Текст книги "Привет Европа (СИ)"

Автор книги: Алексей Лапышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)

– Ты опасный человек, – сказала Лена. – Умеешь быть незаменимым в быту.

– И в футболе, – добавила Маша.

– И в прочих дисциплинах, – вполголоса вставила Наташа.

Девушки дружно засмеялись.

Дан только поднял бровь:

– Я смотрю, у нас сегодня заседание. Повестка серьёзная.

– Повестка простая, – сказала Оля, глядя на него мягко и спокойно. – Хорошо, что ты есть.

Это было сказано без пафоса, без игры, без намёка на красивость. Просто и очень точно. И потому на секунду все притихли. Даже ветер будто перестал шуршать так громко. Потому что да. Хорошо. Очень.

Дан на мгновение опустил взгляд, потом усмехнулся, чуть смягчая эту внезапную глубину:

– Ладно. Раз уж я есть, доедайте всё. Не люблю, когда мои достоинства пропадают зря.

– Вот за это мы тебя особенно ценим, – сказала Маша. – За умение после серьёзного опять стать невозможным.

– Баланс, – ответил он. – Важнейшая вещь.

После обеда море стало ленивее, а солнце – тяжелее. В такие часы даже разговоры звучат иначе: не короче, а мягче. Яхта шла ровно, уверенно, будто и сама вошла в послеобеденное спокойствие. Девушки разбрелись кто куда. Кто-то взял книгу, но через несколько страниц просто положил её на грудь и закрыл глаза. Кто-то устроился в тени и дремал. Кто-то лежал рядом с кем-то, слушая, как под корпусом урчит вода. Где-то в отдалении снова маячили знакомые силуэты тех самых морских «совпадений», но к ним уже все привыкли настолько, что они превратились в часть фона, вроде постоянного облака или далёкой чайки.

Даже Дан на некоторое время позволил себе ничего не делать. Вытянулся в тени, подложил руки под голову и смотрел в светлую ткань тента, сквозь которую пробивалось солнце. Полчаса такой неподвижности были для него почти подвигом. Но море умеет навязывать людям правильный ритм. Не ломая. Просто убеждая.

Минут через сорок он открыл глаза, сел, провёл рукой по лицу и посмотрел на палубу так, как смотрит человек, у которого в голове что-то щёлкнуло.

– Только не говори, – лениво сказала Маша, даже не поднимаясь, – что тебя опять тянет тренироваться.

– Не скажу, – ответил Дан. – Покажу.

Он взял мяч.

Для непосвящённого это, конечно, выглядело слегка безумно. На палубе не было футбольного поля. Не было даже подобия нормальной площадки. Пять метров свободного пространства, край совсем рядом, под ногами не трава и не земля, а деревянное покрытие на воде. Любой другой человек посмотрел бы на это и решил: хорошая идея для падения за борт. Но Дана такие условия не останавливали. Иногда, наоборот, именно они его и подстёгивали. Ему нравилось ставить себя туда, где техника должна быть не просто хорошей, а абсолютной. Где ошибка стоит не свистка тренера, а прыжка в море за мячом.

Он опустил мяч, качнул его стопой, поймал ритм, потом резко подхватил и рванул. Пять метров – смешная дистанция для обычного человека и очень серьёзная задача для того, кто тренирует первый взрыв, короткий рывок, мгновенную остановку, разворот и повторное ускорение. Мяч почти прилип к ноге. Корпус чуть вперёд. Два частых шага, третий длиннее. И в последний момент – резкая остановка в считанных сантиметрах от края. Без паники. Без взмаха руками. Без потери равновесия. Разворот – и обратно.

Раз за разом.

Скорость. Скорость. Контроль.

Мяч не убегал. Нога не ошибалась. Тело слушалось так, будто между мыслью и движением не было вообще никакой задержки. Иногда он менял касание. Иногда ускорялся с другой ноги. Иногда нарочно делал мяч чуть неудобнее, чтобы тут же исправить. В этом и была настоящая работа высокого класса: не повторять удобное, а делать сложное удобным.

Девушки постепенно собрались смотреть. Сначала просто из любопытства. Потом – уже молча, внимательно. Потому что в какой-то момент перестаёшь видеть «человека с мячом» и начинаешь видеть ремесло, доведённое до почти пугающей чистоты.

