарой и прищуром. А тут все сразу било в грудь иначе. Пространство. Высота. Ширина улиц. Ветер. И что-то еще, чего глазами не увидишь, но мимо не пройдешь. Память.

– Красиво, – тихо сказала Несса, глядя на город так, словно не хотела сказать лишнего.

Она еще не привыкла к этим местам до конца. Для нее все было новым: и Волга, и эти бесконечные пространства, и наша манера говорить о городах не только как о домах, улицах и еде, а еще как о судьбе.

Дан кивнул.

– Красиво, – согласился он. – Только это не просто красиво. Это Волгоград.

Оля посмотрела на Нессу и чуть коснулась ее руки.

– Раньше – Сталинград, – сказала она.

Несса перевела взгляд на них.

– Я знаю название. Но… чувствуется, что вы говорите о нем иначе.

– А как иначе, – хмыкнула Наташа. – Тут не экскурсия. Тут каждая улица с характером.

Они пошли от причала в город, не спеша, без суеты. Идти хотелось именно ногами. Не смотреть из окна, не проскакивать, а прожить. Дан мало говорил первые минуты. Не потому что не было слов. Просто в таких местах сначала молчат.

Потом уже можно.

– Здесь немцев ломали насмерть, – сказал он. – И сами умирали насмерть. Тут ведь вопрос был не только в городе. Тут вопрос был – кто дальше будет жить и как.

Маша, обычно не самая молчаливая в мире девушка, тоже шла тихо, серьезно. Даже рыжина у нее на солнце сегодня не хулиганила, а будто слушала.

– У нас в школе про Сталинград рассказывали, – сказала Лена. – Но одно дело в учебнике, другое – когда идешь здесь.

– В учебнике все ровное, – отозвался Дан. – А на земле всегда чувствуется неровность. Тут людей вбили в историю намертво. Такое место.

Они шли дальше, и Волгоград постепенно раскрывался. Где-то строгий, где-то просторный, где-то совсем простой, человеческий. В нем не было показного южного кокетства. Он не заигрывал. Он просто стоял. Большой, переживший свое, знающий цену и словам, и молчанию.

Несса смотрела очень внимательно. Она вообще умела смотреть. Не туристически, не поверхностно. Дан это в ней любил. Она не изображала интерес – ей и правда было интересно.

– А вы часто так чувствуете города? – спросила она.

– Не все, – ответил Дан. – Некоторые – просто города. Хорошие, плохие, жаркие, вкусные, веселые. А некоторые – как люди после войны. Даже если улыбаются, ты все равно видишь, что у них было.

Несса кивнула и взяла его под руку.

– Теперь я понимаю.

– Ну вот, – сказал Дан. – А то мы тут все бегаем, шутим, едим, купаемся, а иногда полезно и головой пользоваться.

– Иногда? – фыркнула Оля.

– Я бы сказал, очень выборочно, – добавила Наташа.

– Клевета, – спокойно заметил Дан. – Наглая и организованная. Вижу заговор.

– Нас пятеро, – сказала Маша. – Какой еще заговор? Это уже власть.

– Вот именно, – вздохнул он. – Я живу под прекрасным, но тотальным контролем.

Девчонки засмеялись, и напряжение отпустило. Правильно. Нельзя слишком долго стоять на одной ноте, даже если нота великая. Иначе фальшивить начнешь.

Город принял их дальше уже чуть легче – широкими улицами, деревьями, жарой, светом на камне, живыми лицами прохожих. Волгоград не был легкомысленным, но и не требовал вечной скорби. В нем была сила тех, кто выстоял и потом все равно продолжил жить. А это, если честно, самое трудное.

* * *

Как только историческое чувство родины немного улеглось, организм напомнил о своем. Очень внятно.

– Я сейчас кого-нибудь съем, – объявила Маша.

– Начни с хлеба, – сказал Дан. – Людей оставим на вечер.

– Нет, серьезно, – Лена положила ладонь на живот. – После Волги, солнца и прогулок у меня ощущение, что внутри пустой стадион.

