Текст книги "Привет Европа (СИ)"

Автор книги: Алексей Лапышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 25 страниц)

– Уже, – сказал ей.

Они встали рядом. Кто-то кутаясь в легкую кофту, кто-то щурясь на солнце, кто-то молча, кто-то с вопросами в глазах. И всех, он это чувствовал, чуть дергало. Совсем немного. Но дергало. Новая страна – это всегда не только любопытство. Это еще и неизвестность. Даже когда ты едешь туда не бедным родственником, а звездой мирового футбола на собственной яхте.

– Ну что? – спросила Наташа.

– Все хорошо будет, – сказал он, не оборачиваясь. – Только так. И навсегда.

Тишина была короткой, но плотной. И снова чувствовал, как они снова принимают эти слова внутрь, устраивают их в себе, как нечто надежное.

– Мы верим, – тихо сказала Оля.

– Я знаю.

Город становился ближе. Уже различались очертания берегов, движение судов, какие-то крупные здания, пятна домов на склонах. Солнце поднималось, и вода под ним серебрилась так, будто сама прокладывала нам дорогу.

Капитан отдавал команды спокойно, без лишней суеты. Моторист уже был внизу, наверняка проверяя все в последний раз, хотя и без того там все работало как часы. Сторожевики на горизонте больше не бросались в глаза, но я почему-то был уверен: если обернуться и поискать, найдутся. Хорошие люди умеют не мешать.

А он стоял на палубе среди своих и смотрел на Стамбул. Еще шаг – и начнется новая глава. Уже не прогулка, не переход между своими берегами, а настоящий вход в другой мир. В тот, где мне предстояло не просто играть, а доказывать, расширять границы, учиться, побеждать, строить будущее. Для себя. Для них. Для страны, что осталась за спиной, но никуда из меня не делась.

И вот вдруг улыбнулся.

Да чего нас дергать-то должно, если честно?

Мяч круглый везде. Поле одинаково честно для сильных. Люди влюбляются на всех языках. А путь признает только тех, кто не тормозит перед поворотом.

– Ну что, – сказал, обнимая своих взглядом и рукой, насколько дотянулся. – Здравствуй, Стамбул. Мы пришли.

И город впереди как будто действительно становился все ближе, отвечая.

И будто бы ответ понеслось:

* * *

Баку, Баку, остался в прошлом

Я не скучаю, я болею

Ты был великим и был ты разным

Я помню все, не забываю

И отношение людское

Что душу грело день за днём

Вот так, накатывает прошлое

И все о нём, о нём, о нём

И говор тот многоязык

Смешение наций, это сила

Ну, а теперь, чего-то сник

То было, нет уже, но было

И летний зной, что душу согревал

И осень теплая, вот так картина

Зима, январь и дождь крепчал

А как мороз, так нету хлеба, но все едино

Весна, весна, на улице весна

В душе тепло, на лицах тут улыбки

Хотелось так тепла

И получали, безо всякой скидки

И снова лето, и крик то…дондурма

Сорвешься, купишь, бело – сладко

Да то мечта, мечта, мечта

И вот загадка, да загадка

Куда все делось?

Вдруг исчезло

Как будто растворилось?

Ну право дело

Ну ладно…. море, море, море

И шум прибоя по ночам

Теперь вот глянешь, чисто поле

Тогда? Да что? Я все отдам

А Каспий примет, он безбрежный

Седые волны смоют всё

И лишь улыбкой безмятежной

Напомним мы про всё, про всё

Про всё, что было, что осталось

В душе и памяти всего-лишь

Картинка враз мигнула, растворилась

И не поймешь, то помнишь или спишь?

Да, нет, все помним мы

И то совсем не сны

Мы с ним разлучены

И души от корней оторваны

Безжалостно и грубо, от души

И значит все, прости, прости

И до свидания город прошлый

На что метания? Он все одно не настоящий

Тот, настоящий, остался в прошлом

Мигнул, мигнул и враз сменился

И сразу стало ни о чём

Лишь в памяти картинкой остался…….

Глава 17
Стамбул. Город контрастов, футбола и кожи

К полудню яхта уже мягко входила в стамбульскую суету, и сам город сначала показался не городом, а огромным театром, поставленным сразу на двух материках. Минареты, купола, белесые дома на склонах, ржавые баржи, паромы, чайки, крики портовых рабочих, гул моторов, соленый воздух, смешанный с жарой, углем, рыбой и чем-то пряным – все это налетело разом, как если бы море вдруг решило заговорить сразу на десяти языках.