– Это ненормально, – тихо сказала Несса.

– Это работа, – так же тихо ответила Оля. – Просто очень большая.

Дан снова взорвался с места, как будто пытался втиснуть в этот крошечный отрезок целый фланговый проход. Стоп. Разворот. Смена темпа. Ещё рывок. Мяч жил у него под ногой как что-то приручённое.

Лена покачала головой:

– Вот поэтому он и лучший.

Они смотрели на него и думали каждая о своём, но в одном сходились все. За лёгкостью, шутками, харизмой, победами, дерзостью – вот это. Годы. Тысячи повторений. Одержимость точностью. Способность не сказать себе «хватит», когда уже и так получается лучше большинства, а продолжать дожимать движение до совершенства. Не просто талант. Талант, ежедневно превращаемый в оружие.

И ещё каждая думала о другом. О том, как странно и сильно он вошёл в их жизнь. Не как случайность, не как красивый летний эпизод, не как роман, который потом вспоминают с улыбкой и лёгким недоумением. Нет. Как центральная фигура мира, в котором вдруг многое стало яснее, полнее, живее. У кого-то был опыт до него. У кого-то почти не было. У кого-то были глупости, ошибки, пустые попытки, чьи-то не те руки, не те слова, не та близость. Но теперь у всех был он.

И они знали, что для него они тоже не просто «рядом». Не фон. Не украшение удачного лета. Не временная ласка в пути. Единственные – каждая по-своему и все вместе. Это не означало, что жизнь навсегда замкнулась на их шестерых и больше никого не будет. Слишком уж необычной была сама природа его пути. Вокруг него чувствовалось движение судьбы – не пафосное, а настоящее, как ветер перед переменой погоды. Иногда у каждой из них возникало странное, трудно объяснимое ощущение: потом, когда-нибудь, придёт ещё одна. Не сейчас. Не скоро. Но придёт.

И почему-то в этих неоформленных предчувствиях почти всегда мелькал рыжий свет.

Судьба с рыжими вообще шутить не любит.

Никто вслух об этом не говорил. Не потому что боялись. Просто чувствовали: рано. Некоторые вещи лучше не трогать словами, пока они ещё только тенью ходят по краю будущего.

А Дан всё работал. Короткий рывок. Стоп. Разворот. Ещё рывок. Ещё. На висках уже выступил пот. Дыхание стало глубже. Но движения не теряли чистоты. Потом он убрал мяч, несколько секунд просто стоял, глядя в море, и улыбнулся – той самой мальчишеской, чистой улыбкой, от которой у всех пятерых каждый раз что-то мягко переворачивалось внутри.

– Ну что? – спросил он, оборачиваясь. – Похож на человека, который зря ест рыбу?

– Нет, – сказала Маша. – Похож на человека, который даже морю бы обыграл в стеночку.

– Если оно откроется, – совершенно серьёзно ответил Дан. – Почему бы и нет?

– Вот это и страшно, – пробормотала Наташа.

Ближе к вечеру свет начал меняться. Солнце стало не слабее, а глубже. Вода потемнела, приобрела густоту. Воздух сделался чуть суше, чуть прозрачнее, и первым это почувствовал капитан. У людей моря вообще особые отношения с переменами пространства. Они берег раньше угадывают не глазами, а всем существом.

– Глядите, – сказал он.

На горизонте появилась тёмная полоска. Сначала почти неуловимая, будто просто обман зрения. Потом она стала плотнее, увереннее, выше. Начала набирать форму. Корсика.

Остров наплывал медленно, но неотвратимо – как новая глава, которая уже существует где-то впереди и просто ждёт, когда до неё дойдут. Берег с каждой минутой становился яснее, рельефнее. В нём не было итальянской разговорчивости, той лёгкой игры, которую любят приморские города. Здесь чувствовалось что-то иное. Более собранное. Более каменное. Более внутренне твёрдое.

Все вышли на палубу, даже те, кто вроде бы за день уже назагорались, накупались, наработались и должны были лежать без сил.

– Вот и она, – тихо сказала Несса.

– Какая строгая, – заметила Оля.

– Да, – кивнул Дан. – Не кокетничает. Сразу видно – остров с характером.

– Тебе такие нравятся, – немедленно съехидничала Наташа.