– И публика требует зрелищ, – добавила Наташа.

– Публика требует еды, – уточнила Оля.

На этом высоком культурном уровне они и нашли кафе. Не парадное, не пафосное, а хорошее, живое, с прохладой внутри, белыми скатертями, тяжелыми стульями и запахом такой еды, ради которой человек способен пересмотреть свои моральные принципы и заказать лишнее.

Сели шумно, сразу заняли ползала своей компанией, и официантка сначала посмотрела на них с рабочей усталостью, а потом узнала Дана и улыбнулась уже по-настоящему.

– О, так это у нас спортсмены, – сказала она. – Ну тогда вас надо кормить серьезно.

– Нас вообще надо беречь, – ответил Дан. – Но начать можно с кормить.

Меню было, конечно, праздником. Волга рядом, юг еще не ушел, Дон впереди, а город между всем этим знает толк в том, что подать человеку, чтобы он замолчал от счастья.

Заказали уху – густую, прозрачную и пахнущую рекой так, как река мечтала бы пахнуть в лучшей версии себя. Взяли судака, сома, жареную рыбу с хрустящей корочкой, пироги, овощи, зелень, молодой картофель, кувшины с морсом, лепешки, что-то местное мясное в соусе, от которого Дан уже после первого запаха понял: все, сегодня никакой спортивной дисциплины не будет.

– Ты же спортсмен, – с невинным видом заметила Оля, когда он заказал еще и добавку к горячему.

– Именно, – сказал Дан. – Я восстанавливаюсь.

– От чего? – удивилась Несса.

– От недостатка еды в предыдущие двадцать минут.

Уха пришла первой, и разговоры на минуту почти прекратились. Это был правильный знак. Хорошая еда иногда требует уважения в виде молчания.

– Ох, – выдохнула Лена после первой ложки. – Все. Я влюбилась в Волгоград.

– Поздно, – сказал Дан. – Места заняты.

– Не в тебя, успокойся, – отрезала она. – В суп.

– Предательство прямо у меня на глазах.

Наташа попробовала сома и закрыла глаза.

– Нет, ну это уже незаконно. Так вкусно нельзя.

– Можно, – возразила Маша. – Но редко. Чтобы люди ценили.

Несса ела аккуратно, с интересом пробуя все понемногу, и каждый раз чуть улыбалась, когда находила что-то новое.

– У вас еда вообще очень… настоящая, – сказала она.

– Это потому что мы страна большая, – серьезно ответил Дан. – Нам нельзя питаться скучно. Развалимся.

– А так держитесь на ухе? – спросила она.

– На ухе, любви и хорошей полузащите, – сказал он. – Это основы государственности.

Официантка смеялась уже открыто, подавая следующее блюдо. Люди за соседними столами тоже косились с интересом. Дан к такому привык. Его узнавали. Иногда сразу, иногда через минуту. В больших городах это было особенно забавно: сначала человек ест, пьет, живет своей жизнью, потом поднимает глаза – и начинается.

Но пока их не трогали. И хорошо. Потому что еда была из тех, которые надо прожить с чувством.

Судак был нежный, плотный, со вкусом чистой воды и правильного огня. Мясо – сочное, пряное, без грубости. Овощи пахли так, будто только что спорили с солнцем, кто ярче. Лепешки исчезали с такой скоростью, что Дан начал подозревать внутреннюю диверсию со стороны собственного цветника.

– Вы чего так налегли? – спросил он.

– Потому что вкусно, – ответила Маша с набитым ртом и совершенно без угрызений совести.

– Потому что ты заказываешь хорошо, – сказала Оля.

– Потому что надо набраться сил, – добавила Наташа. – А с тобой иначе нельзя.

– Это да, – кивнула Лена. – У тебя отдых такой, что потом нужен еще один отдых.

– Зависть, – заключил Дан. – Тяжелое чувство.

