Привет Европа (СИ)

Текст добавлен: 31 июля 2026, 20:00

Текст книги "Привет Европа (СИ)"

Автор книги: Алексей Лапышев

Жанр:

Альтернативная история

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 30
Марсель пока, все таки пока…пока

Марсель начал исчезать за кормой уже к вечеру. Сначала ещё держался отчётливо – склон, дома, мачты, башни, линия порта, потом стал мягче, потом расплылся в светлое пятно, потом начал уходить за горизонт и растворяться в воздухе. И в какой-то момент уже было непонятно: то ли город ещё есть, то ли это просто память о нём задержалась над водой.

Ну здравствуй.

Теперь уже точно.

Яхта шла к Монако ровно, неспешно, будто сама понимала: не каждый переход нужно превращать в гонку. Иногда лучше дать людям почувствовать дорогу. Не проскочить её, не сжечь в нетерпении, а именно прожить. Чтобы вечер тянулся не как ожидание, а как отдельная маленькая жизнь – со своим светом, запахами, разговорами и каким-то особым морским покоем, который на суше почти никогда не даётся.

И вот на этой дороге Дан снова устроил свой маленький культ. На палубе появился мангал.

– Нет, ну послушай, – сказала Наташка, наблюдая, как он сосредоточенно возится с углями. – Мы только что были в городе. Поели, погуляли, снова поели глазами весь рынок, потом пляж, потом путь… И всё равно ему надо срочно жарить шашлык.

– Это не срочно, – возразил Дан, не отрываясь от дела. – Это красиво.

– Это прожорливо, – поправила Машка.

– Это этапное прощание с Марселем, – пояснил он с тем видом, с каким можно было бы объяснять тактическую перестройку в финале Кубка чемпионов. – У каждого большого города должен быть достойный эпилог.

– В виде баранины? – подняла бровь Лена.

– А что, есть варианты лучше?

Вариантов лучше, если честно, не было. Особенно когда баранина молодая, хорошая, купленная правильно, а сам процесс поставлен с душой. Дан вообще к шашлыку относился серьёзно. Не как к «ну давайте пожарим мясо», а как к делу почти стратегическому. Нужный жар. Нужная нарезка. Лук. Специи. Чуть кислоты. Никакого варварства. Если мясо хорошее, ему не нужно сто пятьдесят унижений маринадом. Хорошее мясо надо уважать. И тогда оно ответит взаимностью.

Он возился с шампурами так сосредоточенно, будто от этого действительно зависело что-то важное. Впрочем, для него и зависело. Дан вообще любил, когда в простом деле есть порядок, вкус и чувство меры. Умение нормально пожарить мясо, подать его людям, собрать вокруг стола своих – это, по его понятиям, было из той же большой мужской области, что и умение защитить, решить, взять на себя. Не громкие подвиги. Обычная надёжность. А она часто и есть самое ценное.

Угли постепенно набирали ту самую правильную жизнь – не пламя, а плотный ровный жар, глубокий, красноватый, с серым налётом сверху. Дан насаживал куски на шампуры, время от времени кто-нибудь из девчонок оказывался рядом: то помочь, то подать что-то, то поправить тарелку, то просто поцеловать его в висок или плечо, будто без этого мясо не дозреет.

– Не мешайте мастеру, – сказал он с достоинством.

– Мы не мешаем, – ответила Оля. – Мы улучшаем среду.

– Я вообще ради среды здесь стою, – признался Дан.

– И ради мяса, – заметила Лена.

– Не без этого.

– Он так говорит, как будто совершает жертвенный обряд, – усмехнулась Машка.

– Почти, – согласился Дан. – Только бог у нас сегодня добрый и пахнет бараниной.

– Всё, – сказала Наташка. – Я официально хочу стенограмму его речей. Когда-нибудь это надо будет издать.

– В двух томах, – добавила Несса. – Первый: «Футбол и судьба». Второй: «Уголь, мясо и мировоззрение».