– Я человек широкий, – ответил он. – Мне вообще многое нравится. Но характер – обязательно.

– Мы заметили, – фыркнула Маша.

Капитан стоял у штурвала и тоже смотрел вперёд уже не просто как на красивый пейзаж, а как на точку прибытия, набор решений, вход, глубины, ветер, манёвр.

– Подходить будем аккуратно, – сказал он. – Берег красивый, но с норовом.

– Под стать настроению, – заметила Лена.

– Хорошо сказано, – одобрил капитан.

Море перед Корсикой оставалось спокойным, но в самом воздухе уже жила перемена. Новый берег – это всегда новое настроение. Новые люди. Новый пляж. Новый разговор. Новый вечер. Новый кусок пути, который ещё ничего о тебе не знает, а ты ещё ничего не знаешь о нём. И именно поэтому встреча всегда чуть острее.

Дан стоял, опираясь руками о леер, и смотрел вперёд. Девушки были рядом – привычно, тепло, правильно. За спиной оставались пройденные мили, матчи, переговоры, рынки, смех, песни, завтрак в Риме, утренние блины, футбольная злость, итальянские разговоры, море, рыба, солнце – всё то лето, которое уже переставало быть просто чередой дней и становилось настоящей жизнью в развернутом, насыщенном виде.

– Ещё немного, – сказал капитан. – И будем подходить.

– Отлично, – ответил Дан.

Он не отрывал взгляда от острова. И внутри у него уже включалось знакомое чувство – ожидание следующего шага. Не тревога. Не суета. Именно ожидание. Хорошее, живое, собранное. Как перед матчем, в котором ещё не свистнули, но ты уже знаешь: выйдешь и сыграешь как надо.

Корсика становилась всё ближе.

Путь продолжался.

И это было прекрасно…

Так же, как эти слова, эта душа, рванувшая наружу для одной шатенки, гимнастки и просто красавицы…

* * *

А на город сел туман

Не видать ни зги

В этой жизни все обман

Как не посмотри

Ветер зноем душу сушит

Полирует стены

Кто-то где-то что-то пишет

О таких как мы

Кто-то что-то и кому-то

Cкажет невзначай

А в ответ она зачем-то

Наливает чай

Вот нальет и улыбнется

Взглянет ласково в глаза

Нега в сердце растворится

Можно, нужно иль нельзя?

Ароматами ванили

Мозг взорвется как всегда

Те глаза нас поманили

Как всегда……да как всегда

И испуганные руки

Убегают со стола

За улыбкой прячем взгляды

Но наверно все же да?

Убежать не убежали

И доверчиво легли

Исступленно повторяли

Как могли….да как могли

Вновь улыбка расцвела

А в глазах надежда

На губах услышишь да

Я люблю, конечно

Тут и легкий ветерок

Растворил туман

Улыбнулся Ангелок

Все……но это не обман.

Глава 25
Корсика без Наполеона, или?

Проснулся Дан не сам.

Сначала ему сквозь сон почудилось, что на яхте открыли филиал рая для голодных людей. Пахло сразу всем хорошим: поджаренным хлебом, маслом, чем-то молочным, зеленью, кофе, еще – медом, фруктами и чем-то таким, от чего у нормального человека сразу мирился характер.

Он открыл один глаз.

Потом второй.

Потом приподнялся на локте и понял, что его, кажется, взяли в нежный плен.

На маленьком столе в кают-компании уже стояла такая выставка завтраков, что хоть флаг поднимай: «Сдаюсь, девочки, я побежден». И главное – они ведь точно сговорились. Все пятеро сидели с такими лицами, будто ничего особенного не произошло. Ну подумаешь, проснулись раньше него. Ну подумаешь, устроили из простого утра маленький праздник. Ну подумаешь, любимого человека решили докормить до полной неспособности убежать.

– Ага, – сказал Дан хрипловато со сна, выбираясь наверх. – Заговор.

– Поздно догадался, – спокойно заметила Оля.

– Мы даже не прятались, – добавила Лена и невинно поправила волосы.

– Он просто крепко спал, – сказала Несса с мягкой французской улыбкой. – Comme un enfant.

– Как чемпион после сезона, – фыркнула Наташа. – Это даже хуже. Ребенка можно разбудить.

