Текст книги "Путь Строителя. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковтунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 29 страниц)

– Угу.

– И не торчи тут до ночи, выспись нормально. Завтра день тяжёлый. – С этими словами здоровяк зашагал прочь, и широкая спина его растворилась в вечерних сумерках через пару минут.

Я остался один на площадке, с двумя серебряными монетами в кулаке и ощущением, что мир только что стал немного справедливее.

Посидел ещё немного у костра, проверил ракушняк. Створки прокалились добела, самые крупные уже начали крошиться в порошок, и запах стоял такой, что глаза слезились. Порядок, к утру можно будет лить раствор, главное чтоб мешок не промок. Хотя по уму для таких материалов надо бы бочку заиметь, в ней хранить будет всяко надежнее. Ну да ладно, за неимением чего‑то более подходящего, будем обходиться мешком.

Телега стояла рядом, на ней остаток инструмента, который Хорг не забрал. Ломик, моя лопата, ведро с водой, пара клиньев, измерительная жердь. Обычно Хорг оставляет всё на объекте без лишних переживаний, стража рядом, да и красть у Хорга в деревне никто не рискнёт, себе дороже обойдётся.

Но в этот раз что‑то ёкнуло внутри… Не страх, а скорее предчувствие, замешанное на злости от изломанных вершей. Если кто‑то не побоялся уничтожить мои снасти, то чужой инструмент на открытой площадке для него и подавно не святыня.

Постоял, поглядел на телегу, потом собрал весь инструмент, погрузил туда же мешок с обожжённой известью, прикрыл всё тряпкой и покатил к дому. Не самый надёжный тайник, конечно, но дом под охраной подростка с лопатой, а это, как показывает практика, уже не пустяк.

Добрался, загнал телегу за дом, перетащил инструмент и известь под навес. Ополоснул руки и лицо, сел на пенёк у двери и наконец позволил себе разжать кулак. Да‑да, руки я мыл не разжимая кулака, все‑таки там слишком ценное сокровище, чтобы вот так им рисковать.

Два серебряка лежали на ладони и поблёскивали в закатном свете. Тяжёленькие, с чеканным профилем какого‑то бородатого мужика на одной стороне и вязью непонятных символов на другой.

Итак, что в первую очередь? Топор хочется, иногда даже очень, особенно когда хорговский уходит к Хоргу или когда нужен инструмент полегче для точной работы. Но пока в основном здоровяк молчит и не требует вернуть насовсем, можно потерпеть. А вот нормальной тачки не хватает катастрофически. Одноколёсной, лёгкой, с которой по лесным тропам можно пройти там, где телега застрянет намертво. Таскать брёвна и глину на собственном горбу мне надоело почти сразу, а с тачкой производительность вырастет раза в три. И ведро своё не помешает, хорговским постоянно пользоваться тоже не вариант.

Значит, прямая дорога к плотнику, вариантов особо нет. Или столяру, не знаю, как правильно называть человека, который делает и телеги, и бочки, и мебель одновременно. В прошлой жизни это были бы разные специальности, но здесь деревня, и один мастер закрывает всё, от табуретки до гроба.

Но сначала кое‑что ещё… Взгляд упал на корзину, которую сплёл позапрошлой ночью, и руки сами потянулись к лакированной поверхности. Ту, первую, которую продал Кейну, я анализировал при полной Основе и получил подробную раскладку по материалу. А вот эту, вторую, в которую вкладывал Основу прямо в процессе плетения, так и не посмотрел. Всё руки не доходили, то Основы жалко, то времени нет.

[Основа: 9/15]

За время обжига ракушняка и возни на площадке набежало немного сверх того, что было после анализа бревна. Девятка, вполне достаточно, чтобы потратить единичку на любопытство и не остаться голодным.

Положил ладонь на стенку корзины и сосредоточился.

