Текст книги "Государь (СИ)"
Автор книги: Алексей Кулаков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)
Глава 8
Глава 8
Великое каменное устроение… Всего три слова, но как же точно они описывали наполненный многими смыслами, и оттого воистину грандиозный замысел правящей Семьи! Зародившись на рдеющих углях и гари очередного большого пожара, унесшего в могилы сотни и тысячи москвичей, он постепенно обрастал мелкими деталями, необходимыми мануфактурами и исполнителями-ремесленниками: и вот, наконец-то начал претворяться в жизнь. С каждым новым днем, с каждым новым зданием и переустроенной улицей главный город Северо-Восточной Руси становился все краше и наряднее. Да, пока он напоминал громадный и основательно разворошенный-перекопанный людской муравейник, с редкими островками готовых улиц и домов – но царские зодчие, устроившие себе на колокольне Ивана Великого обзорное место, уже понемногу начинали зреть грядущую красоту и благолепие Третьего Рима. На их глазах уходил в прошлое вместе с безжалостно разбираемыми бревнами стен, плахами мостовых, деревянными клепками кровель – стольный град Великого княжества Московского, собравшего и соединившего под собой все некогда удельные русские княжества. Но их же трудами и заботами, из рукотворной разрухи и пустырей постепенно проявлялись очертания величественной столицы единого Русского царства. Единственного законного наследника Владимирско-Суздальской Руси, и одновременно – Восточно-Римской империи!.. И посему младший царевич Федор не жалел ног и спины ради возможности лишний раз полюбоваться с высоты на расстилающийся перед ним родной город, день за днем все больше облекающийся в нарядный светлый камень и разноцветный кирпич – бывая на звоннице едва ли не чаще храмового пономаря.
– Дай-ка трубу!
Один из двух стражников Постельничего приказа, прислонившихся было к недавно устроенной на верхней площадке кованной ограде, тут же раскрыл небольшой тул, подвешенный на поясе с левой стороны. Порылся, отпихнув в сторону тонкие замшевые перчатки царевича, и вытянул увесистый латунный цилиндр подзорной трубы, вложив его в нетерпеливую руку.
– Так, ну…
Разложив полезный инструмент, юный зодчий надолго замер, впитывая в себя виды залитой послеполуденным солнцем Москвы. Поблескивала свежим глянцем черепица новеньких покатых крыш по ровным линиям уже готовых улиц; зеленели реденькие пока кроны повсеместно насаждаемых в будущих скверах липок и елок. Медленно, но уверенно росли вверх новые стены Белого города, в толще которых рукастые каменщики выкладывали одинаковые помещения для казенных и торговых нужд. Заканчивали отсыпать крупным и мелким щебнем широкое основание таких же стен с внутренними кирпичными клетями и для Китай-города – взамен изрядно обветшавших от времени древоземляных укреплений. Когда-нибудь нужда в них отпадет: тогда каменную облицовку и известково-земляную засыпку нарочито широких стен аккуратно разломают и вывезут прочь, а на освободившемся месте устроят отличный кольцевой бульвар…
– Ах ты ж! Записать: по каркасу крыши Гостиного двора ходит мастеровой, не зацепившись при этом крюком пояса-самоспаса!.. На голове синий плат-китайка, сам лет тридцати. Разобраться и примерно наказать!
Второй из постельничих стражей тут же завозился с плоской кожаной сумкой-планшеткой, сноровисто разложив ее как крылья бабочки и начав торопливо марать коричневатый лист прочной конопляной бумаги грифелем уже порядком сточившейся чертилки.
– Мне вот только смертей там не хватало…
Успокаиваясь, царевич сдвинулся на несколько шагов, положил трубу на поперечину кованой ограды и медленно повел окуляром влево-вправо, вновь наполняясь удовольствием от зримого. Ибо любо-дорого было наблюдать, как слаженно копошились на месте бывших Поганых прудов землекопы!.. Трудолюбиво вычищая, углубляя и засыпая песком пополам с гравием дно, пока другие трудники спрямляли и выкладывали тесаным камнем линию берега теперь уже единого и большого Чистого пруда. Скоро он окончательно примет форму ровного прямоугольника, обрамленного скамьями и прогулочными дорожками из розовой брусчатки – а там и кусты высадят, и карпов с сазанами запустят в вернувшуюся воду… К слову о ней: коснулись изменения и спокойной до времени Москва-реки. Ибо и ее берега все больше выравнивались и облекались в гранитные набережные, а ленивые волны рассекали ледоломы мощных опор сразу трех широченных Ивановых мостов. Центральный, он же «Великий», был назван в честь деда и полного тезки нынешнего Великого государя, царя и Великого князя Ивана Васильевича всеа Руссии. По правую сторону от Кремля строили «Грозного», названного понятно в честь кого; последний же заметно отставал от первых двух – как, впрочем и полагалось «Меньшому». Ибо все москвичи еще до закладки первого камня знали, что его посвятят царевичу Ивану Ивановичу, победителю поганых крымчаков при Ахуже.