– Не мешайте, – важно заявила Маша. – Мужчина должен сперва глазами поесть. Это часть искусства.

Дан уже стоял у стола, босой, теплый после сна, в легкой футболке и шортах, и смотрел на все это как человек, которому вдруг, без предупреждения, выдали домашнее счастье в материальной форме.

У Маши было ее, западноукраинское, простое и очень правильное оружие: горячие сырники, румяные, с чуть хрустящей корочкой, а рядом – густая сметана и мисочка с вишней, быстро проваренной с сахаром, так что та не развалилась, а только пустила темный сок.

– Это чтоб ты не зазнавался, – сказала Маша. – Великих футболистов тоже можно усадить и кормить ложкой.

– Меня? Ложкой? – Дан посмотрел на нее с уважением. – Смелая ты женщина.

– Я маленькая, а не глупая, – отрезала она. – Большого лучше кормить сразу вкусно. Так безопаснее.

У Оли была штука совсем другая – не шумная, зато цепляющая с первого взгляда. Тонкие ломти слегка поджаренной халы, намазанные мягким творожным сыром, сверху – кружочки огурца, немного зелени, ломтики слабосоленой красной рыбы и рядом еще тарелка с яйцами, взбитыми почти в крем, – что-то между омлетом и нежнейшей яичницей.

– Это что за буржуазная диверсия? – восхитился Дан.

– Это нормальный завтрак для умного человека, – сказала Оля. – Чтобы ты не хватал все подряд и потом не говорил, что тебя никто не бережет.

– Я и не говорю.

– Потому что некогда. Ты обычно жуешь.

Лена, конечно, пошла своим путем. У нее получились тонкие блинчики, аккуратные, ровные, как будто она их по линейке выливала, а к ним – масло, варенье из абрикоса и еще блюдце с медом. Плюс чай в маленьком заварнике, крепкий, ароматный, с лимоном.

– Баку тут нет, – сказала она, – но утро можно сделать правильным.

– Утро уже сделано, – честно ответил Дан. – Я просто уточняю: вы меня балуете, да?

– Нет, – сказала Лена. – Мы тебя воспитываем.

Наташа, чуть щурясь от довольства, придвинула свое. У нее были горячие лепешки, что-то среднее между тонкими астраханскими пышками и татарскими кыстыбый по духу, только утренний вариант: с картофельной начинкой, маслом и зеленым луком. Пахло так, что Дан чуть не сел прямо рядом на пол и не начал есть руками.

– О-о, – сказал он с чувством. – Вот это удар в ближний угол. Без шансов для вратаря.

– Я знала, – хмыкнула Наташа. – Ты на простую еду реагируешь честнее всего.

– Простую? Это не простая еда. Это покушение на мою дисциплину.

– Ешь давай, дисциплинированный.

Несса же, как и полагалось француженке, сделала все так, будто это легко, воздушно и само собой. Круассаны – маленькие, теплые, с настоящим сливочным запахом, миска с абрикосами и персиками, масло, джем из апельсинов и кофе, от которого хотелось встать ровно, вдохнуть море и простить половину человечества.

– Я подумала, – сказала она, – что на Корсике утро должно начинаться почти по-французски.

– Почти? – Дан посмотрел на нее.

– Полностью по-французски было бы меньше всего и намного дороже, – невозмутимо ответила она.

Моторист, проходя мимо, глянул на стол и выразительно кашлянул.

– Что? – спросил Дан.

– Ничего, Даниил Александрович, – сказал тот. – Просто думаю, что некоторые люди в этой жизни очень правильно устроились.

С кормы донесся сухой смешок капитана Игоря Сергеевича:

– Некоторые, молодой человек, это мягко сказано.

За иллюминатором уже светлело по-настоящему. Аяччо лежал на рейде спокойно, бело-желто, с домами, поднимающимися от бухты, с горами вдали, с той южной ясностью, когда все как будто вымыто за ночь и выставлено на солнце без лишних теней.

Дан сел наконец за стол.

Посмотрел на них.

И поймал себя на том, что улыбается как дурак.