После еды стало хорошо. Не лениво, а именно хорошо. Будто внутри стало мирно. Они сидели, пили морс, перебрасывались фразами, смеялись. За окнами стоял Волгоград, жаркий, большой, с памятью и силой, а у них внутри было это редкое ощущение – путь идет правильно.

И тут Дан, как это с ним бывало, внезапно хлопнул ладонью по столу.

– Точно.

– Что точно? – насторожилась Оля. Она уже знала: когда он так говорит, спокойствие заканчивается.

– Молодежка.

– Какая молодежка? – спросила Несса.

– Наша, – Дан уже оживился по-настоящему. – Сборная. Они же здесь сейчас.

– И что это значит? – лукаво уточнила Наташа.

– Это значит, – ответил он, поднимаясь, – что я ненадолго исчезну в гости к людям, которые, возможно, еще не знают, как им сегодня повезет.

– Ой, началось, – сказала Маша.

– Мы с тобой? – спросила Лена.

– Конечно. Куда я без моей группы поддержки и морального разложения?

– Разложения? – переспросила Оля.

– Ну да, – серьезно сказал Дан. – Я же приличный парень. А вы мне мешаете сохранять дисциплину.

– И слава богу, – сказала Наташа.

* * *

На базу молодежной сборной Дан примчался уже в таком состоянии, когда у человека даже походка начинает играть быстрее. Футбол он любил всегда, но футбол живой, молодой, злой, быстрый – особенно. А тут еще свои. Почти свои. Ребята, с которыми пересекался, которых знал, за которыми следил, кого уважал и кого уже мысленно примерял к большой сборной.

Там как раз шла двусторонка.

Поле дрожало от скорости. Не в буквальном смысле, конечно, хотя кто его знает. Когда много таланта собирают в одном месте, пространство начинает вести себя уважительно.

Калитвинцев управлял мячом так, будто не пасовал, а вел переговоры. Корнеев читал ритм и раздавал его другим. Канчельскис разрывал фланг, словно ему кто-то лично задолжал. Лемиш, зараза, был весь в своем стиле – резкий, нервный, ироничный даже в беге, будто и мяч обманывал не только корпусом, но и характером. Кадыров уже успел с кем-то сцепиться из-за единоборства, хотя это была всего лишь двусторонка, а не финал мира. Касумов впереди цеплялся за воздух так, что воздух начинал проигрывать верх.

Тренеры сперва не поверили своим глазам, когда Дан появился у бровки. Потом, конечно, началась суета, смех, рукопожатия, выкрики.

– Латин! Ты откуда свалился⁈

– С Волги, – ответил Дан. – По воде пришел, как добрый знак и угроза обороне.

Кто-то из ребят заорал:

– Дайте ему форму! Пусть не умничает на бровке!

– Да он и без формы забьет, – отозвался Лемиш.

– В этом и трагедия, – вздохнул Дан.

Форму ему действительно нашли быстро. Пока переодевался, успел обменяться парой фраз с тренером, коротко, по делу. Тот посмотрел на него внимательно, потом усмехнулся:

– Минут двадцать дашь?

– Если не сломаю вам систему мира.

– Попробуй.

Дан вышел в команду, где как раз не хватало человека в атакующей тройке. И с первых касаний стало ясно: сейчас начнется красивое безобразие.

Одно дело – талантливые ребята. Другое – талантливые ребята, которым на поле вдруг добавили дирижера, способного играть в их темпе, но видеть на полсекунды дальше. А полсекунды в футболе – это иногда разница между мыслью и голом.

Первый мяч Дан получил между линиями, спиной к воротам. Никифоров тут же сел на него плотно, по-мужски, без сантиментов. Дан качнул корпусом, отпустил мяч пяткой в полкорпуса, развернулся в другую сторону и уже увидел, как Канчельскис рванул в свободную зону. Передача ушла в касание. Простая, но такая, от которой защита сначала злится, а потом начинает оглядываться.

– О-о-о! – понеслось с бровки.

Следом Дан сместился левее, стянул двоих, вернул мяч под удар Калитвинцеву. Тот приложился так, что вратарь Кутепов спас уже на инстинкте. Угловой.