– Третий, – невозмутимо вставил Дан, – «Как вы все без меня вообще жили».

– Плохо, – мгновенно ответила Оля.

И сказала это так просто, без пафоса, что он даже на секунду сбился с движения. Только коротко глянул на неё и снова перевёл взгляд на мангал. Но внутри отметил. Такие вещи он слышать умел. И, что важнее, умел не делать вид, будто не услышал. Просто не всегда сразу отвечал словами.

Пока баранина шипела и доходила, они вспоминали Марсель. Как хозяин кафе лично принёс им ещё хлеба, хотя никто не просил. Как продавец рубах уверял, что Дан «в этом виде точно должен иметь корабль». Как журналисты зависли на слове «Валгаала». Как на рынке какая-то старушка пыталась сунуть Наташке лишний персик «для глаз». Как Машка минут десять спорила с продавцом браслетов, хотя в итоге купила их больше, чем собиралась.

– Это был не спор, – возразила Машка. – Это был экономический поединок.

– Который ты проиграла с блеском, – сказал Дан.

– Я не проиграла. Я добилась морального преимущества.

– И материального ущерба, – уточнила Лена.

– Ничего вы не понимаете. Там был вопрос принципа.

– У тебя почти всегда вопрос принципа, когда дело касается красивых безделушек, – заметила Наташка.

– Конечно. Кто-то же должен поддерживать мировую торговлю.

Они смеялись, перебивая друг друга, и Дан ловил себя на том, что вот это – может быть, и есть одна из самых точных форм счастья. Не торжественная, не книжная, не та, где герой стоит на скале и осознаёт величие момента. А вот такая. Простая. Живая. Когда люди рядом не играют в близость, а действительно рядом. Когда любое воспоминание тут же подхватывают, договаривают, раскрашивают с разных сторон. Когда никто не держит лицо, потому что оно и так своё.

– А мне всё-таки рынок больше всего понравился, – сказала Лена. – Он как восток, который притворяется Францией.

– Или Франция, которая честно признаёт, что море меняет всех, – отозвался Дан, переворачивая шампуры.

– А ты красиво сказал про город утром, – вспомнила Оля. – Что Париж умеет производить впечатление, а Марсель умеет жить.

– Ну так и есть.

– Ты вообще иногда очень правильно говоришь, – заметила Несса.

– Иногда? – возмутился он.

– В другие разы ты несёшь что-нибудь про драккары и конюшни, – невинно сказала она.

– Это тоже правильно. Просто не для всех.

– Нет, это как раз для очень узкого круга особо подготовленных слушательниц, – сказала Наташка.

– Которые уже не могут сойти с маршрута, – вздохнула Машка.

– Поздно, – серьёзно подтвердил Дан. – Вы подписались под полным комплектом.

Когда мясо дошло, запах стоял такой, что даже капитан сверху кашлянул как-то особенно заинтересованно. Не так, как кашляют по служебной необходимости, а так, как кашляют люди, которых внезапно настигла мысль: а не спуститься ли под благовидным предлогом. Стол накрыли быстро. Команде отложили по-человечески, и те, забрав свои порции, тактично удалились к «боевым постам». А на корме осталась их шестёрка и вечер, который получался почти опасно уютным.

Ели сначала молча. Потому что хороший шашлык не терпит лишней болтовни в первые минуты. Тут надо уважить событие. Прожевать. Почувствовать. Понять, что всё получилось как надо. Дан, конечно, следил за реакцией с нарочитым равнодушием человека, который якобы выше похвалы, но на самом деле слушал очень внимательно.

– Ну? – не выдержал он всё-таки.

– Самодовольный какой, – сказала Лена.

– Я хочу объективную оценку.

– Объективная оценка такая, – проговорила Наташка, не отрываясь от тарелки. – Если ты когда-нибудь уйдёшь из футбола, с голоду не пропадёшь.

– Это низкая планка, – заметил Дан.