Не потому, что еда. Хотя еда – это серьезно, тут шутки в сторону. А потому, что это было оно. То самое, о чем люди любят трепаться слишком высокими словами и обычно все портят. А тут ничего говорить не надо. Просто пятеро его девчонок проснулись раньше, что само по себе природное явление редкое, почти как комета, и приготовили ему завтрак. Каждая – свое. Не напоказ. Не ради эффекта. Просто потому что он их, а они его.

Семья.

Странная? Да пожалуйста.

Неправильная на чей-то вкус? Тем лучше.

Зато живая.

Зато теплая.

Зато его.

Он взял сырник, отломил кусок, потом потянулся к лепешке, потом к блинчику, потом получил легкий шлепок по руке от Оли.

– По очереди.

– Я стараюсь охватить мир целиком.

– Начни с тарелки, завоеватель.

– Я уже понял, – сказал Дан. – Меня здесь любят и контролируют.

– В такой последовательности, – кивнула Лена.

– Нет, – сказала Наташа. – Одновременно.

– Это даже лучше, – признал Дан и принялся есть уже как положено, с чувством, с толком, с благодарностью и без фальшивой скромности, потому что скромность перед таким завтраком была бы просто хамством.

Пока яхта тихо покачивалась на утренней воде, а Корсика ждала их на берегу, Дан ел и думал, что если жизнь и дальше будет подкидывать ему такие утра, то он, пожалуй, не возражает стать очень великим человеком. Только чтоб обязательно с этими пятью рядом. А иначе какой смысл.

* * *

Когда первая волна голода была побеждена, а вторая уже превращена в уважительную дружбу, разговор сам собой перетек к острову.

Девчонки сидели вокруг стола, растянув удовольствие. Море тихо плескало в борта, солнце подбиралось выше, Аяччо жил своим утренним курортно-портовым ритмом, а Дан, откинувшись на спинку сиденья с чашкой кофе, смотрел на берег и явно собирался что-то рассказывать.

Они это уже знали по его лицу.

Если у него делался вот такой прищур – чуть лукавый, чуть внимательный, – значит, сейчас будет либо история, либо лекция, либо лекция, замаскированная под историю. А поскольку Дан умел рассказывать так, что даже про налоговую реформу кто-нибудь заслушался бы, никто не возражал.

– Ну? – спросила Маша. – Наш ходячий учебник, давай.

– Я не учебник, – возмутился Дан. – Я красивее.

– Это спорно, – сказала Наташа.

– Это зависть.

Он отпил кофе, глянул на Аяччо и кивнул на берег.

– Корсика – остров с характером. Очень упрямым, местами даже вредным, но красивым, зараза. Не просто курорт на картинке, а такая каменная штука посреди моря, где все время кто-то с кем-то выяснял отношения. То генуэзцы, то местные, то французы. Остров большой, гористый, не из тех, где можно расслабленно пройтись и решить, что тут все для туриста. Тут если забрался не туда, гора тебе быстро объяснит, кто тут хозяин.

– Очень похоже на тебя, – заметила Оля.

– Я не настолько стар.

– Это пока.

Дан усмехнулся.

– Вообще у Корсики история нервная. Долго болталась под Генуей, потом местные пытались жить по-своему. И у них был такой славный человек – Паскуале Паоли. Практически символ островной вольницы. Для корсиканцев это что-то вроде: мы сами умеем, сами решим, сами не маленькие. Потом, конечно, пришли французы и объяснили, что им виднее. Как обычно у больших государств: если что-то красивое и удобно лежит в море, значит, это надо немедленно взять под крыло.

Несса тихо улыбнулась:

– Ты сейчас очень осторожно говоришь о Франции.

– Я культурный, – сказал Дан. – Мне еще в ее чемпионате играть. Возможно.

– О-о, – протянула Лена. – Возможно.

– Не начинай. Так вот. Здесь родился Наполеон. Прямо вот тут, в Аяччо. Маленький корсиканский мальчик вырос и пошел объяснять Европе, как ей жить. Масштабно, ничего не скажешь.

– Тебе он нравится? – спросила Оля.

Дан повел плечом.

– Как фигура – да, конечно. Мозги, воля, скорость решений, нахальство, умение брать момент. Это всегда вызывает уважение. Но рядом с такими людьми жить тяжело. Они не ходят – они идут, и все. Либо успевай, либо отойди. Хотя… – он посмотрел на девчонок и усмехнулся. – Ладно, это я сейчас неудачно сказал.

