Текст книги "Путь Строителя. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковтунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 29 страниц)

Староста спустился, молча отряхнул ладони и махнул рукой. Развернулся и зашагал по периметру в сторону площадки Бьёрна. Гундар двинулся следом, за ним Тобас, насупленный и мрачный, и Кейн, который задержался на пару секунд и бросил мне короткий взгляд, в котором читалось что‑то среднее между одобрением и предупреждением.

Ну и кто бы на моём месте удержался?

Пошёл следом за делегацией, держась чуть поодаль, чтобы не мозолить глаза, но достаточно близко, чтобы слышать и видеть. Зрелище обещало быть поучительным, а пропускать поучительные зрелища в моих правилах не значится.

Площадка Бьёрна встретила нас рабочим шумом. Четыре свежих столба уже стояли в ямах, вкопанные привычным квадратом, и сверху виднелись контуры будущей площадки. Барн обтёсывал жерди у козел, сам Бьёрн примерял перемычку наверху, а третий работник крепил что‑то на уровне второго пояса обвязки. Работа шла, и надо признать, шла неплохо. Столбы стояли ровно, обвязка выглядела крепкой, и по качеству врубок было видно, что Бьёрн своё дело знает.

– Вот это выглядит куда надёжнее! – Тобас немедленно встрял, указав на четыре столба с таким видом, будто сам их вкопал. – Видно, что люди стараются.

– Но вышка ещё не готова, – спокойно подметил староста. – А там, пусть и треногая, но стоит.

– Завтра уже будет почти готова, – усмехнулся Бьёрн, спустившись с лестницы и отряхнув руки.

– Почти, – повторил староста, и в этом слове прозвучало больше, чем в целом предложении. – А Хорг завтра уже начнёт ставить вторую. Ты же говорил, что быстрее, чем за неделю, вышки не сложить? Потому я именно такие сроки и установил.

– Ну, качественно не установить, – Бьёрн чуть сузил глаза, и улыбка его стала острее. – Я ещё не смотрел, как там у Хорга получилось, но мне кажется, халтуры там найти не составит труда. Я в стройке не первый день, глаз на такое намётан.

– И кстати, – все разом обернулись, потому что голос мой прозвучал негромко, но в паузу между репликами лёг как монета в щель. – Хорг завтра не приступит к стройке.

Тишина повисла такая, что стало слышно, как подмастерье Бьёрна перестал скоблить жердь.

– Ты же сказал, что вы закончили и завтра можете браться за следующий объект, – староста обернулся ко мне, и голос его стал заметно суше. – Я уже распоряжение дал не выставлять часового на следующей вышке.

– Разобрать‑то мы разберём, – безразлично протянул я, – Но строить не из чего.

Покосился в сторону штабеля брёвен, лежавшего у площадки Бьёрна, и выдержал паузу ровно столько, сколько нужно, чтобы взгляд старосты проследил за моим и упёрся в аккуратно уложенные ряды строительного леса. Двенадцать брёвен, стопка досок, связки жердей. Материалов на все четыре вышки, если не больше.

– Все материалы вот лежат, с нами делиться никто не будет, – вздохнул я с такой искренней печалью, что даже Кейн покосился с подозрением. – Ладно, я всё понимаю, им нужнее. Пусть лежат дальше, может, через недели три пригодятся. Ну а мы будем думать, как строить вышку без материалов. Может, что‑нибудь и придумаем…

Развернулся и пошёл прочь, не торопясь, засунув руки в карманы и насвистывая. Потом, будто спохватившись, обернулся через плечо и добавил:

– А, есть идея! Можем просто столбы покороче брать, как городские! Они же столбы вообще не вкапывают, ямы на локоть глубиной роют. Ненадёжно, конечно, и такая конструкция вряд ли будет стоять долго, но они ведь так делают, и ничего, никто их не ругает…

Лицо старосты я уже не видел, потому что зашагал прочь и оборачиваться больше не стал. Но слышал, как за спиной зависла тяжёлая тишина, в которой отчётливо проступали контуры очень неприятного разговора, который сейчас начнётся и в котором Бьёрну придётся объяснять, почему его штабель раза в три больше необходимого. Ну и про городских староста теперь тоже знает, и следующая инспекция площадки Ренхольда обещает быть куда менее вежливой, чем первая.