Девушки уже собирались сойти на берег, перебрасывались шляпами, очками, сумками, кто-то смеялся, кто-то всматривался вперед, а Дан, стоявший у поручня, неожиданно поднял руку.

– Стоп, красавицы. Не разбегаться, – сказал он с той спокойной уверенностью, после которой обычно и капитан, и девчонки, и даже случайные прохожие почему-то начинали слушаться. – В такой город без вступления нельзя. Это все равно что выйти на поле финала без разминки.

– Ох, – протянула Маша, уже смеясь. – Сейчас начнется лекция.

– Не лекция, а ликбез с видом на Босфор, – поправил Дан. – Игорь Сергеевич, а чай у нас найдется?

Капитан только хмыкнул, как человек, давно понявший, что спорить с молодым чемпионом бесполезно, если тот уже что-то придумал. Через несколько минут на верхней палубе поставили чайник, чашки, нарезали лимон, разложили печенье, а Дан рассадил всех вокруг стола так, будто собирался не историю рассказывать, а разыгрывать комбинацию перед решающим матчем.

Он сел вполоборота к городу, поставил локти на стол и некоторое время молча смотрел на берег.

– Ладно, – сказал он наконец. – Если коротко, то Стамбул – это один из тех городов, где история вообще не умеет ходить спокойно. Она тут всегда бегает, дерется, торгуется, строит дворцы, жжет флоты и спорит о Боге.

Девушки прыснули. Оля подперла щеку ладонью. Несса слушала особенно внимательно: ей нравилось, как Дан говорил о местах, будто знакомил их не с географией, а с живыми существами.

– Началось все, – продолжил он, – очень давно. Еще в VII веке до нашей эры сюда пришли греки из Мегары и основали город Византий. Место они выбрали не просто удачно, а почти нагло удачно. Тут пролив, тут торговые пути, тут можно контролировать движение между Черным и Средиземным морями. То есть уже тогда люди понимали простую вещь: если ты сидишь на таком перекрестке – ты либо станешь богатым, либо тебя будут пытаться отобрать.

– И что, сразу стали пытаться? – спросила Наташа.

– Еще как. Город переходил из рук в руки, воевал, подчинялся, отбивался. Но по-настоящему великая история началась, когда римский император Константин в IV веке решил сделать здесь новую столицу империи. Он понял, что старый Рим – это хорошо, но мир уже слишком велик, и центр тяжести смещается на восток. Так появился Константинополь. Формально – Новый Рим. А по сути – город, которому было суждено стать сердцем целой цивилизации.

Он говорил легко, без профессорской важности, будто пересказывал старый, хорошо знакомый матч: где был перелом, кто ошибся, кто угадал ход раньше других.

– Потом пришла Византия. Тысяча лет блеска, интриг, войн, торговли, храмов, императоров, богословских споров и такого количества заговоров, что любой современный кабинет министров на их фоне – кружок юных натуралистов. Здесь возвели Святую Софию. И не просто церковь, а заявление миру: мы можем так, как никто не может. Здесь сходились купцы, паломники, воины, наемники, ученые. Город был богатейший, красивейший, почти неприступный. Эти стены веками держали всех подряд.

– Почти? – тихо спросила Лена.

– Почти, – кивнул Дан. – Потому что нет ничего вечного, если вокруг слишком много желающих доказать обратное. Были арабы, были болгары, были русы, были крестоносцы. Кстати, вот тут особенно любопытно. В 1204 году крестоносцы, которые вроде бы шли освобождать Святую землю, взяли и разграбили Константинополь. Христиане христиан, между прочим. Иногда история прекрасно показывает, что лозунги – это одно, а золото и власть – совсем другое.

– Узнаваемо, – сухо заметила Маша.

– Вот именно, – усмехнулся Дан. – После этого город оправился, но уже не стал прежним. Ослабел. А потом пришли османы. И в 1453 году султан Мехмед Второй взял Константинополь. Это был конец Византии и начало новой эпохи. Для всего региона – огромный перелом. Город стал столицей Османской империи. Храмы превращались в мечети, строились дворцы, базары, бани, школы, караван-сараи. Он не умер – он переоделся и снова стал главным.