– Очень удачно, – сладко заметила Наташа. – Мы услышали.

– Я не это имел в виду.

– А что именно? – тут же влезла Маша.

– Что я мирный, домашний, скромный парень.

Все пятеро рассмеялись.

Он подождал, пока они отсмеются, и продолжил уже спокойнее:

– Сейчас Корсика – вроде как Франция, но с очень отчетливым своим лицом. Тут и язык свой есть, и привычки, и какая-то отдельная гордость. Такие места всегда интереснее. Когда не просто пляж и открытка, а когда чувствуешь: у людей своя память, свой нрав, своя манера стоять на ногах. Это вообще полезно. Особенно перед Францией. Напоминание, что даже внутри больших стран настоящая жизнь всегда местная, с корнями.

– И еда местная, – напомнила Лена.

– Это главное, – согласился Дан. – Они тут любят мясо, сыр, каштаны, вино, травы, рыбу, все честное, без лишней суеты. То есть остров уважаю уже хотя бы за это.

– А футбол? – спросила Маша.

– Футбол везде, где есть пацаны, мяч и место, чтоб не сильно ругались соседи, – сказал Дан. – Тут тоже будет. Я это заранее чувствую. Сначала город, потом еда, потом рынок, потом море… и обязательно кто-нибудь где-нибудь пнет мяч так, что мне станет любопытно.

Он опять посмотрел на берег.

Корсика издали казалась почти сонной, но в ней уже читалось то особое южное упрямство, которое Дан любил. Такие места не пытаются понравиться. Они просто существуют как есть. Хочешь – входи, уважай правила, смотри, слушай. Не хочешь – ну и плыви дальше.

Это было по-честному.

Он это уважал.

– В общем, – подвел он, – остров хороший. Не лезет первым, но если познакомишься – запомнишь. Как сильный защитник. Не обязательно самый яркий, зато потом весь матч о нем помнишь.

– Ты все сводишь к футболу, – сказала Оля.

– Неправда. Иногда к еде.

– Или к поцелуям, – тихо добавила Несса.

– Это не я. Это жизнь.

– Очень удобная у тебя жизнь, – хмыкнула Наташа.

– Я старался.

И ведь не врал. Старался он действительно как проклятый. На поле – до судорог, в дороге – до бессонных ночей, в жизни – до полной неготовности отпускать тех, кто стал своими. И вот теперь сидел на яхте у Корсики, пил кофе, рассказывал про Паоли и Наполеона, а рядом смеялись пять его девчонок.

Неплохой, прямо скажем, расклад.

* * *

На берег сошли уже ближе к полудню.

Солнце поднялось крепко, но еще не озверело, море у причала переливалось густой синевой, и Аяччо встретил их не шумом мегаполиса, а именно островным городом – живым, теплым, чуть ленивым снаружи и очень собранным внутри.

Улицы сразу пошли узковатые, с домами теплых тонов – охра, песок, выгоревший желтый, кое-где поблекший розовый. Ставни, балконы, веревки с бельем, прохладные тени под арками, лавки, в которых уже кто-то спорил, продавал, смеялся. Воздух пах солью, кофе, выпечкой, рыбой, нагретым камнем и еще чем-то травяным, диким, как будто горы не так уж далеко и все время напоминают о себе.

Дан шагал впереди, но не так, чтобы тащить всех за собой. Просто у него всегда получалось первым влезать в пространство, а остальным уже оставалось красиво обрамлять центр композиции. Со стороны их компания выглядела, конечно, заметно. Высокий парень, спортивный даже в обычной походке, и пять красивых девушек рядом. Не заметить – это надо было быть слепым, занятым или очень воспитанным.

Корсиканцы, впрочем, смотрели без лишней наглости. С интересом – да. Особенно молодежь. Особенно когда Дан на одном перекрестке машинально остановил падающий у мальчишки мяч носком, подбросил, дал себе на бедро, на плечо, опустил и вернул обратно мягким пасом.

Мальчишка замер.

Потом что-то быстро выпалил по-французски.

Несса перевела, уже смеясь:

– Он спрашивает, ты волшебник или футболист.

– Скажи, что по будням футболист, – ответил Дан.

– А по выходным? – спросила Маша.

– По обстоятельствам.