Шёл по деревне и улыбался так широко, что встречные деревенские шарахались в стороны. Подросток с ободранными руками и блаженной улыбкой на чумазой физиономии, это ведь зрелище не для слабонервных. Но в груди разливалось тепло, и Основа, казалось, гудела в унисон с настроением, хотя это наверняка просто воображение.

Поднасрал? Поднасрал. Причём красиво, элегантно, без единого грубого слова, без обвинений и скандалов. Просто обозначил проблему, показал, где лежат чужие материалы, и ушёл. А дальше пусть староста разбирается, на то он и староста. Мне же остаётся только дождаться результатов и спокойно заниматься своими делами, которых, к слову, непочатый край.

Потому что помимо второй вышки, есть ещё верши с рыбой, есть корзины из лиственницы, которые можно плести и продавать, есть черепица, которая сохнет под навесом и ждёт своего часа. Есть двадцать медяков в кармане, что по местным меркам вполне приличная сумма для подростка, хотя и смешная для взрослого мастера. Есть первая ступень Духовного фундамента, которая ещё толком не опробована и скрывает в себе возможности, о которых я пока только догадываюсь.

И есть усталость, которая наконец догнала и навалилась всей тяжестью бессонной ночи, лесного побоища и утренних волнений. Тело требовало отдыха, причём не символических двух часов на голой земле, а полноценного, нормального сна. Основа при первой ступени восстанавливается быстрее, тело работает лучше, но всё это не отменяет простого биологического факта: организм подростка, которого гоняли без продыху трое суток, нуждается в перезагрузке.

Добрался до дома, скинул обувь у порога, рухнул на подобие лежанки и закрыл глаза. Последнее, о чём подумал перед тем, как провалиться в сон, было лицо Тобаса, красное от натуги, когда он дёргал ограждение вышки и не мог сдвинуть ни на волос. Хорошая картинка, пусть снится.

Глава 8

Проснулся резко, и не сразу понял, что тот сон про избиение старостой городских недостроителей – это всего лишь сон. Эх, жаль, я бы подольше посмотрел на это…

Стоит отметить, что не ощущаю никакого мутного полусна, никакого мучительного расставания с подушкой, просто раз – и глаза открылись, а тело уже готово встать и куда‑то бежать. Например, помогать старосте в избиении…

Но в любом случае, непривычное ощущение для организма, который двое суток работал на износ и спал от силы часов шесть за всё это время.

Сел на лежанке, прислушался к себе. Мышцы ноют, но не так, как вчера, когда каждое движение отзывалось острой болью от пяток до затылка. Сейчас скорее лёгкая тянущая усталость, с которой вполне можно жить и работать. Голова ясная, руки не трясутся, и даже спина, которая утром грозилась расколоться пополам, сейчас лишь слегка напоминала о себе при повороте.

Вот что значит первая ступень, улучшенная регенерация и совместимость с телом носителя. Это не просто строчки в системном уведомлении, а вполне ощутимый результат, который начал проявляться даже после нескольких часов сна. Раньше после такой нагрузки я бы едва шевелился как минимум до следующего вечера, а сейчас чувствую себя так, будто отдохнул полноценную ночь. Не, может не идеально, но терпимо, а при нормальном восьмичасовом сне организм, наверное, восстановился бы полностью.

Когда‑нибудь обязательно проверю эту теорию на практике, но пока роскошь высыпаться остаётся за пределами моих возможностей. Дел столько, что я бы и трёхметровой лиственнице позавидовал, она хотя бы могла стоять на месте и никуда не бегать. Впрочем, она теперь вообще ничего не может, и это не может не радовать.

[Основа: 15/15]

Полная, под завязку, и греет изнутри так ровно и уверенно, что хочется встать и побежать строить что‑нибудь прямо сейчас. Но сначала надо поесть, потому что Основа Основой, а желудок живёт по собственным законам, и законы эти весьма категоричны.