[Анализ предмета… ]

[Анализ завершён]

[Объект: Плетёная корзина (с ручками)]

[Материал: древесина плотоядной лиственницы (мёртвая)]

[Качество изготовления: хорошее]

[Особенности материала: повышенная прочность, высокая пластичность, устойчивость к влаге и гниению(свойства усилены вливанием Основы)]

[Вместимость Основы: средняя (частично заполнена)]

[Токсичность: отсутствует (пищеварительные ферменты нейтрализованы при гибели организма)]

[Особые свойства: малое сохранение содержимого (замедление увядания растений, сохранение влажности сыпучих материалов, продление свежести продуктов)]

[Основа: 9/15 → 8/15]

Качество изготовления хорошее, как у первой корзины… Но это неудивительно, за день я плести корзины лучше не научился. Материал тот же, токсичности нет, вместимость средняя, всё знакомо.

А вот особые свойства заставили довольно ухмыльнуться. Малое сохранение содержимого! При создании первой корзины этой строчки не было вовсе, система написала прямым текстом: «особые свойства не обнаружены, при создании не была использована Основа». А здесь Основа была использована, и результат налицо.

Замедление увядания растений, сохранение влажности сыпучих материалов, продление свежести продуктов. По сути, корзина работает как слабенький консервант. Положишь траву, она будет жухнуть медленнее, насыплешь глину, она дольше останется влажной и пластичной, бросишь рыбу, и та протянет лишний день, прежде чем начнёт вонять.

Малое сохранение, да, не чудо и не артефакт из легенд. Но для ремесленника, который таскает глину с берега и торгует копчёной рыбой на ярмарке, даже малое сохранение меняет расклад заметно. А если сделать ещё одну корзину и вложить больше Основы? Или найти способ заполнить вместимость целиком? Сохранение станет средним? Или появятся другие свойства, о которых пока даже гадать бессмысленно?

Руки сами потянулись к оставшимся прутьям, и пальцы уже сами начали перебирать тонкие чёрные ветки, выбирая подходящие по толщине. Хотелось сесть прямо сейчас и сплести ещё пару штук, пока материал есть и пока ощущение потока не забылось. Но солнце уже почти село, а плотник ждать не будет, у него тоже рабочий день не бесконечный. Корзины никуда не денутся, а вот тачка нужна как можно скорее.

Спрятал монеты понадёжнее, один серебряк в карман, второй за пазуху, и зашагал через деревню. По дороге голова работала в привычном режиме, перемалывая мысли, которые не давали покоя уже несколько дней. Ствол лиственницы лежит у дома, трёхметровый, ровный, без единого изъяна. Материал, которого в этом мире, похоже, днём с огнём не сыщешь, со средней вместимостью Основы и свойствами, от которых любой мастер подпрыгнул бы до потолка. И что с ним делать?

Пустить на крышу собственной развалюхи? Обидно, всё равно что забивать гвозди микроскопом. Столб для вышки? Расточительно, сосна справится не хуже, а лиственница заслуживает чего‑то более достойного. Разрезать на прутья и наплести корзин? Уже теплее, но ствол слишком толст для плетения, из него скорее балки или доски, а это совсем другая история.

Нужно придумать применение, которое использует главное преимущество материала, его способность впитывать и удерживать Основу. Что‑то, во что можно вложить много, и получить на выходе нечто по‑настоящему стоящее. Не просто прочнее или долговечнее, а качественно иное. Но что именно? Пока не знаю, и торопиться с ответом не стоит, лучше подождать, чем испортить единственный ствол непродуманным решением.

Мастерская плотника располагалась на другом конце деревни, ближе к воротам, и я учуял её раньше, чем увидел, всё‑таки смолой отсюда разит на километр. Двор перед домом завален заготовками и готовыми изделиями, которые стояли и лежали в организованном беспорядке, понятном только хозяину. У забора прислонились две тележки, одна почти готовая, на высоких колёсах, вторая ещё без бортов, голая рама на оси. Рядом бочки разного калибра, от маленьких, с ведро, до здоровенной, в которую я бы целиком поместился. Дальше стояла грубая, но крепкая лавка, а за ней видны были козлы с зажатой доской и разложенный на тряпице инструмент.