– Хорошо. Тогда так: это преступно вкусно, и если бы мы были в древности, за такое тебя бы уже куда-нибудь выбрали.

– Вождём шампура, – подсказала Машка.

– Верховным жрецом углей, – добавила Несса.

– Я согласен, – сказал Дан.

– Кто бы сомневался, – улыбнулась Оля.

Потом, когда первый голод отступил, девчонки, как и следовало ожидать, начали Дана кормить уже почти насильно.

– Ешь ещё, – сказала Оля и положила ему кусок.

– И вот это, – добавила Лена.

– И лука побольше, – вставила Машка.

– И зелень, – подтолкнула тарелку Несса.

– Чтобы силы были, – подытожила Наташка.

Дан уставился на них с удивлением:

– А что? Было когда не было? Нет, вы скажите. Я исправлюсь.

Наступила пауза. Очень короткая. Потом девчонки переглянулись и вдруг дружно расхохотались.

– Не-не, – выдавила сквозь смех Машка. – Ты уж лучше не исправляйся.

– А то потом ходи по стеночке, – добавила Наташка.

– И держись, чтобы не улечься, – со смехом вставила Лена.

Оля только опустила глаза в тарелку, скрывая улыбку, а Несса вообще покраснела и закрыла лицо ладонью.

Дан довольно хмыкнул. Он не любил пошлость, но честная мужская гордость – это совсем другое дело. Для него и правда было важно, чтобы женщина рядом была счастлива. Не для хвастовства. Не для победной галочки. А просто потому, что так правильно. Если дома хорошо, если любимая довольна, если близость не отбывают, а проживают – тогда и мир легче, и дух крепче, и вообще семья становится не клеткой, а силой.

Он иногда думал об этом почти упрямо. Слишком много вокруг было мужчин, которые считали, будто мужественность – это шум, нажим и право брать. А ему чем дальше, тем яснее становилось: настоящая сила вообще не в этом. Сила – когда женщина рядом с тобой раскрывается, а не сжимается. Когда ей спокойно. Когда ей радостно. Когда она не терпит, а хочет быть рядом. Это и есть победа, если уж пользоваться футбольным языком. Всё остальное – ерунда, статистика без смысла.

Ужин тёк дальше мягко и вкусно. Говорили о глупостях и о важном вперемешку. О Монако – совсем чуть-чуть. Не хотелось раньше времени превращать приближение новой жизни в официальный приём. Пусть ещё побудет просто дорогой. Ещё час, ещё два, ещё один вечер без обязательств, без расписаний, без новых лиц, без чужих взглядов, которые снова начнут что-то ждать, оценивать, примеривать на него.

После еды они долго не расходились. Сидели, смотрели, как темнеет море. Вода становилась всё глубже по цвету, будто в неё подливали синеву из гигантского кувшина. На небе проступали первые звёзды, вдоль борта ходили мягкие блики, где-то далеко вспыхивал и исчезал огонёк другого судна. Воздух остыл ровно настолько, чтобы хотелось придвинуться ближе друг к другу, но не настолько, чтобы нужно было уходить в каюту. Самое правильное вечернее равновесие.

Яхта шла ровно, потом вдруг замедлилась.

Дан это почувствовал мгновенно. Не глазами – телом. Судно едва заметно изменило ход, и внутри у него сразу щёлкнуло то самое чувство пространства и движения, которое было у хороших спортсменов развито почти животно. Он ещё не успел ничего подумать, а организм уже знал: что-то поменялось.

Из рубки сверху донеслось уверенное:

– Профилактическая остановка на два часа согласно регламенту!

Где-то снизу почти сразу откликнулся моторист:

– Принято, товарищ…

И замолчал.

Этого было достаточно.

– Лейтенант? – вполголоса предположила Несса.

– Мелко, – авторитетно сказал Дан.

– Генерал, – рубанула Машка.

– Перебор, – оценил он. – Хотя мысль мне нравится.