Так, а который вообще час? Судя по свету из окна, послеобеденное время, солнце стоит высоко, но уже клонится к западу. Выходит, проспал часов пять‑шесть, и до заката остаётся ещё достаточно, чтобы переделать кучу дел. Если, конечно, выстроить хоть какой‑то план, а не метаться как угорелый из одного конца деревни в другой.

Сел поудобнее, упёрся спиной в стену и принялся загибать пальцы. Во‑первых, поесть нормально, по‑человечески, не копчёную рыбу с ладони на бегу, а горячее, за столом, как цивилизованный член общества.

Деньги есть, если посчитать остатки от рыбной торговли на ярмарке, хорговские пять медяков на обед минус один на утреннюю булку, да плюс шесть за корзину Кейну, набирается медяков двадцать. По местным меркам вполне приличная сумма для подростка, хотя хотелось бы накопить на собственный топор.

Но хорговский пока при мне, гуляю с ним по деревне и лесу, а здоровяк даже не заикнулся. Впрочем, он всё равно спит, ему не до заикания. Значит, покупка подождёт, а нормальный обед организму нужнее любого инструмента, тем более после трансформации, когда тело перестраивается и его надо чем‑то подпитать.

Во‑вторых, верши, которые стоят в реке со вчерашнего вечера. Рыба там наверняка есть, и будет обидно потерять улов из‑за лени или забывчивости. Вытащить, забрать добычу, насадить свежую приманку, закоптить что получится. Копчёная рыба – это не только еда, но и товар, который расходится на ярмарке быстро.

В‑третьих, лес и всё, что в нём осталось после утреннего побоища. Материал ценный, особенно лиственничная древесина с её прочностью, пластичностью и устойчивостью к гниению. Оставлять такое добро без присмотра опасно, кто‑нибудь из собирателей обязательно набредёт и присвоит, а мне потом доказывай, что это я ронял деревья и рисковал жизнью, а не случайный мужик с топором.

Телеги нет, и это проблема. Хорговская где‑то у самого Хорга, а таскать брёвна и ветки на собственном горбу через полкилометра леса занятие для людей с куда большей мускулатурой. Тачку бы какую‑нибудь, одноколёсную, с ней по лесным тропам куда проще, чем с двухколёсной телегой. Но тачка это к плотникам, а плотники за свою работу денег попросят, и колесо нужно, и ось, и ручки, короче, целый проект, на который сейчас нет ни средств, ни времени.

Ладно, будем работать с тем что есть, а есть у нас две руки, одна спина и пятнадцать единиц Основы, так что как‑нибудь да справимся.

Поднялся, натянул на тело свое тряпье, прихватил топор… Деньги в карман, лопату на плечо и вперёд, в большой мир, полный горячей еды и приключений.

Трактир в деревне был один, стоял на центральной площади и представлял собой приземистое бревенчатое здание с низкой дверью, над которой покачивалась облезлая вывеска с чем‑то, что когда‑то изображало кружку пива, а теперь напоминало скорее перевёрнутый горшок. Память Рея подсказывала, что заведение называется «Котёл» или «Котелок», точнее выудить не удалось, а может оно и вовсе никак не называлось, просто все знали, где тут наливают.

Толкнул дверь и шагнул внутрь, и в тот же момент разговоры за столами стихли, будто кто‑то разом убавил громкость. Десяток голов повернулись в мою сторону, и на лицах отразилась примерно одинаковая смесь удивления и настороженности. Оборванный подросток с топором на плече в заведении, где самому младшему посетителю лет тридцать, зрелище не самое привычное.

Проигнорировал взгляды и подошёл к стойке. За ней стояла крепкая женщина средних лет с засученными рукавами и румяным от печного жара лицом. Она окинула меня взглядом с ног до головы, задержавшись на ободранных руках и грязных штанах, и выражение её лица красноречиво объяснило, как именно она относится к появлению подобных личностей в своём заведении.

– Поесть бы, – коротко бросил я, не дожидаясь, пока она озвучит свои мысли.