Двое подмастерьев, парни чуть старше меня, строгали что‑то у верстака, попеременно налегая на рубанок. При моём появлении один поднял голову, окинул взглядом с ног до головы и отвернулся обратно к работе. Второй даже не поднял. Ну, предсказуемо, Рей для местной молодёжи что‑то среднее между бродячей собакой и дурным предзнаменованием, лучше не замечать и авось само уйдёт.

Подождал немного, стоя посреди двора. Никакой реакции. Подмастерья строгали, стружка летела, рубанок шипел по дереву, и весь вид этих двоих говорил: тебя здесь нет и никогда не было.

Ладно, ждать мне надоело примерно на второй минуте, а на третьей уже окончательно кончилось терпение.

Подошёл к верстаку вплотную и остановился так, чтобы игнорировать стало физически неудобно и рукой остановил рубанок.

– Тележку хочу, – произнёс я спокойно, обращаясь к тому, который хотя бы поднимал голову. – Одноколёсную, небольшую. И ведро деревянное. Хозяин где?

Тот, к кому я обращался, наконец соизволил оторваться от рубанка. Окинул меня взглядом, задержавшись на ободранных руках и грязных штанах, и криво ухмыльнулся.

– Тележку ему. Иди отсюда, Рей, пока не вышвырнули.

– Серьёзно, мне нужна тачка, – повторил я ровным голосом. – Одноколёсная. И ведро впридачу, тоже не помешает. И не ссы, платить готов.

– Платить? Чем, ворованными грибами? – Второй подмастерье, который до этого не поднимал головы, всё‑таки посмотрел на меня и хохотнул, коротко и по‑лошадиному. – Вали давай, тут работают, а не попрошайничают.

– Так я и не попрошайничаю, – невольно помотал головой, так как справиться с репутацией Рея оказалось даже сложнее, чем надеялся. И работает она на удивление исправно. – Говорю же, хочу купить.

– Ага, а я дракон, – он отложил рубанок и выпрямился, оказавшись на полголовы выше. – Тебе что, плохо через одно ухо доходит? Мастер с оборванцами не торгует, так что разворачивайся и топай обратно к своему пьянчуге, пока добром просят.

Ну вот, опять… Так‑то можно было бы обидеться, но обижаться некогда и незачем, потому просто достал из кармана серебряк и поднял на уровень глаз, чтобы закатное солнце зацепило чеканку.

Подмастерья сразу замолчали. Первый уставился на монету так, будто я достал из кармана живую жабу, второй зачем‑то приоткрыл рот и забыл его закрыть.

– Что тут за шум? – из дома вышел хозяин мастерской, кряжистый мужик лет пятидесяти с лишним, в кожаном фартуке и с руками, покрытыми мозолями поверх мозолей. Увидел меня, нахмурился и моментально перешёл от недовольства к раздражению. – Рей? А ну пшёл со двора, нечего тебе тут делать!

– У него серебро, мастер Ольд, – первый подмастерье ткнул пальцем в мою сторону.

Плотник перевёл взгляд на монету, и раздражение на его лице сменилось чем‑то другим. Не удивлением даже, а холодной подозрительностью, от которой в воздухе запахло неприятностями.

– У кого украл? – рыкнул он, шагнув ко мне. – А ну быстро признавайся, пока стражу не позвал! И отдай сюда!

Второй подмастерье, тот, что повыше, шагнул сбоку и потянулся к моей руке, явно намереваясь вырвать монету. Пальцы его сомкнулись на моём кулаке, сжали, дёрнули, и я приготовился к тому, что монета уплывёт, потому что парень и крупнее, и старше.

Но кулак не разжался… Подмастерье тянул, напрягался, лицо краснело от усилия, а мои пальцы даже не дрогнули. Держал спокойно, без натуги, и с удивлением отмечал, что разница в силе, которая ещё месяц назад была бы подавляющей, сейчас попросту отсутствует. Парень здоровый, в деревне тяжёлый труд начинается с детства, но первая ступень Духовного фундамента уравняла нас так, что его усилия хватало ровно на то, чтобы побелеть костяшками и запыхаться.