– Нормально приехал, – буркнул кто-то из защитников. – Жить скучно было?

– А вам? – добродушно спросил Дан.

Игра пошла еще быстрее. Молодежка и так была бешеная по темпу, а теперь обе стороны вдруг будто обиделись, что кто-то здесь решил блистать без приглашения.

Лужный справа летал как поезд без тормозов. Онопко с Цхададзе рубились в центре так, будто строили новую стену. Корнеев и Мостовой искали тонкие решения. Юран постоянно нырял в зоны, Саленко ждал своего укуса. Все двигалось, все жило, все крутилось на хорошем футбольном токе.

Дан получал от этого удовольствие почти физическое. Вот оно, будущее. Не на бумаге, не в списках, не в газетных восторгах. Вот оно – бегает, орет, подсказывает, ошибается, исправляет, рискует. Молодое, голодное, злое. Очень талантливое.

Гол пришел красиво.

Кадыров выгрыз мяч в центре – с характером, с треском по нервам соперника. Отдал на Корнеева. Тот мгновенно перевел правее, на Канчельскиса. Фланг растянул оборону. Дан в этот момент не дернулся сразу вперед, а наоборот – чуть задержался, будто выпал из эпизода. На это и клюнули. Защитник на мгновение потерял его из прямого контроля. Этого хватило.

Подача пошла не в лоб, а чуть назад, под линию вратарской. Дан вылетел туда из слепой зоны, опередил всех на полшага и в падении, почти полубоком, срезал мяч головой в дальний угол.

Сетка дернулась. Кутепов только рукой махнул с досадой.

– Ну конечно, – сказал он. – Я даже соскучиться не успел.

Смех, свист, выкрики, аплодисменты. Дан поднялся, пожал руку Канчельскису, потом Кадырову, потом Корнееву.

– Хорошо, – сказал он просто.

– Сам вижу, – ответил Кадыров. – Еще давай.

И он дал.

Еще несколько минут Дан крутил игру, успел тонко вывести Лемиша почти один на один, словил ответную шпильку от Никифорова, пару раз получил по ногам вполне по-дружески, то есть крепко, и в итоге покидал поле под общий гул – довольный, разогретый и почти счастливый.

Вот за это футбол и любят. За живой ток. За то, что даже тренировочная двусторонка может ощущаться как обещание большой эпохи.

После игры его облепили сразу – свои, знакомые, журналисты, кто-то из местных телевизионщиков, кто-то из спортивных газет. Слух о том, что Латин внезапно приехал к молодежке и успел забить, разнесся быстро. Такие новости у нас летали лучше голубей.

Первый вопрос был про гол. Второй – про ребят. Третий уже, конечно, про отъезд.

– Даниил, вы уезжаете в Европу. Уезжают и другие. Многие переживают: кто останется? Что дальше будет с нашим футболом?

Вокруг сразу стало чуть тише. Вопрос был неслучайный. И правильный, если честно. Его сейчас многие носили в голове, даже если не все умели задать без надрыва.

Дан вытер лицо полотенцем, чуть подумал и ответил спокойно, без позы. Потому что тут поза была не нужна.

– Останется молодежь, – сказал он. – Вот она. Прямо перед вами. Вместо нас? Нет, не вместо. После нас. И, если все сделать по уму, она будет сильнее нас.

Журналисты задвигались ближе.

– В смысле – сильнее?

– В самом прямом. Каждое следующее поколение должно быть сильнее предыдущего. Иначе мы зря все это затеяли. Надо не цепляться за свои места, а освобождать дорогу вовремя и помогать. Давать шанс, доверие, уровень, ответственность. Не упустить их. Вот это главное.

Он махнул рукой в сторону поля, где ребята еще не успели остыть и продолжали переговариваться, смеяться, спорить.

– Посмотрите, кто здесь. Кутепов. Никифоров. Онопко. Лужный. Асадов. Кадыров. Лемиш. Калитвинцев. Канчельскис. Саленко. Юран. Касумов. И это я еще не всех назвал. Их много. Очень много. Таланта столько, что проблема не найти, а выбрать. Главное – не потерять этот шанс.