Женщина не ответила, только кивком подозвала мужа из‑за занавески, отделявшей зал от кухни. Появился хозяин, невысокий, жилистый мужик с прокопчённым лицом и цепким взглядом торговца, привыкшего оценивать платёжеспособность клиента за полсекунды. Оценил, и результат его явно не впечатлил.

– Рей, а ну давай отсюда, – он мотнул головой в сторону двери. – Нечего тебе тут делать.

Молча выложил на стойку три медяка. Монеты звякнули о дерево, и хозяин замолчал на полуслове, уставившись на них так, будто ожидал увидеть что угодно, но только не деньги.

– Откуда? – подозрительно прищурился он.

– Заработал, – пожал я плечами. – Что есть горячего?

Хозяин помолчал, покатал одну монету между пальцами, проверяя подлинность, и наконец буркнул:

– Похлёбка мясная с хлебом, три медяка.

Похлёбку принесли в глиняной миске, из которой поднимался густой мутноватый пар. Устроился за единственным свободным столом в углу, подальше от любопытных глаз, и зачерпнул первую ложку. Бульон жирный, наваристый, с кусками чего‑то, что когда‑то было мясом, а теперь превратилось в волокнистые жёсткие ошмётки. Попадалась и кожа, жилы, и пару раз хрустнуло на зубах нечто подозрительно хрящевое. Повар из хозяйки, мягко говоря, посредственный, да и мясо явно не первой свежести.

Но мне было плевать, потому что горячая еда после трёх суток копчёной рыбы и сухого хлеба – это уже совсем другой уровень существования. Желудок принял похлёбку с такой благодарностью, что по телу разлилось тепло, почти как от Основы, только честнее и проще. Хлеб оказался вчерашний, подсохший, но зато ржаной, плотный, и в бульоне размокал как раз до нужного состояния.

– Квас есть? – окликнул хозяйку, когда та проходила мимо.

– Медяк, – бросила она через плечо.

– Давай.

Квас оказался холодным, тёмным, ядрёным и настолько хорошим, что я на секунду замер с кружкой у губ, не веря собственным рецепторам. Кислый, с хлебным послевкусием, с лёгкой газированностью, и после первого глотка захотелось немедленно заказать ещё литр. Вот с копчёной рыбой такой квас залетел бы на ура, и мысль эта зацепилась и осталась: трактир, копчёная рыба, квас, совместный бизнес. Тут ведь явно нет ничего подобного в меню, а спрос будет, достаточно посмотреть, как посетители разрывают зубами сушёное мясо и запивают его кислым пивом.

Доел похлёбку, подобрал хлебом остатки со дна миски и откинулся на спинку лавки. Четыре медяка за обед с квасом, дороговато для деревенского трактира, но брюхо сыто, голова работает, и можно наконец думать не о еде, а о деле. Хотя со временем надо будет разобраться, почему так дорого. Либо продукты здесь и правда недешёвые, либо хозяин накинул за моё сомнительное прошлое, мол, раз уж пустил воришку за стол, пусть хотя бы переплатит.

Ловил на себе взгляды от тех или иных посетителей, но никто не подходил и не заговаривал. Сидел один за столиком, хотя за всеми остальными расположились группами, по трое‑четверо, и негромко переговаривались, то и дело поглядывая в мою сторону. Репутация Рея в действии: мальчишка‑воришка, подмастерье алкоголика, в трактире с монетами неизвестного происхождения. Ну‑ну, думайте что хотите, а я пока допью квас и пойду зарабатывать следующую порцию этих самых монет.

Дверь скрипнула, и разговоры за столами стихли повторно, только теперь куда резче. В проёме возник Хорг, заполнив его целиком и заслонив дневной свет широченными плечами. Постоял секунду, привыкая к полумраку, потом шагнул внутрь и двинулся к стойке своей обычной тяжёлой походкой.

Я замер с кружкой у губ. Здоровяк меня не заметил, а может и заметил, но не подал виду. Подошёл к стойке, упёрся ладонями в потемневшее дерево и буркнул:

– Похлёбки. И кваса.

Хозяин кивнул, полез за миской, и тут его лицо расплылось в улыбке, от которой у меня непроизвольно сжались кулаки. Знаю я такие улыбки, видел их в прошлой жизни на лицах барменов и продавцов алкоголя, когда в магазин заходил постоянный клиент.