– Федь, вон там, похоже, церкву валят?
Ближник младшего из царских сыновей, Максимка Скуратов-Бельский (за мытарства свои от различных детских болячек имевший прозвище Горяин), без всякой дорогой оптики углядел кое-что интересное – и тут же указал дружку.
– Где⁉
Повернувшись спиной к прежним видам, царевич навелся вдоль указующей руки, немного порыскал трубой и неопределенно хмыкнул при виде суеты плотников. Как раз сдергивающих со старенькой деревянной церквушки, стоящей на перекрестке двух готовящихся к расширению и переустройству улочек, откровенно ветхий купол со снятым загодя крестом. Да, скуднел Третий Рим на такие вот невеликие часовенки и храмы, скуднел! Но недовольства это не вызывало: во-первых, все понимали необходимость перемен – хотя, конечно, практически домашние храмы, в которые москвичи ходили на службы целыми поколениями, все равно было жалко. Во-вторых, государь Московский, благословенный Димитрий Иоаннович, в честь своего чудесного выздоровления прилюдно дал обет отстроить на Москве храм в честь Богородицы небесной и всех Матерей земных – размерами и красотой вровень с собором Святой Софии в Константинополе! За-ради такого не жаль было и претерпеть неминуемые неудобства: да и, по чести говоря, малых церквей в первопрестольной уже был некоторый переизбыток. Что говорить, если даже из Кремля переносили на новые места четыре из пяти монастырей, оставляя на месте только Чудову обитель, как исконную вотчину митрополитов Московских и всея Руси? Более того, понемногу готовились разбирать и Теремной дворец с прочими постройками Большого двора, дабы высвободить место для возведения новой резиденции Дома Рюрика и разных придворных служб. Сам же Иоанн Васильевич намеревался ближе к следующей весне перебраться на несколько лет в Коломну, где для него внутри стен коломенского Кремля (младшего брата московского, к слову) загодя отстроили весьма уютные палаты из светло-желтого кирпича. Ну и понятное дело, вслед за повелителем готовились к вынужденному переезду и все остальные: то есть царские ближники, Дума боярская с Приказами, и прочие набольшие люди Русского царства. Уже сейчас крупный город на Оке мало чем отличался от Москвы по шуму и обилию плотницких артелей: тихие прежде улицы быстро перестраивались и спрямлялись, как грибы после теплого дождичка росли временные деревянные терема в два-три поверха, спешно подновлялись уже имеющиеся боярские и княжеские усадьбы. Тороватые купцы загодя расширяли старые и ставили новые постоялые дворы с едальнями, устраивали крепкие лабазы и копали вместительные погреба – а уж какую свару устроили старшины плотничьих артелей за казенный подряд на возведение теплых казарм для приказных дьячков!!! Воистину, перемены и новые порядки проникали всюду и во всех, зарождаясь в царской Семье, и словно волны расходясь по просторам необъятного Русского Царства. Взять хотя бы тех же зодчих, что порой словно бешеные тараканы бегали по своим участкам работы: их ученики, переняв у наставников непростое искусство, со временем разъедутся по главным городам всех уездов страны– и уже там, с новыми знаниями и молодым напором, примутся воплощать в реальность свои части единого Великого каменного устроения Руси…
– Федя, глянь.
Оторвавшись от разглядывания явного спора сразу четырех персидских розмыслов, сошедшихся тесным кружком в самом начале будущей Иранской улицы, уже начерно распланированной близ открывшегося недавно Восточного торгового двора, темноволосый отрок потер слегка уставшие синие глаза. После чего перехватил зрительную трубу поудобнее, и осведомился:
– На что?
– Да вон…
– Где? О, Ваньша?.. Хм, да еще и с монахами?