Одёрнул руку, и подмастерье, не ожидавший такого, качнулся вперёд.

– Я пришёл, чтобы купить у вас тачку, – произнёс ровно, глядя на плотника. – На честно заработанные деньги. Если сомневаешься, сходи к Хоргу и спроси, он мне сам заплатил за работу на вышках. Ну так что, продавать будете, или мне ярмарку подождать? Может кто из города привезёт на продажу, мне в общем‑то непринципиально.

Плотник помолчал, разглядывая меня из‑под насупленных бровей. Потом перевёл взгляд на подмастерье, который всё ещё тряс рукой, и что‑то в его лице сместилось. Не смягчилось, а скорее перестроилось, от «вор на моём дворе» к «а может и не вор, но проверить надо».

– Хорг, говоришь? – пробурчал он. – Ну да, слышал, что вышку достроили, все об этом только и болтают. Но серебряка на тачку тебе всё равно не хватит. Ту, что готова, дешевле чем за три не отдам, там колесо ковано, ручки обмотаны, работы на неделю было. За один серебряк могу сделать что попроще, но придётся ждать. Вы со своими вышками лесорубов загрузили, у них теперь ничего толкового нет, всё вами занято.

Да уж, минуту назад я считал себя богачом, а теперь снова оказался ближе к донышку. Хотел уже развернуться и уйти, посчитать, прикинуть, может подкопить пару недель, но плотник, видимо почувствовав, что клиент уплывает, исчез в сарае и через полминуты выкатил оттуда тачку.

И тачка эта заставила меня остановиться на полушаге. Одноколёсная, на крепких ножках, с глубоким деревянным кузовом и двумя длинными ручками. Колесо окольцовано железной полосой, втулка смазана и крутится без скрипа. Ручки обмотаны полосками кожи для удобства хвата, а кузов изнутри гладко выстроган и пропитан чем‑то, от чего дерево потемнело и стало матовым. Вещь добротная, сделанная с пониманием дела и явно не для красоты, каждая деталь подогнана к другой так плотно, что щелей не видно даже вблизи.

Три серебряка за такую работу вполне справедливая цена, и в прошлой жизни я бы не торговался. Но в этой жизни у меня два серебряка и голова, которая умеет считать не только деньги.

– А что, если я предложу обмен? – повернулся к плотнику.

– Ой, чего тебе менять‑то? – заржал тот подмастерье, который пытался отнять монету. – Дом свой на тачку, что ли?

– Ты же говорил, что проблемы с материалами, – не обращая на него внимания, обратился к плотнику. – А с особыми видами древесины работать доводилось?

– С особыми? – Ольд прищурился. – Это какие же, по‑твоему, являются особыми?

– Ну, плотоядная лиственница, например, – пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал как можно безразличнее.

Плотник хмыкнул, но в глазах мелькнуло что‑то, чего секунду назад не было. Интерес, пока ещё прикрытый привычным недоверием.

– Так она же бешеная. Или ты нашёл росток и смог его сломать? Хотя тоже ценится, можешь нести, выкуплю.

– Да, росток трёхметровой длины и в толщину как моя нога, – развёл я руками. – Ну что, пойдёшь смотреть? Дёшево не отдам, сразу предупреждаю.

Ольд вытаращился на меня, подмастерья тоже, причём тот, что помельче, снова приоткрыл рот.

– Ой, да не ври уж так, – плотник поморщился, но голос уже звучал не так уверенно, как хотелось бы. – Такое дерево только охотник может добыть, и то не каждый.

– Смотреть идём, или как? – вздохнул я, развернулся и зашагал в сторону дома.

За спиной повисла тишина, потом послышались шаги, сначала неуверенные, потом быстрее. Ольд все‑таки пошёл следом, заложив руки за фартук, и старательно делал вид, что совершенно мне не верит и идет просто чтобы посмеяться. Подмастерья остались во дворе, и один из них что‑то зашептал другому на ухо.