– Хорг, дружище! – хозяин наклонился к стойке и понизил голос, хотя в тишине трактира каждое слово звучало как колокол. – Тут такое дело, мне настойку завезли, знатную, из города. Слышал, ты вышку достроил, задаток получил, а? О тебе вся деревня только и говорит, какую чудную башню нам поставил!

Из‑под прилавка появилась глиняная бутылочка, приземистая и пузатая, запечатанная тряпицей. Хозяин выставил её на стойку и подвинул к Хоргу, словно невзначай, как бы между прочим.

– Ну что, попробуешь? Специально для тебя берёг, честное слово. Грех же не отпраздновать такое!

– Задаток не получил, но… – Хорг уставился на бутылочку, и я увидел, как у него дёрнулся кадык. Взгляд остекленел, пальцы на стойке чуть разжались, и рука здоровяка потянулась к глиняному боку…

– Кхм! – я кашлянул громко, на весь зал, так что пара посетителей за соседним столом вздрогнула. Хорг обернулся, увидел меня, и его рука замерла на полпути. – Нам завтра вторую вышку ставить, так что сам свою сивуху пей!

Вырвалось, и тут ничего не скажешь. Не планировал, не обдумывал, просто увидел, как этот мерзавец за стойкой давит на единственное слабое место Хорга, и слова полетели сами. Молчать в таких ситуациях не умею, не научился за две жизни.

Тишина в трактире загустела до осязаемости. Хозяин медленно выпрямился и повернулся ко мне, и в его глазах полыхнуло такое бешенство, что температура воздуха между нами, казалось, подскочила на пару градусов.

– Ах ты мелкий ублюдок, – прошипел он сквозь зубы. – А ну пшёл вон отсюда! Будет мне ещё щенок указывать, кому что пить!

Он вышел из‑за стойки, грузно и угрожающе, и двинулся ко мне. Мужик покрупнее меня раза в два, руки привыкли к тяжёлой работе, и по его лицу читалось совершенно искреннее намерение вышвырнуть оборванца за порог, а лучше через окно.

– Я ещё не доел, – откинулся на спинку лавки и скрестил руки на груди. – Или возвращай деньги, или никуда не пойду.

– Да я тебя, падлу мелкую… – он протянул руку, чтобы схватить за шиворот, но дотянуться не успел. Между нами возникла ладонь Хорга, широкая как лопата, и перехватила хозяйское запястье так спокойно и крепко, будто закрыла задвижку.

– Верни мальцу деньги, и он уйдёт, – произнёс Хорг ровным голосом, без угрозы и без нажима, просто констатируя факт. – А я от настойки откажусь. Правда ведь, завтра работать.

Хорг не воин и далеко не охотник, практиком его тоже не назовёшь. Но в его словах есть вес, который измеряется не духовными ступенями, а кулаками размером с голову ребёнка и репутацией человека, который однажды в одиночку перевернул гружёную телегу, застрявшую поперёк дороги. Или не перевернул, но деревенские рассказывают именно так, а опровергать никто не торопится.

Хозяин побагровел, дёрнул руку, но Хорг не отпустил. Пару секунд они стояли молча, глядя друг другу в глаза, и этот безмолвный разговор закончился ровно так, как и должен был. Хозяин резко выдернул запястье, залез свободной рукой в карман передника и швырнул в меня горсть медяков. Три монеты полетели веером, две упали на стол, третья звякнула о край и покатилась по полу, закрутилась и улеглась под лавку у стены.

– А теперь проваливай, – прорычал он, тыча пальцем в дверь.

Забрал два медяка со стола, сунул в карман и остался сидеть, глядя на хозяина совершенно спокойно.

– Третий медяк.

В груди разлилось тепло, знакомое и опасное. Кулаки сжались сами собой, и Основа загудела в унисон с нарастающей злостью, будто Путь Разрушения требовал встать и разнести тут всё, от стойки до потолочных балок. Но нельзя, головой понимаю, что нельзя, и так позволил себе лишнего, а точнее позволил Рею, потому что именно его импульсивность сейчас бурлила где‑то на границе между мной и прежним хозяином этого тела.