Они пошли дальше, и город постепенно раскрывался. Площадь с пальмами и памятником. Кафе, где старики сидели так основательно, словно именно они и держат остров на своих плечах. Маленькие магазины с ножами, тканями, открытками, сырами, бутылками вина и странно серьезными шляпами. Женщины в легких платьях, моряки, туристы, местные парни на мопедах, дети, которым море и лето, кажется, заменяли всю мировую философию.

– Мне нравится, – сказала Оля, оглядываясь по сторонам. – Тут не суета. Тут… как будто люди не торопятся выглядеть счастливыми. Они просто живут.

– Хорошее место, – согласился Дан. – С тем самым южным принципом. Если ты нервный – успокаивайся сам, город не обязан.

– А ты умеешь успокаиваться? – спросила Лена.

– Я? Великолепно.

– Это когда?

– Во сне. Иногда.

Они засмеялись.

У дома, где родился Наполеон, Дан, конечно, остановился.

Не из обязательной туристической вежливости, а из любопытства. Ему всегда было интересно смотреть на стартовые точки больших фигур. Не дворцы, не триумфы, а именно места, откуда все начиналось. Дома, улицы, воздух – что там было такого, что мальчишка вырос и решил спорить с континентом.

– Представляешь, – сказал он, глядя на фасад, – вот бегал тут пацан. Мелкий, амбициозный, наверняка не подарок для соседей. А потом весь мир вздрогнул.

– Ты сейчас снова о себе? – невинно спросила Наташа.

– Я гораздо скромнее.

– Да-да, – сказала Маша. – Ты пока только Европу пугаешь.

– Пока? – повторил Дан и приподнял бровь. – Хорошее слово.

Они брели дальше по набережной. Море справа, дома и кафе слева, в порту мачты, катера, рыбацкие лодки, белые яхты побогаче и суда попроще. Чайки носились, как местные журналисты – шумные, настырные и уверенные, что именно они тут главные.

Несса шла рядом с ним чуть ближе обычного. Здесь, на французской территории, пусть и островной, в ней просыпалось что-то особенное – не гордость даже, а мягкая узнаваемость пространства. Она и так была нежной, а тут стала еще спокойнее. Как будто море и язык вокруг принимали ее на свой лад.

Дан заметил это сразу.

– Домом запахло? – спросил он тихо.

Она кивнула.

– Не совсем домом. Но… да. Ближе.

– Ничего. Скоро будет совсем близко.

Она посмотрела на него так, что он чуть не забыл, куда шел.

Маша тут же вклинилась с другой стороны:

– Не расплывайся. Еще рынок впереди. Я тебя знаю. На романтике ты теряешь контроль.

– На романтике я как раз прекрасен.

– Ты прожорлив, – поправила Наташа.

– Это тоже форма жизнелюбия.

На одном из переулков их нагнал местный пожилой торговец фруктами, заговорил с Нессой, потом долго рассматривал всю компанию, перевел взгляд на Дана и заулыбался уже как человек, понявший главный сюжет.

Несса слушала, потом перевела:

– Он сказал, что у тебя лицо человека, который или музыкант, или футболист, или беда для отцов красивых дочерей.

– А он проницателен, – сказал Дан.

– Еще он сказал, что судя по тому, как на тебя смотрят девушки, поздно предупреждать.

– Мудрый старик, – торжественно заключил Дан.

Девчонки рассмеялись, а старик, не поняв слов, но прекрасно поняв тон, тоже рассмеялся и всучил им пару персиков сверху «для удачи».

Аяччо оказался именно таким, каким и должен был быть первый день на Корсике: не громким, не слишком театральным, а живым. С чувством собственного достоинства. С морем под боком. С камнем, солнцем, запахом кофе и тем упругим южным воздухом, в котором хочется не сидеть, а жить.

Дан шел, смотрел, слушал и чувствовал, что день только раскручивается. Хороший день. Такой, который потом вспоминаешь целиком – без дырок, без провалов, одним светлым куском.

* * *

Проголодались они, как и положено людям, честно нагулявшим полдня под солнцем.

Причем первыми сдались не девчонки, а Дан, который сначала героически уверял, что утренний завтрак держит оборону надежно, потом начал заглядываться на каждую вывеску, потом замедлил шаг у кафе, откуда тянуло жареным чесноком, мясом и травами, и окончательно выдал себя выражением лица.