– И вы уверены, что не потеряем? – спросили его.

Дан улыбнулся. Не нагло. Уверенно.

– Не потеряем. Если не начнем мешать тем, кто умеет играть. Если будем учить, а не душить. Если дадим им выходить и ошибаться. Если не испугаемся их молодости. И если будем помнить, ради чего играем. Тогда все будет. И большая сборная тоже. Лучшая команда мира должна оставаться лучшей командой мира.

– Вы сказали – большая сборная? Какая именно?

Он посмотрел прямо в камеры.

– Сборная России, – сказал он. – Какая же еще?

Вот после этого уже пошло дальше – блокноты, взгляды, быстрые перешептывания. Такие фразы летят далеко. Иногда дальше, чем хороший диагональный пас.

Но Дан не играл на эффект. Он и правда так думал.

Потом они еще посмеялись с ребятами, похлопали друг друга по плечам, обменялись обещаниями пересечься уже в сборной, в чемпионате, в жизни. Касумов, Кадыров, Лемиш и Асалов в итоге вообще увязались с ним в город.

– Все, – сказал Дан. – Бедные мои девчонки. Сейчас у них будет расширенный состав бедствия.

– А чего, – пожал плечами Лемиш. – Пять парней, пять девчонок. Красиво.

– Ты не понимаешь, – вздохнул Дан. – Это не «красиво». Это «опасно».

* * *

Когда пятеро парней присоединились к пятерым девушкам, Волгоград сразу стал слышать их компанию издалека. И это было правильно. Такая орава не должна передвигаться тихо. Это уже не прогулка, это маленькое стихийное шествие радости.

Касумов был спокоен, как всегда, и именно поэтому опасен: он редко шутил, но если уж говорил, попадал точно. Кадыров горел даже в мирной обстановке, как будто кто-то внутри него постоянно подкидывал дрова. Лемиш мгновенно освоился и через пять минут уже спорил с Наташей так, будто они знакомы сто лет. Асалов оказался в хорошем настроении и сразу нашел общий язык с Машей, что само по себе было достижением: с Машей общий язык находился либо сразу, либо через пожар.

– Ну что, – сказал Дан, глядя на эту процессию. – Если нас сейчас увидит какой-нибудь бдительный гражданин, он решит, что в городе начался фестиваль.

– А что, нет? – спросила Маша.

– С тобой каждый день фестиваль, – ответил он.

Они гуляли легко, с удовольствием, без цели быстрее дойти. Волгоград раскрывался теперь уже не как памятник, а как живой город. Магазины, трамваи, люди, разговоры, жара, набережная, смех, запахи хлеба и пыли, свет на стеклах. Где-то хотелось остановиться и просто смотреть. Где-то – идти дальше.

Рынок нашелся сам. Такие места вообще не ищут – они втягивают.

– Ну все, – сказал Дан. – Я пропал.

– Это еще почему? – спросила Оля.

– Потому что вы сейчас начнете покупать.

– Конечно начнем, – удивилась Лена. – А зачем еще люди ходят на рынок?

Рынок был настоящий. С живым гулом, с продавцами, у которых каждый товар – лучший на свете, с горами овощей, с зеленью, с рыбой, с фруктами, с арбузами и, главное, с дынями. Вот на дынях компания и споткнулась душой.

Они лежали золотистыми грудами, теплые от солнца, пахли так, что даже человек без воображения сразу представлял себе счастье.

– Все, – сказала Маша. – Берем.

– Сколько? – спросил Дан, уже обреченно.

– Много, – ответили сразу несколько голосов.

– Это очень неточная единица измерения.

– А ты не умничай, – сказала Наташа. – Ты сильный, ты и понесешь.

– Прекрасно. То есть моя функция в отношениях окончательно ясна.

– Нет, – сказала Несса мягко. – Еще ты целуешься.