Хорг нагнулся, поднял монету из‑под лавки, сунул мне в ладонь и молча кивнул в сторону выхода. Кивок был недвусмысленный, и спорить с ним я не стал.

Поднялся, прихватил топор и лопату, и направился к двери, чувствуя спиной десяток пристальных взглядов. У порога обернулся и посмотрел на хозяина, который уже убирал бутылочку обратно под стойку. Лицо его я запомнил накрепко, как и то, что этот человек пытается споить мастера только ради того, чтобы заработать лишнюю монету. Когда‑нибудь это знание обязательно пригодится, а пока достаточно того, что Хорг заказал квас и похлёбку, а не настойку.

Вышел на улицу и зашагал в сторону реки. Да уж, врагов наживать на ровном месте у нас получается куда лучше, чем друзей. Ну а деваться некуда, привык жить по совести, и переучиваться в новом теле не собираюсь. Трактирщик запомнит, Рея и без того не жалуют, а теперь ещё и заведение потерял, куда можно было зайти поесть горячего.

Хотя, положа руку на сердце, похлёбка того не стоила. Кожа в супе, дорого, да ещё и отношение хуже некуда, но переживём. Рыбу через трактир продавать тоже не выйдет, это теперь очевидно. Ну и плевать, на ярмарке сам распродам, времени много не надо. Или с Хоргом съедим, тоже приятно.

Подхватил лопату поудобнее, поправил топор на плече и свернул к знакомой тропе, ведущей вниз к берегу. Накопал червей в размякшей земле у забора, насадил на прутки и побрёл к реке, привычно ёжась от предвкушения ледяной воды.

Верши стояли на месте, никто не тронул. Забрался по пояс, стиснул зубы от холода и вытащил первую ловушку. Щучка, граммов на семьсот, бойкая и злая, забилась в руках, пытаясь цапнуть за палец. Следом посыпалась мелочь, плотва, пара окуньков с ладонь, и ещё одна щучка, поменьше первой, но тоже вполне товарного размера. Ожидал повторения сомика, но нет, видимо прошлый раз был исключением, место щучье и всё тут. Хотя кто ж эту рыбу разберёт, сегодня щука, завтра налим, послезавтра может и осётр заглянет, если вежливо попросить.

Во второй верше обнаружилась россыпь мелочи, караси и окуньки, штук двенадцать, ни одного крупнее ладони. Негусто, зато мелкими порциями употреблять удобно, просаливаются быстрее и коптятся равномернее. Кстати, соль заканчивается, надо докупить, бюджет теперь позволяет.

Насадил свежих червей на прутки‑приманки, установил верши обратно, подправив положение, чтобы входное отверстие смотрело точнее по течению. Нанизал улов на прут через жабры, завязал покрепче и выбрался на берег, стуча зубами.

Вот только по дороге обратно глаз случайно зацепился за знакомую фигуру. Паренёк моего возраста, коренастый, с широким обветренным лицом, стоял на тропинке метрах в тридцати и старательно ковырялся в кустах, будто искал там что‑то необычайно важное. При этом его взгляд, который секунду назад определённо был направлен на меня, торопливо метнулся в сторону.

Опять этот Грит… А ведь в прошлый раз я приметил кго еще на ярмарке, когда торговал копчёной рыбой. Тогда он точно так же стоял поодаль и изображал интерес к пучкам щавеля на прилавке у бабки Нирсы, а на самом деле следил за каждым моим движением.

Один раз случайность, два раза совпадение, но когда один и тот же человек из окружения Тобаса попадается на глаза в совершенно разных местах и каждый раз делает вид, что занят чем‑то другим, это уже закономерность. Тобас приставил наблюдателя, и ничего удивительного в этом нет, сынок старосты не из тех, кто забывает обиды. Красная рожа, когда он дёргал ограждение вышки и не мог сдвинуть ни на миллиметр, до сих пор стоит перед глазами, и у самого Тобаса наверняка тоже.