Над водой пронеслась чайка. Где-то сбоку взревел паромный гудок.

– Османский Стамбул несколько веков был одним из центров мира, – продолжил Дан. – Огромная империя, три континента, войны с Европой, Кавказом, арабским миром. Тут принимали послов, тут решали судьбы земель, тут копили богатства, тут же и застревали в собственной тяжести. К девятнадцатому веку империя начала уставать. Европа менялась быстрее. Промышленность, армии, финансы – все шло вперед, а Османская империя уже не всегда успевала.

– А потом Турция? – спросила Несса.

– Потом война, распад империи и Ататюрк, – сказал Дан. – Мустафа Кемаль сделал то, что удается нечасто: взял обломки старого мира и собрал из них новое государство. Столицу перенесли в Анкару, чтобы показать: начинается другая эпоха, менее имперская, более национальная, современная. Но Стамбул от этого не перестал быть Стамбулом. Да, он больше не столица, но это культурное сердце, торговый центр, огромный порт, место, где Восток и Запад не просто встречаются, а живут бок о бок, спорят, торгуют и подмигивают друг другу.

Он поднял чашку, сделал глоток и посмотрел на город с такой улыбкой, будто тот был его старым знакомым.

– Вот поэтому тут нельзя просто сойти на берег и сказать: «Ну, дома как дома». Нет. Тут каждый камень делает вид, что ему все равно, а сам помнит императоров, султанов, монахов, янычар, купцов и шпионов. И еще одно. В такие города надо входить с уважением. Они это чувствуют.

Некоторое время все молчали. Даже Маша, обычно первая готовая сострить, просто смотрела на купола вдали.

– Так, – бодро сказал Дан, хлопнув ладонями по столу. – Ликбез окончен. Чай выпит. Теперь можно идти и проверять, не наврал ли я.

– Ты невозможный, – сказала Оля, но в голосе ее звучала гордость.

– Зато полезный, – ответил он.

И Стамбул наконец дождался их на берегу.

Сойти с яхты и оказаться в городе было все равно что шагнуть из одной плотности воздуха в другую. На причале теснились грузчики, рыбаки, продавцы воды, мальчишки с подносами, мужчины в рубашках с закатанными рукавами, женщины в светлых платьях и платках, иностранцы с фотоаппаратами, моряки, полицейские, чайки, кошки и бесконечный шум жизни, который не утомлял, а подхватывал.

Они шли сначала вдоль порта, и город раскрывался слоями. С одной стороны – старые стены, арки, лестницы, потемневший камень, кривые улочки, по которым будто недавно прошли века. С другой – витрины, автобусы, автомобили, вывески, ряды кафе, какие-то мастерские, толпы спешащих людей. Пахло жареной рыбой, бензином, морем, кофе, табаком и специями. Издали тянулся призыв муэдзина, и на секунду весь этот гул будто собрался в одну ноту.

Для большинства девушек все это было первым большим европейско-восточным городом сразу. Несса бывала за границей, но и для нее Стамбул имел особый вес. Остальные, кроме Дана и Маши, вообще впервые видели мир по ту сторону привычного пространства, и это читалось во взглядах: они впитывали все подряд – двери, окна, мостовую, вывески, лица, лодки, купола.

– Как будто сразу несколько городов наложили друг на друга, – тихо сказала Лена.

– И никто не отменил ни один, – кивнул Дан.

Машка, помнившая Мексику и сумасшедший чемпионат мира, оглядывалась с видом человека, который уже понял главное: мир огромен, и в нем не обязательно все должно быть правильно, чтобы быть красивым.

– Тут даже хаос нарядный, – заявила она.

– Это потому что восточный, – ответил Дан. – У нас хаос обычно сначала матерится, потом чинит табурет.

Они смеялись и шли дальше. У причала старики играли во что-то вроде домино и спорили так, будто на кону стоял не вечерний досуг, а судьба пролива. На одной улице мальчишки гоняли тряпичный мяч между тележками. На другой через раскрытую дверь мастерской было видно, как мастер бьет молоточком по меди. Над головой сушилось белье, рядом стояла новенькая иномарка, а через минуту за углом открывался вид на старую мечеть, и все снова складывалось в странно цельную картину.

Стамбул и правда был городом контрастов, но не тех, что ради газетной фразы. Он просто отказывался выбирать одно лицо. И это Дану нравилось. Он шел вперед легко, как всегда, и девушки невольно держались ближе к нему – не потому, что боялись, а потому что рядом с ним любое новое место сразу становилось чуть понятнее, чуть дружелюбнее.