Шли через всю деревню, и я чувствовал на затылке тяжёлый недоверчивый взгляд плотника. Редкие прохожие косились на нашу пару, видимо не каждый день мастер Ольд ходит по деревне за подмастерьем Хорга, но никто не остановил и не окликнул.

Добрались до моего дома, и я без слов указал на ствол, лежавший у стены. Чёрный, гладкий, и в вечернем свете он выглядел ещё внушительнее, чем днём. По крайней мере для меня он смотрится внушительно, а как для мастера по дереву, даже не знаю. Три метра ровнейшей древесины без единого сучка, толщиной с бедро взрослого мужика, и от одного взгляда на него становилось понятно, что это не обычное дерево.

Ольд подошёл, присел на корточки и долго смотрел, не прикасаясь. Потом осторожно положил ладонь на кору, провёл пальцами вдоль ствола, надавил ногтем. Поскрёб, понюхал палец. Выпрямился, обошёл бревно с другого конца, заглянул на срез и застыл.

– Охренеть, – выдавил он наконец. – Ещё и без сучков… А там что, ветки? – глаза его зацепились за кучу чёрных прутьев и обрубков, сложенных у стены дома, и Ольд подскочил к ним так резво, что я невольно отступил. – Всё забираю! Меняю на тележку!

– И ведро, – добавил я.

– Да хоть бочку!

– Тогда тележка, ведро и бочка, – согласился я, изо всех сил изображая, что подобные сделки для меня рядовое дело.

Ольд осёкся, посмотрел на меня и криво усмехнулся.

– Слушай, ну ты‑то сильно не борзей уже.

– Ладно, два ведра и тележка, – отступил я. Попробовать‑то стоило. – И ветки я не продаю, мне самому нужны.

– По рукам, – плотник протянул ладонь, и я крепко её пожал. Рука у него оказалась жёсткая, шершавая, как дубовая кора, но рукопожатие честное, без подвоха. – И это… – он замялся, и по лицу пробежала тень неловкости. – Не обижайся, но заплатить смогу только когда точно буду знать, что ты это не своровал. Так согласен?

– Спроси у Хорга насчёт серебра и у Кейна насчёт лиственницы, – пожал я плечами. – Но за неудобства организуй доставку. Пусть подмастерья твои всё принесут сюда, как только убедишься в моей честности. А бревно забирай хоть сейчас.

Ольд кивнул, ещё раз окинул взглядом ствол, и по его лицу было видно, что уходить от этого бревна ему примерно так же тяжело, как Хоргу от выпивки. Но ушёл, пообещав прислать подмастерьев за бревном сегодня же, пока светло. И что завтра к вечеру тачка и вёдра будут у моей двери, если Хорг и Кейн подтвердят. А они подтвердят, в этом я не сомневался ни на секунду.

Когда шаги плотника затихли за углом, я сел на крыльцо и позволил себе усмехнуться. Денежки целы, тачка будет, вёдра тоже, а лиственницу всё равно не знал, куда деть. Не совсем так, конечно, знал куда деть, но не знал что именно из неё делать. А у плотника руки заточены под дерево, он из этого ствола наверняка сотворит что‑нибудь такое, от чего вся деревня ахнет. Да и отношения с мастером наладить не помешает, в будущем пригодится.

Кстати, а ведь пень остался. Там, на поляне, где лиственница росла. И корни под землёй, толстые, живучие, наверняка такие же чёрные и плотные, как ствол. Правда, копать корни из лесной земли удовольствие ниже среднего, да и на улице темнеет, так что в лес идти совсем не хочется, тем более на ночь глядя. Перенесём на завтра, или на послезавтра, когда выпадет свободный час.