– Полковник? – спросила Лена.

– Возможно.

– Нет, скорее подполковник, – не согласилась Оля.

– Может и так. Мы всё ближе.

– Я знаю! – вдруг воскликнула Наташка. – Командор!

Сверху немедленно донеслось весёлое:

– У нас такого звания нет, уважаемые. Хотя мысль мне нравится. Но можете звать меня просто капер. Ну или Игорь Сергеевич. Это в традициях флота.

Все задрали головы и дружно заулыбались. Дан хмыкнул:

– Капер – это прозвучало хорошо. Почти как каперанг. Формально полковник, по факту скорее командор, которого у нас нет.

– Ты сейчас сам себя услышал? – спросила Лена.

– Конечно.

– И тебя ничего не смутило?

– Абсолютно ничего. Я последователен.

Наташка немедленно уловила главное:

– Товарищ капер, разрешите приступить к купанию!

Сверху уже откровенно смеялись.

– Это ты адмирала спрашивай. Моё дело маленькое – яхту вести.

И пять пар глаз тут же развернулись к Дану.

Он выдержал паузу с очень серьёзным лицом, потом улыбнулся.

– Команда простая. Все в воду.

И первым же её исполнил.

Вернее, исполнил с размахом. Как он ухитрился утащить за собой в прыжок почти всю пятёрку – потом никто толком объяснить не смог. То ли за руки схватил. То ли поддел плечом. То ли они сами к этому моменту уже были готовы и только ждали сигнала. Но в воду они ушли почти одним счастливым комком, с визгом, смехом и таким всплеском, будто море решило тоже повеселиться.

Вода оказалась тёплой, ласковой, идеально вечерней. Луна уже успела вытянуть на поверхности серебряную дорожку, белый корпус яхты светился в темноте, а вокруг Дана плавали его девчонки – и было в этом что-то почти нереальное. Настолько красивое, что даже смешно: ну не может же человеку всё время так везти. А если может – значит, надо благодарить и не выпендриваться.

Соль легла на губы. Волна мягко толкнула в плечо. Где-то наверху осталась палуба, свет, чайник, тарелки, человеческий быт, а здесь было уже что-то первичное – вода, ночь, кожа, смех, дыхание. И он вдруг остро почувствовал, как много счастья вообще даётся телом. Не словами, не мыслями, не планами. Просто тем, что можно плыть, держать кого-то за руку, слышать, как рядом смеются, видеть, как на тёмной воде блестят волосы.

Он на секунду лёг на спину, посмотрел в небо. И где-то на краю сознания снова мелькнуло: наследник… князь… принц… адмирал… Был? Не был? Почему некоторые слова внутри него отзываются так, словно не впервые слышатся? Почему иногда роль ложится как родная одежда, хотя он её вроде никогда не носил? Откуда это странное ощущение – будто в других жизнях, если они вообще бывают, он уже ходил по палубам, командовал, выбирал курс, отвечал не только за себя?

Да ну их.

Он резко перевернулся, уходя от этой мысли, потому что рядом была куда более важная реальность. Машка плеснула в него водой. Наташка ухватила Олю и потянула в сторону с хохотом. Лена красиво нырнула, вынырнула блестящая и весёлая. Несса смеялась, вцепившись ему в плечо, и вся картина была такой живой, такой телесной, такой счастливой, что никакие философии просто не выдерживали конкуренции.

Он подплыл к Оле, на секунду обнял её за талию, просто так, без слов. Потом поймал летящую от Наташки волну ладонью и тут же получил ответный залп в лицо. Машка, конечно, попыталась организовать тактическое нападение с фланга. Лена, как всегда, действовала красиво, но не без коварства. Несса сначала только смеялась, а потом внезапно тоже включилась в эту морскую войну с неожиданной решимостью. И Дан подумал, что вот это сочетание – нежность, азарт, вода, ночь и свои люди – вообще трудно чем-то перебить.