Когда жара наконец напомнила о себе всерьез, а впечатлений уже набралось на целую неделю разговоров, первой сдалась Наташа.

– Все, – заявила она. – История – хорошо, виды – хорошо, Восток и Запад – прекрасно. Но я хочу есть.

– Наконец-то здравая мысль, – одобрил Дан. – Идем искать настоящее.

Настоящее нашлось в небольшом кафе, не слишком нарядном снаружи, но полном запахов, от которых даже самый воспитанный человек быстро забывает о достоинстве. Внутри было прохладнее, стены украшали медные подносы и выцветшие фотографии, в углу бормотал телевизор, а хозяин с усами такого масштаба, будто на них держалась часть османского наследия, приветствовал гостей с той теплотой, которую узнают сразу: здесь умеют кормить.

Дан почти не заглядывал в меню. Он быстро переговорил с хозяином, задал несколько вопросов, кивнул и вернулся к столу с видом человека, обеспечившего команде правильный тактический рисунок.

– Сейчас будет, – сказал он. – И не торопитесь. Турки в еде понимают.

Когда принесли первое блюдо, девчонки на секунду просто замолчали. На больших тарелках лежали разрезанные пополам, туго свернутые лаваши, поджаренные до легкой золотистой корочки. Изнутри сочилось мясо – где баранина, где курица, где говядина, – сок смешивался с соусом, с тонко нарезанным луком, зеленью, помидорами. Рядом подали сыр, свежие огурцы, острый перец, несколько видов салатов, тарелки с ароматной зеленью, оливки, что-то кисломолочное, лепешки и еще соусы, от одного вида которых уже хотелось откусить половину мира.

– Это что, шаурма? – недоверчиво спросила Оля.

– Она самая, – подтвердил Дан. – Только не та, что потом где попало будут крутить на бегу, а нормальная, уважающая себя родственница.

Маша взяла половинку обеими руками, осторожно надкусила – и тут же закатила глаза.

– Все, – сказала она с набитым ртом. – Я остаюсь в Турции.

– Сначала доешь, потом решим вопрос с гражданством, – ответил Дан.

Девушки ели и смеялись, перебивали друг друга, менялись кусочками, спорили, у кого вкуснее. Баранина была насыщенной и пряной, курица – мягкой и сочной, говядина – плотной, с дымком. Лаваш хрустел по краям и пропитывался соком внутри. Зелень освежала, сыр добавлял солоноватую мягкость, соусы собирали все воедино.

– И почему у нас такого нет? – спросила Лена.

Дан пожал плечами.

– Потому что многие хорошие вещи сначала долго идут, а потом внезапно оказываются везде. Запоминайте. Еще пригодится.

Хозяин, заметив искренний восторг, расплылся в улыбке и сам принес чай – крепкий, янтарный, в небольших стаканчиках. За чаем появились сладости: пахлава, рахат-лукум, что-то ореховое в сиропе, тонкие рулетики из теста с медом и фисташками.

– Это уже нападение, – сказала Наташа. – Нас хотят отсюда вынести.

– Я сопротивляться не буду, – призналась Несса.

Разговоры за столом текли лениво и счастливо. Обсуждали город, людей, вкус мяса, странную мягкость турецкого хлеба, сладость чая, то, как непривычно и хорошо чувствовать себя чужими и при этом не потерянными. Дан время от времени вставлял короткие реплики, пояснял, откуда что пошло, как в Турции любят подавать мясо, почему чай здесь – почти отдельный язык общения. Девчонки слушали уже не как ученицы, а как свои: привыкли, что в нем странным образом уживаются талант футболиста, повадки уличного шутника, голова экскурсовода и аппетит человека, который умеет жить со вкусом.

Из кафе они действительно выбрались не быстро. Почти с сожалением.

– Если так будет в каждом городе, – заметила Оля, – мы до Франции доберемся шариками.

– Неправда, – возразил Дан. – Мы шариками не доберемся. Мы спортивные люди. Мы доберемся очень красивыми шариками.

Прогулка продолжилась, и постепенно улицы привели их туда, где город уже не просто жил, а шумно торговал собой. Рынок начинался с фруктов – горы персиков, инжира, винограда, дынь, арбузов, абрикосов. Все светилось, пахло, блестело, продавцы зазывали, как артисты. Дан купил арбузы, небольшие дыни, еще каких-то фруктов, и все это тут же обещали донести до причала.