Но и нападать на Грита с топором повода нет. Парень стоит на тропе, формально занимается своими делами, и даже если он по уши в грязных делишках своего хозяина, доказательств у меня ровно ноль. Ладно, про топор шутка, конечно. В качестве оружия я бы лучше лопату использовал, но это сути не меняет. Тем более, что может быть я просто выдумываю и на самом деле Грит просто хочет научиться ловить и готовить рыбу, а я себе намыслил страшных козней.

Так что просто прошёл мимо, кивнул ему по‑деревенски, но по его растерянной реакции стало окончательно ясно, что следить за людьми у Грита получается примерно так же, как у Хорга танцевать.

Дома первым делом занялся рыбой. Правда, в этот раз вместо заточенной палки и неудобного топора у меня появился новый инструмент. По дороге с берега прихватил пару речных камней подходящей формы, с острыми краями и удобными выемками под пальцы. Дома обколол их друг о друга, скалывая лишнее мелкими точными ударами, пока не получилось нечто среднее между ножом и скребком. Край тонкий, острый, вполне пригодный для того, чтобы вскрыть рыбье брюхо и выскрести внутренности.

Примитивно, конечно, и в прошлой жизни за такой инструмент мне бы пожали руку разве что на уроке истории. Но здесь и сейчас каменный нож оказался на удивление удобным, куда лучше палки, которой я потрошил карасей в первые дни. Рыба вскрывалась ровно, чешуя снималась без лишних усилий, и через полчаса весь улов был выпотрошен, и щедро натер остатками соли.

Накрыл засоленную рыбу лопухом, придавил камнем и оставил просаливаться. Часа два‑три хватит, а потом в коптилку, и к ночи будет готова. Пока же время терять нельзя, солнце клонится к западу и до темноты надо успеть в лес.

Поляна встретила тишиной и запахом свежей смолы от упавших сосен. Завал из трёх стволов лежал на месте, придавив останки лиственницы, и в дневном свете картина выглядела ещё внушительнее, чем утром. Сосны переплелись кронами, образовав непроходимую решетку из ветвей и хвои, а из‑под этого хаоса торчал мертвый и неподвижный чёрный ствол.

Скинул лопату у края поляны, перехватил топор и приступил к расчистке. Первым делом принялся обрубать сосновые ветви, которые мешали подобраться к лиственнице. Работа монотонная, но с полной Основой шла на удивление легко, топор входил в древесину уверенно, ветви отлетали после двух‑трёх ударов, и вскоре вокруг мёртвого ствола образовалось достаточно пространства, чтобы развернуться.

Лиственничные ветви оказались совсем другим делом… Даже мёртвые, они сохраняли невероятную гибкость и прочность, не ломались, а пружинили под топором, и отрубить каждую стоило куда больше усилий, чем сосновую. Зато материал великолепный, каждый прут блестел чёрным лаком, гнулся в дугу без малейшего хруста и при этом держал форму.

Тонкие ветки связывал в охапки, перевязывая теми же ветками. Толстые складывал отдельно, из них можно наплести не только корзин, но и чего‑нибудь посерьёзнее. Работал поступательно, от верхушки к основанию, обрубая всё что обрубается. Охапка за охапкой, рейс за рейсом, от поляны до дома и обратно.

Носить на себе через лес оказалось даже чуть паршивее, чем ожидалось. Охапка лиственничных прутьев весит немного, но объёмная и цепляется за каждый куст и каждую низкую ветку. Сосновые ветки еще легче, но колючие и неудобные. К четвёртому рейсу плечи горели, руки покрылись свежими царапинами поверх старых, а ноги начали заплетаться на знакомых корнях. К шестому перестал считать ходки и просто двигался на автомате, вперёд‑назад, вперёд‑назад, как заведённый механизм.

К наступлению темноты на поляне остался голый лиственничный ствол с торчащими обрубками толстых ветвей, три ободранные сосны и нетронутое лиственное дерево. Вся мелочь перекочевала ко мне домой, где уже высилась приличная куча чёрных прутьев и ворох сосновых веток, которые пойдут на растопку.