Потом они сидели на палубе, заворачивались в полотенца, пили чай, смотрели на море и почти не разговаривали. Потому что иногда слова только мешают. После воды все были какие-то особенно настоящие – разогретые смехом, уставшие ровно настолько, чтобы не суетиться, и тихо довольные. Наташка устроилась, поджав ноги, Машка всё ещё фыркала, вспоминая чей-то особенно неудачный нырок, Лена смотрела вдаль, Оля прижалась плечом к Дану, Несса грела ладони о кружку и улыбалась куда-то внутрь себя.

И Дан, обнимая Олю одной рукой, вдруг совершенно ясно понял: он запомнит именно это. Не только Марсель как город. Не только рынок, журналистов, старый порт, не будущий контракт, не красивый заход в Монако. А вот этот вечер. Мангал на палубе. Соль на коже. Смех в темноте. Их шестерых в круге тёплого света среди большого моря.

Утро, наоборот, пришло деловое. Светлое, чистое, с лёгким ветром и той особой морской бодростью, когда тело уже знает: день будет хорошим. На палубе пахло свежестью, чаем, чуть-чуть металлом, чуть-чуть морем и совсем немного вчерашними углями, которые ещё хранили память о вечере.

Дан проснулся рано и почти сразу потянулся к снастям.

– Конечно, – сонно пробормотала Машка, увидев удочку у него в руках. – Мир мог погибнуть, а рыбалка бы осталась.

– Традиции, – важно ответил Дан.

И действительно: традиции. Если есть море, утро и хотя бы полчаса до новой суеты – грех не попробовать поговорить с рыбами. Девчонки присоединились почти автоматически. Даже Машка, которая в рыбалке долго не видела никакого практического смысла, кроме романтики картинки, сегодня встала рядом с ним с очень задумчивым видом.

Остальные это заметили. Оля покосилась на Машку. Лена – на Дана. Наташка вообще прищурилась так, что в её глазах почти читалось: не хватило что ли? И тут же сама себя одёрнула. Нет, ну с ним такого быть не может. Они-то знали.

Дан тем временем был уже не здесь. То есть здесь, но в своём рыбацком состоянии. Когда великий футболист, любимец публики, будущий кошмар французских защитников и вообще персонаж повышенной плотности превращается просто в мужчину на воде. Спокойного, собранного и довольного жизнью. В нём в такие моменты появлялась какая-то старая, почти деревенская основательность, хотя вырос он совсем не в деревенском мире. Просто некоторые мужские состояния, видно, живут глубже биографии.

Сегодня никто не рвался в чемпионы. Не было соревнования «кто больше поймает». Не было борьбы за титул грозы окуней и кошмара ставриды. Просто бросали лески, ждали, говорили о чём-то малом, смеялись, щурились на солнце. Кто-то вытаскивал мелочь и отпускал назад. Кто-то вообще больше любовался переливами воды, чем следил за поплавком.

Море утром было совсем другим, чем ночью. Тогда оно было тёплой тайной, а теперь – светлой работой мира. Всё стало чётче, проще, яснее. Волны не шептали, а дышали. Солнце не рисовало серебро, а раскладывало по поверхности живые стеклянные блики. И яхта уже не казалась отдельной сказкой – она снова была судном на курсе, частью дня, частью пути.

– По-моему, рыба нас изучает, – сказала Несса.

– И правильно делает, – ответил Дан. – Мы редкий вид.

– Особенно ты, – заметила Лена.

– Я мирный.

– На рыбалке – может быть, – сказала Машка.

– А в жизни? – спросила Оля.

Он задумался.

– В жизни я предупредительно опасный.

– Хорошо сказал, – одобрила Наташка. – Надо записать.

– Не надо, – усмехнулся Дан. – А то ещё официальным лозунгом станет.

– Уже стало, – сказала Лена. – Просто ты пока не знаешь.