А вот что ждать не может, так это черепица. Глина лежит на берегу, инструмент есть, корзина для переноски готова, и самое время проверить одну идею, которая свербит в голове с позавчерашнего вечера. Если Основу можно вкладывать в корзину при плетении, то почему нельзя вкладывать в глину при формовке? Обычная черепица сохнет две недели, и только потом её можно обжигать. Но что если Основа ускорит процесс? Выгонит влагу изнутри, уплотнит структуру, и вместо двух недель хватит пары дней, а то и часов?

Что‑ж, есть лишь один способ проверить…

* * *

Столбы наконец стояли ровно, и это было единственное, что хоть немного примиряло Ренхольда с реальностью. Всё остальное вызывало глухое раздражение, переходящее в тошноту при каждом взгляде на окружающую действительность.

Деревня во всей своей красе: грязь, куры, покосившиеся заборы и физиономии, на которые без кислого выражения не посмотришь. Каждый день в этой дыре тянется как неделя, а за несколько дней из четырёх вышек полностью не готова ни одна! Точнее, одна была почти готова, но ее пришлось полностью переделывать, что бесило Ренхольда настолько, что скулы сводило. Из‑за какого‑то деревенского оборванца, который побежал ябедничать старосте.

Ренхольд стоял, заложив руки за спину, и наблюдал, как двое его подмастерьев утрамбовывали щебень вокруг последнего столба. Работали медленно, устало, с перекошенными от недовольства лицами. Ещё бы, третий день подряд переделывают то, что можно было сдать с первого раза и забыть. Ямы перекопаны заново, камни уложены, столбы установлены и даже обожжены снизу, как велел староста. Всё по правилам, всё как положено, и от этого Ренхольду было ещё паршивее.

Потому что делать по правилам он не собирался изначально, и смысла в этом не видел ни малейшего. Контракт предусматривает оплату за готовую конструкцию, а не за качество фундамента. Вышка стоит, стража довольна, деньги получены, а через год, когда столбы начнут гнить в мелких ямах и расползаться в стороны, Ренхольда здесь давно уже не будет. В городе так работает половина подрядчиков, и никто не жалуется, потому что заказчики в городе тоже не лезут проверять глубину каждой ямы. Там есть правила, есть приёмка, есть бумаги с печатями, и всё это крутится само по себе, не требуя от мастера ничего, кроме умения вовремя подписать нужную бумагу.

А здесь этот староста… Без бумаг, без печатей, с одним только взглядом, от которого хочется втянуть голову в плечи и начать копать. Пришёл, посмотрел, произнёс ровно три фразы, после которых у Ренхольда не осталось ни единого аргумента, а только жгучее желание провалиться сквозь землю. Старик не кричал, не угрожал, не размахивал руками. Просто объяснил, что вышка на мелком фундаменте простоит до первого серьёзного ветра, и что если она упадёт вместе с часовым, отвечать будет подрядчик. Лично, перед всей деревней, и точно не деньгами.

Пришлось проглотить и переделать, все‑таки говорил он очень убедительно. Подмастерья роптали, но не при Ренхольде, а между собой, когда думали, что он не слышит. Слышал, конечно, и в другой ситуации надавал бы обоим по ушам, но сейчас не до воспитания. Сейчас надо закончить эту проклятую вышку, получить хотя бы задаток и убраться отсюда как можно скорее. Ну, может и остальные достроить, но сейчас Ренхольд уже сомневается в этом.

Зато потом, уже после разноса, к нему подошёл сын старосты. Тобас, кажется. Крупный слегка пухлый парень с хитрыми глазами, в которых читалось куда больше ума, чем хотелось бы видеть в деревенском увальне. Подошёл, поздоровался вежливо, посочувствовал, дескать, отец бывает резковат, но это от усердия. И между делом упомянул, кто именно надоумил старосту проверить глубину ям.

Пьяница и его оборванец, Хорг и Рей. Мальчишка‑подмастерье, который при встрече у старосты имел наглость намекнуть на качество работы городской бригады. Причём намекнул так, что староста не просто услышал, а пошёл и проверил лично. И не просто проверил, а устроил разнос, после которого Ренхольду пришлось ломать собственную конструкцию и начинать заново, на глазах у всей деревни.