[Основа: 12/15]

Три единицы потратил на особо упрямые ветви и на ускорение пары рейсов, когда ноги совсем отказывались слушаться. Негусто, зато материал спасён, и завтра останется только разобраться со стволом.

А ствол – это уже отдельная песня. Система не зря отметила повышенную прочность лиственничной древесины, потому что даже мёртвая, она рубилась тяжелее любой сосны. Но попробовать в любом случае стоило.

Разметил ствол, прикидывая, где древесина ровнее и без сучков, а где ветвистые узлы и наросты. Трёхметровый участок от низа до первого крупного разветвления выглядел идеально, ровный, гладкий, без единого изъяна. Такое бревно грех резать на куски, оно целиком пойдёт на что‑нибудь серьёзное, когда придумаю, на что именно. А вот остальное, от разветвления до верхушки, можно рассечь на куски поменьше.

[Основа: 12/15 → 8/15]

Четыре единицы вложил в серию ударов, и тёмная древесина нехотя разделилась на три ровных отрезка. Каждый удар отзывался глухим, плотным звуком, не таким, как по обычному дереву, а тяжёлым и коротким, будто по камню. Лезвие входило неглубоко, и без Основы пришлось бы рубить до утра.

Ну а дальше начался отдельный аттракцион. Попытался приподнять трёхметровый ствол и понял, что он весит раза в три‑четыре больше, чем сосновое бревно того же размера. Ноги вдавились в мягкую лесную подстилку, спина затрещала, а ствол лишь чуть‑чуть приподнялся с одного конца и тут же шлёпнулся обратно.

[Основа: 8/15 → 5/15]

Три единицы ушли на то, чтобы сдвинуть эту чёрную дубину с места и начать волочить по земле, упираясь ногами в корни и камни. Ствол полз за мной неохотно, цеплялся за каждую кочку и каждый пенёк, оставляя за собой глубокую борозду в лесной подстилке.

Темнело куда быстрее, чем хотелось бы. Солнце давно скрылось за кронами, лес наполнился сумеречными тенями и незнакомыми звуками, от которых волосы на загривке шевелились сами собой. Где‑то далеко ухнула сова, ближе хрустнула ветка под чьей‑то лапой, и каждый такой звук прибавлял скорости моим ногам.

Ствол бросил у дороги, вернулся за отрезками, перетащил два из трёх за один заход, навалив на плечи и зажав подмышками. Третий потребовал отдельного рейса, и обратный путь к поляне в полной темноте, ориентируясь только по памяти и по едва различимым просветам между деревьями, оказался одним из самых неприятных переживаний за последние дни. Лес ночью живёт совсем другой жизнью, и в этой жизни мне отведена роль не хозяина, а скорее закуски.

[Основа: 5/15 → 2/15]

Последние единицы ушли на финальный рывок с трёхметровым стволом, который я тащил волоком по дороге, уже почти не чувствуя рук и ног. Тело двигалось на одном упрямстве, Основа помогала поддерживать хотя бы минимальный темп, а голова отключилась от всего, кроме одной мысли: дотащить и не сдохнуть.

Ворота деревни уже закрывались, когда я выскочил с бревном за спиной и охапкой лиственничных обрубков подмышкой. Стражник на вышке, наверняка ещё помнивший утреннюю историю с корзиной, при виде этого зрелища молча приоткрыл рот, но ничего не произнёс. Видимо, уже привык к тому, что подросток с хорговским топором таскает из леса всякую дичь, и перестал удивляться. А рот открыл тоже по привычке, наверное.

Протиснулся в закрывающуюся створку, волоча за собой бревно, которое застряло в проёме и чуть не снесло петлю. Стражник выругался, навалился на створку, бревно проскочило, и ворота захлопнулись за моей спиной с тяжёлым гулким стуком.

Дотащил всё до дома, свалил в кучу у стены и сел прямо на землю, привалившись спиной к стене. Ноги не держали, руки тряслись, по лицу стекал пот, смешанный с сосновой смолой и лиственничным соком. Зато весь материал при мне, от последнего прутика до трёхметрового ствола, и никакой случайный лесоруб уже не доберётся.