Он только фыркнул и снова перевёл взгляд на леску. И в этот момент на крючке что-то дёрнулось. Небольшое, но живое. Дан мягко повёл рукой, вытащил серебристую рыбёшку, посмотрел на неё с уважением, как на участника честного короткого поединка, и аккуратно снял.

– Ну? – спросила Машка.

– Мудрая, но недостаточно, – оценил он.

– Отпустишь?

– Конечно.

И рыба ушла обратно, блеснув хвостом. Дан проводил её взглядом и неожиданно сам для себя подумал, что в этом тоже есть что-то правильное. Не всё обязательно брать себе. Иногда достаточно просто соприкоснуться – и отпустить. Может, поэтому ему и нравилось море: оно всё время напоминало, что человек не хозяин всему подряд. Иногда ты просто гость. Счастливый, сильный, любимый – но всё равно гость.

Поймали немного, но никого это не расстроило. Главное было в самом ритме. Последнее утро перед Монако. Море ещё держит их, не отпускает окончательно к берегу. Дорога ещё не закончилась, и можно позволить себе побыть не в будущем, а в этом тихом промежутке между вчера и завтра. Дан вообще любил такие переходные часы. В них жизнь часто честнее, чем в самих вершинах событий. Пока ещё ничего не началось – но уже многое понятно.

Потом был завтрак – уже без вчерашнего размаха, но тоже хороший. Хлеб, масло, что-то к чаю, остатки фруктов, неспешные разговоры, солнечный свет по столу. Все уже немного внутренне собирались, хотя внешне делали вид, что ничего особенного не происходит. У каждого было своё ожидание. У девчонок – любопытство, тревога, предвкушение. У Дана – это всё вместе, плюс ещё знакомое спортивное чувство: скоро начнётся новый этап, и надо входить в него не расслабленным туристом, а человеком, который пришёл делать дело.

И вскоре впереди начали проступать очертания Монако.

Сначала просто берег. Потом белая полоска домов. Потом плотность, которую трудно с чем-то спутать: маленькое княжество, умудрившееся втиснуть в себя столько денег, скорости, красивой жизни и амбиций, что с моря оно выглядело почти игрушечным. Но Дан прекрасно знал: это игрушка с очень серьёзной начинкой.

Чем ближе они подходили, тем отчётливее проступала эта странная двойственность места. С одной стороны – солнце, белизна, аккуратность, яхты, террасы, фасады, почти открыточная нарядность. С другой – воля, деньги, расчёт, игра на больших ставках. Здесь всё выглядело красиво не потому, что само собой так выросло, а потому, что кто-то очень хорошо умел управлять пространством, впечатлением и ценой каждого метра.

– Ну вот и всё, – тихо сказала Оля.

– Не всё, – ответил он. – Только следующий поворот.

– Хороший поворот, – заметила Несса, глядя вперёд с какой-то своей особой смесью нежности и предвкушения.

– Для одной француженки почти дом, – улыбнулся Дан.

– А для одного русского бедствие местной лиги, – вставила Наташка.

– Не бедствие, а украшение, – поправила Машка.

– Шумное, – добавила Лена.

– И очень прожорливое, – завершила Оля.

– И любимое, – тихо сказала потом, уже без смеха.

Сказала так просто, что Дан на секунду остановился внутри. Не снаружи – там он только чуть посмотрел на неё. Но внутри это слово легло очень глубоко. Любимое. Да, он знал. Чувствовал. Но слышать такое всё равно нужно. Даже сильным. Даже тем, кто привык идти первым. Особенно им.

Он никогда не считал, что мужику нельзя нуждаться в любви. Это глупость, придуманная людьми, которые путают твёрдость с бесчувствием. Можно быть сильным и всё равно хотеть, чтобы тебя любили. Можно тащить на себе игру, ответственность, риск, решения – и всё равно нуждаться в одном тихом слове, которое вдруг собирает тебя лучше всяких речей. И Оля это слово сказала вовремя. Как будто почувствовала.