Как в каждом правиле обязательно есть исключения, так и в Москве были места, абсолютно свободные от пристрастного внимания розмыслов Каменного приказа. Не так, чтобы прям уж нарочно это получалось, просто усердие опытных мастеров-ремесленников и каменотесов постоянно требовалось на разных важных стройках. А те самые заповедные места, вроде Тимофеевской башни Кремля, оставляли на потом – тем более что ее обитатели не сильно-то и возражали. Хотя довольно важная воротная башня, связывающая крепость с Великим посадом и Китай-городом, уже лет пять нуждалась в небольшом ремонте, да и украшательство тоже не было бы для нее лишним!.. Впрочем, обитающие в заповедном местечке царские дознаватели уже давно привыкли к некоторой предвзятости москвичей, и на такое пренебрежение царскими застенками не обижались. Они вообще были людьми очень понимающими, несуетливыми и готовыми ждать столько, сколько необходимо. Тем удивительнее было Федору узреть собственного брата Ивана с привычной тройкой постельничих сторожей – которые сопровождали, а может даже и конвоировали сразу десяток монахов и послушников именно в ту самую «страшную» башню, про которую среди суеверного люда ходили разные дурацкие небылицы.
– Никак, повели честных отцов освящать подземелья Тимофеевки?
– Думаешь?
Коренастый и короткошеий Горяин молча пожал плечами, расписываясь тем самым в полном своем неведении. Приступ острого любопытства, свойственного всем творческим натурам, моментально завладел почти взрослым (через год совершенноление будет!) царевичем: да так сильно, что он тут же сложил-перебросил подзорную трубу хранителю сего ценного инструмента, и начал спускаться с колокольни, порой перепрыгивая зараз по две-три ступеньки. Не просто так, конечно, а намереваясь присоединиться к братцу в его непонятных пока трудах – какими бы они там не были. Увидеть Ваню возле застенков само по себе было делом редким: он более тяготел к местам для воинских упражнений и Янтарному кабинету с Грановитой палатой, где перенимал у батюшки и Думы Боярской непростую науку правления. Ну, семейную библиотеку не обделял вниманием, часто уезжал с ночевкой в Александрову слободу по важным семейным делам… Но чтобы братец самолично вел простых монасей в застенки к дознавателям? Нет, такое Федор видел впервые.
– Может, исповедать кого?
На несколько мгновений задумавшись над предположением дружка, царевич едва не вступил в свежую кучку конских каштанов, к которой уже спешил с метелкой и совком мелкий дворцовый служка.
– Сразу десятком попов?!? Пф, не смеши меня!
Как четырнадцатилетний любитель тайн не поспешал, но под светом солнца никого догнать так и не смог: зато успел почти к самому началу уже идущего действа. Осторожно спустившись в липкий сумрак пыточных подвалов, уверенно миновав несколько окованных железными полосами дверей и узких переходов, царевич наконец-то услышал старшего брата:
– … по указу, все прошения о казнях различных в отношении лекарок, травниц и всяких там знахарок должно разбирать государю Московскому, либо главе аптекарского приказа.
Остановившись в густой тени и небрежно-благожелательно кивнув на почтительный поклон знакомого ката (тут же повторно утрудившего спину и ради сына-наследника главы Сыскного приказа), Федор повернулся к братцу. Которому никакие тени не помешали загодя почуять родную кровь, обернуться и неприветливо поинтересоваться:
– Ты зачем здесь⁈
Едва ли не вперед слов прилетела теплая эмоция-образ неодобрительной заботы о младшеньком. Мол, нечего тебе делать в этой обители страха и боли! Пожав плечами, царевич сначала толкнул обратно чувство признательности с нотками упрямого любопытства, и уже вслух уточнил:
– Посмотреть.
Покосившись на то и дело крестящихся монахов, чьи рясы в неровном пламени факелов и ярких масляных светильников казались провалами в темноту, статный семнадцатилетний парень огладил навершие своей трости и проворчал:
– Нашел же место и время…
Откинувшись на спинку резного стульца, смотревшегося чем-то откровенно чужеродным среди грубых массивных лавок, бочек с водой и жаровен с томящимся в них пыточным железом, братец Иван неуловимо переменился. Разом превратившись в Иоанна Ионновича, негромко провозгласившего:
– По слову и поручению брата моего, государя Московского, в день двадцатый июня сего года, должно мне разбирать дела людишек, подсудных по принадлежности своей Аптекарскому приказу.