Мысли крутились лениво, пока подмастерья заканчивали трамбовку. Пойти ночью и испортить им площадку? Ренхольд даже усмехнулся от такой идеи, потому что это и ниже его достоинства, и совершенно бессмысленно. Пьяница с мальцом и так ничего толкового не построят, их первая вышка наверняка развалится при первом шторме, потому что никакая треугольная конструкция на трёх столбах не заменит нормальной четырёхстолбовой схемы. Это любой выпускник строительной школы знает, а деревенский самоучка не знает и знать не может, потому что не учился.

Нет, действовать надо тоньше. И идея, зародившаяся ещё днём, к вечеру оформилась окончательно.

– На сегодня закончили! – крикнул он подмастерьям. – Собирайте инструмент и идите спать.

Парни переглянулись, побросали лопаты в кучу и потянулись к сараю, который староста выделил им под ночлег. Сам Ренхольд делить жилище с подмастерьями не собирался, пусть даже выделенный старостой дом рассчитан на троих, есть вещи, которые городской мастер себе позволить не может, и спать в одной комнате с чернорабочими входит в их число.

Дождался, пока оба скроются за дверью сарая, вернулся в дом. Достал из дорожной сумки две глиняных бутылочки, приземистых и пузатых, запечатанных тряпицей. Взвесил на ладони, убедился, что обе полные, и сунул за пазуху. Потом вышел и направился через деревню неторопливым шагом, будто бы просто прогуливается и любуется местными красотами.

Дом Хорга нашёлся быстро, в такой деревне все дома находятся быстро. Покосившаяся дверь, тусклый свет в окне… Ренхольд постучал, стараясь, чтобы стук прозвучал дружелюбно.

Дверь открылась спустя пару минут и на пороге возник Хорг, заслонив проём широченными плечами. Лицо заспанное, недовольное, но это у него, похоже, выражение по умолчанию.

– Чего тебе? – буркнул здоровяк, щурясь на вечерний свет.

– Да вот, пришёл поговорить, – Ренхольд улыбнулся так, как умел улыбаться только перед заказчиками: тепло, открыто и совершенно неискренне. – Как мастер с мастером. Можно?

Назвать деревенского алкаша мастером стоило примерно столько же усилий, сколько проглотить живую жабу, но Ренхольд справился, даже не моргнув. Слово «мастер» по отношению к Хоргу было таким же враньём, как «лёгкая настойка» по отношению к тому, что лежало за пазухой, но кого это волнует?

– О чём говорить? – Хорг нахмурился, не делая попытки ни впустить, ни выгнать.

– Очень уж заинтересовала конструкция на трёх столбах, – Ренхольд пожал плечами, всем видом изображая непринуждённое любопытство. – Хотел уточнить, как фундамент делали? Какой угол наклона столбов? Ну и есть пара идей, как улучшить, если интересно. Нет, если секреты раскрывать не хочешь, я настаивать не буду, конечно.

Лесть, замаскированная под профессиональный интерес, работает на строителях безотказно. Ренхольд знал это по опыту, потому что в городе не раз вытягивал нужную информацию из конкурентов тем же способом. Мастера любят говорить о своей работе, особенно если кто‑то слушает с уважительным видом. А Хорг, при всей его угрюмости, оставался мастером, пусть и спившимся.

– Да какие там секреты, – Хорг почесал затылок и чуть посторонился, что можно было расценить как приглашение. – Там всё просто, но показывать надо. Про жидкий камень ведь знаешь? Ты же из города, там такую технологию точно используют.

– Вот, кстати, об этом тоже хотел поговорить! – Ренхольд оживился, и это оживление было единственным искренним за весь вечер, потому что жидкий камень его не интересовал ни в малейшей степени. – Ну что, покажешь? А то в потёмках сидеть скучновато, а завтра у обоих день тяжёлый.

– Да пойдём, всё равно делать особо нечего, – Хорг махнул рукой, накинул что‑то на плечи и шагнул за порог.