До подхода оставалось ещё около часа, и в этот час нормальный человек, возможно, просто любовался бы видом. Но Дан был не тот случай.

Сначала он просто размял плечи. Потом прошёлся по палубе. Потом остановился, посмотрел на руки, на пространство перед собой, на девушек, и внутри у него уже окончательно щёлкнуло то самое рабочее состояние, которое не спрашивает разрешения. Новый город, новый клуб, новая страна, новая лига – значит, организм отвечает привычным способом: давай готовиться.

Потом попросил мяч.

– Опять? – Лена уже смеялась заранее.

– А что делать? – развёл руками он. – Вдохновение пришло.

– Очень спортивное вдохновение, – заметила Наташка.

– А у тебя бывает другое? – спросила Машка.

– Бывает, – серьёзно ответил он. – Но его при свидетелях показывать нельзя.

– Всё, – сказала Лена. – Началось.

Девчонки начали бросать ему мячи руками. Разными дугами, по-разному по высоте. А он ловил их ногой – на уровне плеч, иногда головы, мягко гасил, сбрасывал вниз, снова принимал. То внешней стороной стопы, то подъёмом, то одной ногой, то другой. Координация, чувство мяча, работа корпуса – всё это выглядело странно, но завораживающе. Даже капитан из рубки косился и качал головой.

На качающейся палубе это смотрелось вообще почти цирком. Но Дан не цирк устраивал. Он искал. Проверял тело в нестандартном положении, на нестабильной поверхности, в другой ритмике. Нога поднималась высоко, мяч встречался мягко, гасился не только стопой, но всем корпусом, балансом, дыханием. Он чувствовал, как включаются какие-то непривычные мелкие мышцы, как чуть иначе работает спина, как тело ищет новую точность.

– А это что за упражнение? – не выдержала Оля.

Дан поймал очередной мяч, мягко опустил, пожал плечами.

– Не знаю. Вспомнилось. Видел какой-то фильм… про ушуистов-футболистов. Вот решил попробовать.

– Это очень убедительное объяснение, – сказала Наташка.

– Главное, чтобы помогало, – ответил он.

Девчонки понимающе закивали. Ну видел так видел. С этим человеком бесполезно спорить, если он вдруг решил, что кино может принести пользу спорту. Тем более, судя по тому, как он работал, польза и правда могла получиться неожиданная.

Мяч летел, нога встречала его у самой головы, гасила без суеты, сбрасывала. Снова. И снова. Дан был сосредоточен, но улыбался краешком рта. В этом был весь он – на подходе к новой жизни, к новому клубу, к новой стране он не важничал и не тревожился, а продолжал искать ещё один штрих, ещё один инструмент, ещё одну мелочь, которая потом однажды решит исход какого-нибудь большого матча.

Он уже видел это наперёд. Не конкретную игру, не конкретный гол, а сам принцип. Когда мяч прилетит неудобно, высоко, резко, в борьбе, и доли секунды решат, уйдёт ли он от тебя, отскочит, потеряется – или ляжет как приручённый. И вот ради этих долей секунды он сейчас гонял мяч на палубе яхты, подходящей к Монако, под взглядами любимых женщин и усмешкой капитана. Потому что победы вообще часто начинаются в моментах, которые со стороны кажутся странными.

Соперникам, если честно, уже пора было начинать бояться.

Монако приближался.

Белый, солнечный, богатый, собранный на скалах как очень дорогая идея. Он рос на глазах, обретал детали, переставал быть просто картинкой и становился местом, где совсем скоро начнётся новый кусок жизни. Дан поймал очередной мяч у самой головы, погасил его, мягко сбросил вниз и поднял взгляд вперёд.

И в этот раз уже не отвёл.

А где-то зазвучало что-то и о чём-то важном и дорогом, и для кого-то или чего-то, оставшегос уже за спиной…

…Для Марселя и Франции и конечно родины – Баку

Два города, две жизни – две судьбы