– Все, – сказала Оля. – Наш чемпион в опасной стадии.

– В какой? – спросила Лена.

– Сейчас начнет притворяться, что выбирает место ради нас.

– Клевета, – оскорбился Дан. – Я выбираю место стратегически.

– По запаху? – уточнила Наташа.

– Это важнейшая часть стратегии.

Кафе оказалось маленьким, почти семейным. Несколько столиков внутри, несколько снаружи под полосатым навесом, простые белые скатерти, темное дерево, бутылки вина по стенам, медные кастрюли для красоты или дела, тут уж не разберешь, и хозяин с видом человека, который не собирается никого очаровывать – он и так знает, что кормит отлично.

Это Дан особенно уважал.

Сели снаружи, в тени. Подали холодную воду, хлеб, оливки. Несса переговорила с хозяином, а тот, явно почувствовав перед собой людей, готовых есть не ради галочки, а всерьез, заметно оживился и начал советовать.

В итоге на стол пошла целая маленькая экспедиция в корсиканскую кухню.

Сначала принесли charcuterie – местные мясные закуски: тонко нарезанный окорок, колбасы, что-то копченое, что-то вяленое, все пахло дымком, солью и травами, без городской пластмассовой вычурности. Рядом лег сыр – молодой и выдержанный, овечий, с плотным вкусом, чуть терпкий, чуть ореховый.

– Так, – сказал Дан, глядя на это богатство. – Похоже, Корсика решила, что мы хорошие люди.

– Пока да, – сказала Маша. – Не испорти впечатление.

Потом принесли суп – густой, деревенский, с фасолью, овощами, травами, чем-то мясным, не кокетливый, а такой, что ложка в нем стоит по убеждению. Дан попробовал и довольно зажмурился.

– Это не суп, это позиция.

– Какая? – спросила Лена.

– «Живи крепко и не ной».

Основным ударом стал ягненок. Не тот, которого уже купят потом, а здешний, приготовленный в кафе: мягкий, томленый, с розмарином, чесноком, вином, с картофелем, который успел пропитаться соками до полной потери независимости. А еще была рыба – свежая, просто обжаренная, с лимоном и травами, и какие-то местные пирожки с зеленью и сыром.

Хозяин сам вышел посмотреть, как едят.

И правильно сделал.

Потому что Дан ел с таким честным уважением, что никакой переводчик был не нужен. Когда человек после первого куска на секунду замолкает, а потом очень серьезно кивает тарелке – это международный язык.

– Скажи ему, – попросил Дан Нессе, – что если бы я родился здесь, я бы, может, даже не уехал.

– Врешь, – моментально сказала Наташа.

– Конечно вру. Но пусть человеку будет приятно.

Несса перевела. Хозяин ухмыльнулся, посмотрел на спортивную фигуру Дана, на пятерых девушек рядом и ответил что-то короткое.

– Что сказал? – спросила Маша.

– Сказал, что с таким аппетитом и с такой свитой ты бы все равно где-нибудь прославился и устроил беспокойство.

– Вот. Человек понял суть.

На десерт принесли что-то очень местное и очень правильное: пирог с каштановой мукой, плотный, ароматный, с медом, и еще тарелку свежих фруктов – инжир, персики, виноград.

Солнце стало тяжелее, воздух – мягче, день перевалил за середину, и у всех возникло то редкое отпускное состояние, когда никуда не надо спешить, а хочется только жить дальше в том же ритме.

Но рынок звал.

И рынок, конечно, не подвел.

Он был не огромный, зато яркий, шумный, плотный, с тем приятным средиземноморским беспорядком, который на самом деле всегда чуть-чуть организован. Ткани, платки, корзины, ножи, местные сувениры, сыр, колбасы, травы, овощи, фрукты, бутылки, специи, сладости – глаза разбегались, а Маша и Наташа, кажется, готовы были вообще здесь поселиться.

– Не разбредаемся, – сказал Дан.

– Ты нам это говоришь? – удивилась Оля.

– Себе. Потому что если вы разбежитесь, я потом с ума сойду вас собирать.

– Приятно, – сказала Лена. – Значит, ценишь.

– Бесконечно. Но организованно.