– Вот. Спасибо. Хоть кто-то видит во мне человека, а не грузовой транспорт.

Продавец дынь, услышав это, так расхохотался, что сам скинул им цену.

Выбирали долго, с азартом. Кадыров уверял, что только он умеет правильно стучать по дыне и слышать музыку зрелости. Лемиш заявлял, что Кадыров просто изображает сельскохозяйственного мага. Касумов молча взял одну, понюхал, кивнул – и продавец почему-то сразу признал его авторитет.

Купили дынь, помидоров, зелени, чего-то к ужину, чего-то к завтраку, и опять оказалось, что путешествие по воде чудесным образом превращается в кочевую экспедицию с продовольственным уклоном.

– Мы же в Европу идем, – сказал Дан, глядя на багаж.

– Вот и идем подготовленными, – спокойно ответила Оля.

– Нас там что, не кормят? – спросил он.

– Нас – не знаю, – сказала Наташа. – А тебя точно нет. Ты ешь как звено комбайнов.

Друзья ржали. Девчонки тоже. И Дан, конечно, тоже. Потому что все было правдой. Обидной, но вкусной.

* * *

А потом, как и положено нормальным людям летом у большой реки, их опять унесло к воде.

Пляж был широкий, теплый, с мягким песком и той особой волжской светлотой, которая не морская и не речная в чистом виде, а своя. Здесь не было бакинской соленой бесшабашности, не было островной оторванности, не было астраханской смешанной влаги с рыбным прищуром. Здесь была большая река и большой воздух.

Они разбрелись, скинули лишнее, устроились, кинули рядом дыньки, как законную часть пляжной экипировки, и почти сразу полезли купаться.

Вода была теплая, но не ватная. Живая. Дан зашел по пояс, потом нырнул, вынырнул дальше, провел ладонью по лицу и на секунду прикрыл глаза. Хорошо. Очень.

Когда он обернулся, пятеро его красавиц уже шли в воду, и тут, если честно, даже великому футболу пришлось подвинуться в списке прекрасного. Они были все разные – и этим сводили с ума еще сильнее. Оля – светлая, спокойная, ладная. Лена – гибкая, точная, с гимнастической легкостью в каждом движении. Наташа – темная, насмешливая, с хитринкой в глазах. Маша – рыжий огонь, короткий фитиль и вечное обещание взрыва. Несса – светлая, нежная, тонкая, с этой своей французской мягкостью, которую жизнь рядом с ним уже научила и смеяться, и не смущаться лишний раз.

– Чего уставился? – крикнула Наташа.

– Любуюсь, – честно ответил Дан.

– И как успехи? – спросила Маша.

– Выдающиеся. Но объект исследования мешает сохранять научную трезвость.

– Бедный, – вздохнула Оля.

– Не то слово.

Они плескались, смеялись, тонули понарошку, спасали друг друга, ныряли, подплывали, цеплялись за плечи, дразнили, уходили на глубину, возвращались. Потом выбрались на берег, разрезали дыню, и сок пошел по пальцам, по смеху, по жаркому воздуху.

– Вот это жизнь, – сказал Касумов, вытягиваясь на песке.

– В Баку сейчас тоже хорошо, – тихо заметил Дан.

– Скучаешь? – спросила Несса.

Он посмотрел на Волгу, потом на своих.

– По городу – да. По людям – тоже. Но я не из тех, кто любит только то место, где родился. Я люблю и то, куда иду. Иначе какой смысл идти?

Оля положила голову ему на плечо. Маша ткнула пальцем в дыню и заявила, что философия философией, а если кто сейчас не передаст ей еще кусок, она перейдет к насилию. И момент снова стал простым, земным, счастливым.

Вечером, уже на яхте, когда Волгоград начал уходить в закат и в огни, Дан еще раз подумал, что день получился сильный. Город памяти. Хорошая еда. Молодежка. Разговор о будущем. Смех друзей. Пляж. Девчонки. Волга.

В принципе, если так жить дальше, можно и в Европу не торопиться.

Но торопиться все равно придется.