Но на этом разумная часть закупки закончилась.

Потому что за фруктами начался вещевой ряд.

А там висела кожа.

Черная, коричневая, темно-вишневая, мягкая, плотная, короткая, удлиненная, с поясами, без поясов, с молниями, с прострочкой, с отложными воротниками. Летняя жара мгновенно проиграла эстетике, и Дан остановился так резко, будто увидел открывшийся фланг.

– О нет, – сказала Лена, сразу все поняв по его лицу.

– О да, – сказал Дан.

– Сейчас июль, – напомнила Оля.

– А куртки вечны, – философски ответил он.

Они еще смеялись, когда один из торговцев всмотрелся в него внимательнее, потом хлопнул себя по груди и что-то быстро сказал соседу. Сосед вытянул шею, третий уже явно был уверен, четвертый почти кричал. Через минуту вокруг началось то самое чудо узнавания, которое в футбольных странах распространяется со скоростью пожара по сухой траве.

– Дан! Латин! Русский! Футбол! – посыпалось со всех сторон.

Он обреченно, но весело вздохнул.

– Ну все, пропали, – пробормотал он.

Пропали, конечно, не в плохом смысле. Просто через пять минут вокруг собралась уже добрая половина ряда. Кто-то жал руку, кто-то вспоминал чемпионат Европы, кто-то изображал его голы, кто-то пытался говорить по-русски, кто-то по-французски, кто-то просто сиял. Девушек осмотрели с уважительным изумлением, и кто-то даже выдал фразу, которую перевели сразу трое:

– Лучший футболист мира и его цветник!

Маша согнулась от смеха.

– Все, Дан. Теперь это официально.

– Лучше цветник, чем огород, – невозмутимо ответил он.

А потом начался выбор курток. Девушки поначалу пытались возмущаться, что в июле такое покупать безумие, но рынок уже вошел в азарт. Им выносили модели одну за другой, набрасывали на плечи, крутили перед зеркалами, спорили, что кому идет, хлопали руками, восхищались волосами, фигурой, посадкой.

Оля неожиданно отлично смотрелась в светло-коричневой мягкой кожанке. Лене подобрали темную, короткую, почти дерзкую. Наташе – приталенную черную. Маше – ярковатую, огненную, с чуть хулиганским силуэтом. Нессе – кремовую, почти европейскую, но с турецким изяществом в деталях.

– Ты это заранее задумал? – прищурилась Наташа.

– Я просто человек дальнего планирования, – ответил Дан.

Про себя он только усмехнулся. Впереди были Афины, и память о другой жизни настойчиво подсовывала картинки летних меховых магазинов и туристического безумия, но это он пока оставил при себе. Пускай сюрпризы раскрываются вовремя.

Торг был отдельным спектаклем. Главный продавец, круглолицый и темпераментный, уверял, что для такого гостя дает невероятную скидку – чуть ли не восемьдесят процентов, и только потому, что футбол, дружба и судьба.

– Восемьдесят – это подозрительно, – сказал Дан. – Значит, вы изначально хотели меня ограбить.

Толпа грохнула смехом.

– Нет-нет! Лучший товар! Лучший товар!

– Тогда честно. Двадцать процентов.

Продавец схватился за сердце так выразительно, что ему можно было давать театральную премию.

– Ты убиваешь моих детей!

– У вас их сколько? – поинтересовался Дан.

– Столько, сколько нужно для такой скидки!

Турки хохотали уже в голос. В итоге торговались долго, красиво, с размахом, вмешивались соседи, случайные советчики, какой-то старик с четками, мальчишки, которые вообще пришли посмотреть на чемпиона. Сошлись на тридцати процентах и рукопожатии, которое встретили как подписание международного договора.

Куртки аккуратно упаковали, записали адрес яхты и поклялись доставить все прямо к причалу.

– Доставят? – тихо спросила Лена.

– Конечно, – сказал Дан. – Тут уже дело чести. Еще табличку повесят: здесь одевался лучший футболист мира и его цветник.

– Перестань, – смеясь, толкнула его Оля.