Шли к площадке, и Хорг по дороге начал объяснять. Про треугольное расположение столбов, про распределение нагрузки, про то, как наклон компенсирует ветровую нагрузку и почему три точки опоры устойчивее четырёх на слабом грунте. Говорил коротко, по делу, без лишних слов, и Ренхольд с раздражением отмечал, что объяснения звучат грамотно. Не по‑книжному, не так, как учат в строительной школе, а по‑своему, через практику и опыт, но суть верная.

Ренхольд кивал, задавал уточняющие вопросы, хвалил в нужных местах и едва сдерживался, чтобы не скривиться. Находиться рядом с этим немытым самоучкой, который даже не подозревает, что его знания не стоят и медяка по сравнению с настоящим образованием, было физически неприятно. Нахватался каких‑то разрозненных умений, слепил из них кривоватую конструкцию, и теперь думает, что изобрёл что‑то новое. До настоящего мастерства ему как до луны, и единственная причина, по которой Ренхольд сейчас стоит и слушает этот бред, лежит за пазухой и ждёт своего часа.

На площадке Хорг показал ямы, объяснил про каменную обкладку, про известковую заливку, и с каждым словом воодушевлялся всё больше. Ренхольд впервые видел его таким, обычно угрюмый и немногословный, здоровяк преображался, когда говорил о работе. Глаза блестели, руки двигались, показывая углы и соединения, и голос из хриплого бурчания превратился в нечто почти увлечённое.

Момент наступил, когда Хорг сделал паузу, чтобы перевести дух. Вечер был тёплый, они уже с полчаса ходили по площадке, и Ренхольд подметил, как Хорг облизнул пересохшие губы.

– Что‑то горло пересохло, – произнёс Ренхольд, доставая из‑за пазухи бутылочку и два стакана. Наполнил оба, протянул один Хоргу. – Будешь?

Здоровяк уставился на стакан, пальцы его правой руки дёрнулись, совсем чуть‑чуть, но Ренхольд заметил. Заметил и кадык, который дёрнулся следом, и то, как на мгновение остекленели глаза, и как рука потянулась к стакану раньше, чем голова успела подумать.

– Это что? – голос Хорга прозвучал глуше обычного.

– Да лёгкая брусничная настойка, – Ренхольд отмахнулся небрежно. – Как компот, совсем ерунда. Из города привёз, здесь такого не делают.

– Я, наверное, откажусь, – Хорг отвёл взгляд от стакана, но не убрал руку.

– Как хочешь, – Ренхольд пожал плечами и выпил из своего, утёр губы тыльной стороной ладони, выдохнул. – Нет, такой настойки тут точно не найдёшь. Зря отказываешься, конечно, её только на заказ делают, и в деревню такое не привезут. Попробовал бы хоть глоток, а то так и не узнаешь, какие бывают лёгкие напитки.

Хорг стоял, и судя по его лицу внутри шла борьба, которую Ренхольд наблюдал с профессиональным спокойствием хирурга. Он видел таких в городе. Плотники, каменщики, кровельщики, загубившие руки и репутацию, которые клялись, что бросили, и держались неделями, месяцами, иногда годами, пока одна случайная капля не ломала всё обратно. Алкоголизм не лечится, это Ренхольд знал точно. Лечится только отсутствием повода, а повод он сейчас держит в руке.

– Ну разве что глоток, – Хорг принял стакан и пригубил. Совсем чуть‑чуть, только коснулся губами. Потом закрыл глаза и сделал глоток побольше. – М‑м‑м… И правда, вкусно.

Ренхольд сидел на пеньке и улыбался. Брусничная настойка, конечно, легкая, как компот. Только компот не делают на двойном зерновом, и обычный человек после двух стаканов такого «компота» валится с ног, а алкоголик после первого забывает обо всём, кроме следующего глотка.

– Ну что, добавить? – Ренхольд достал из‑за пазухи вторую бутылочку. – У меня как раз ещё одна есть.