Но на этом рынок их не отпустил. Кто-то принес мяч. Кто-то оттащил в сторону пару тележек. Еще кто-то руками обозначил ворота между ящиками и тюками ткани. Через несколько минут прямо посреди рынка возникло поле – кривое, шумное, абсолютно нелепое и оттого прекрасное.

Дан скинул пиджак, закатал рукава.

– Ну что, господа коммерсанты, – сказал он. – Показывайте, как вы тут торгуетесь ногами.

Матч получился именно таким, каким и должен был быть в Стамбуле: шумным, веселым, горячим. На маленьком пространстве мяч прыгал от ящика к ящику, продавцы играли в сандалиях, мальчишки – босиком, кто-то пытался финтить, кто-то просто летел напролом, все спорили, смеялись, кричали. Дан сначала играл вполсилы, больше подыгрывал, отдавал пасы, подставлял корпус, подшучивал. Потом один усатый торговец попытался обыграть его «между», неудачно, но нагло. Дан одобрительно кивнул, тут же сделал ответную паузу, убрал мяч пяткой и мягко забросил на голову рыжему мальчишке, который с двух шагов переправил в импровизированные ворота.

Аплодировали все.

Потом Дан и сам забил – не силой, а красотой. Принял на грудь, развернулся в тесноте, качнул одного, пропустил между ног другому, и с носка пробил в угол между корзиной с апельсинами и перевернутым ящиком. Апельсины, к счастью, не пострадали, но зрители кричали так, будто финал Кубка Европы неожиданно перенесли на базар.

Девушки смотрели на него и только качали головами.

– Невозможный, – снова сказала Несса.

– И невероятный, – добавила Оля.

– И любимый, – негромко закончила Наташа.

Сам Дан в этот момент просто был счастлив. Ему вообще шли такие эпизоды – где нет официоза, нет трибун, нет газет, а есть мяч, люди, смех и мгновенное братство через игру.

С рынка они вырвались слегка оглушенными, увешанными пакетами с фруктами, впечатлениями и чужими улыбками. Казалось бы, пора было возвращаться на яхту, лечь в тень, переваривать день и жить дальше. Но море было рядом, жара никуда не делась, а сам факт, что они в Стамбуле и еще не искупались, Дану казался почти организационной ошибкой.

– Нет, – сказал он. – Так не пойдет. Город городом, а пляж по расписанию.

До подходящего берега добрались ближе к вечеру, когда солнце стало мягче. Пляж оказался не открыткой, а живым местом: песок вперемешку с мелкой галькой, местные семьи, мальчишки с мячом, девушки в ярких купальниках, продавцы кукурузы, запах соли и нагретой воды. Но в этом и было удовольствие – никакой музейности, только лето и море.

Они почти бегом добрались до воды. Первой вбежала Маша, подняв фонтан брызг и визгнув так, будто море обязано было обратить внимание именно на нее. За ней Оля, потом Лена, потом Наташа и Несса. Дан чуть задержался, глядя, как солнце ложится на воду, как светятся мокрые плечи, как девушки смеются, зовут его, машут руками.

Потом и он вошел в море.

Вода после длинного дня показалась благословением. Теплая, живая, с легкой вечерней прохладой в глубине. Они плавали, ныряли, брызгались, перетягивали Дана каждый к себе, пытались утопить, получали ответный шквал воды, хохотали так, что на них оборачивались с улыбками.

Потом сидели на песке, обсыхая. Дан лежал на локтях, девушки устроились вокруг, кто рядом, кто полулежа, кто упираясь плечом в его бок. Город вдалеке светлел куполами и огнями, море тихо шуршало, а день наконец начал складываться в приятную усталость.

– Хороший город, – сказала Лена.

– Очень, – согласился Дан.

– Ты в каждом городе будешь устраивать и лекцию, и матч, и гастрономический переворот? – спросила Маша.

– Если здоровье позволит, – ответил он.

– А если не позволит?

– Тогда ограничусь матчем.

На яхту они вернулись уже в сумерках. Там их ждали доставленные куртки – конечно же, в полном порядке, аккуратно упакованные. Дан, увидев это, только довольно кивнул.

– Я же говорил. Честь.

Ночь ложилась на Стамбул медленно и красиво. Огоньки отражались в воде, где-то вдали тянулись огни мостов, ветер стал мягче. Когда яхта наконец снялась и пошла на выход, девушки еще долго стояли на палубе, глядя, как город остается за спиной.

А впереди уже была новая вода, новая дорога и Греция.