Часть монасей и послушников облегченно вздохнула: иноки Чудовой обители уже успели просветить гостей из дальних епархий о том, что между целительницей Дивеевой и архипастырем Филиппом пробежал целый выводок матерых черных кошек. И посему вполне могло так случиться, что во время разбирательства какого-нибудь чернеца могли ненароком примерить к дыбе. Или предложить отдохнуть с дороги на станке с воротками для вытяжки жил: исключительно за-ради уточнения нескольких мелких подробностей, крайне важных для вынесения справедливого приговора!.. Совсем другое дело царевич Иоанн: у всех на слуху был и его крутой нрав, и недавний богатый денежный вклад в дело устроения Духовной академии в некогда стольном граде Владимире. Такой не станет попусту милосердничать и выгораживать волховок и чертознаек – так что суд обещался быть скорым и справедливым.
– Кто там первый, давайте его на правеж.
Поправлять царевича не рискнули, просто представив пред его очи предполагаемую ведьму. Окинув беглым взглядом ее согнутую фигуру в измызганной власяннице[1], которой до состояния лохмотьев оставалось всего ничего, средний сын Великого государя всея Руси бросил в сторону короткое:
– Оглашай.
Местный писарь за столиком, покрытым подозрительными пятнами и потеками воска, с готовностью подхватил узловатыми пальцами лист крепкой конопляной бамаги:
– Вдовица Акулинка, девятнадцати лет, бездетная: взята по доносу старосты села Боровское, что в Пусторжевском уезде. Обвиняется в наведении порчи на жителей сего села, отвращении их душ от истинной веры, и окаянном душегубстве! А именно: гаданиях на воде и огне, насылании разных болестей на скотину, и сведении в могилу своим черным волховством добрых христианок Фёклу и Марию.
Еще раз оглядев обвиняемую, царевич равнодушно поинтересовался:
– Признаешь вины свои?
Боязливо приподняв голову и глядя в ноги судье, женщина осторожно помотала головой, явно опасаясь злить придерживающего ее за ворот власяницы рослого служителя Тимофеевской башни.
– Огласи Символ Веры.
Запинаясь и сбиваясь, но тут же начиная заново, вдовица подтвердила, что она примерная христианка.
– Гаданиями занималась?
Попытавшись пасть на колени, женщина только зависла в воздухе, без труда удерживаемая катом.
– Так ведь…
Не сразу, но все же поняв причину молчания обвиняемой, дознаватель тихо подсказал ей правильное обращение к судие царской крови:
– Так ведь на Святки все девки гадают, на суженого-ряженого… Вот и я, с подружками… А как мужней стала, так более никогда-никогда, царевич-батюшка!!!
Едва заметно поморщившись, что тут же было истолковано служителями веры как добрый знак, Иоанн Иоаннович поинтересовался:
– Болезни и порчу насылала? Волховством занималась?
Опять дернувшись в попытке упасть на чисто выметенный и выстланный брусчаткой пол, начинающая деревенская знахарка честно призналась:
– Не умею, царевич-батюшка.
Проигнорировав едва заметный смешок брата, судья перешел к последней, и самой тяжелой части обвинения:
– Как сжила со свету своих сельчанок?
Уже поднабравшаяся опыта Акулина посягать на чистоту пола не стала, и твердо… Насколько ей позволял подрагивающий голос, объяснилась:
– … Марья простыла сильно, а с утра на речку пошла, стираться. Я ей от жара в грудях дала травок, но она все одно преставилась через седьмицу…
Затем прозвучала история о бедняжке Фёкле, которая не захотела рожать от нелюбимого мужа и пришла к давней подружке за помощью – а та по незнанию своему и присоветовать ничего не смогла толкового!.. Так что ушла она ни с чем, но люди-то все видели; так что когда спустя время молодая жена старшего сына старосты в одну ночь истекла кровями до смерти, виновницу долго искать не стали. Собственно, вообще не искали, сразу же вломившись к знахарке с дубьем, и вытащив за волосья… Далее повествование резко оборвалось – по причине ката, легонько встряхнувшего чрезмерно разболтавшуюся грешницу. Ибо справедливому, но увы, не очень терпеливому судье попросту надоело слушать торопливо-многословное тарахтенье вдовицы: что нужно, он узнал еще на первых словах вспыхнувшей надеждой женщины.
– Били?
Акулина весьма красноречиво поежилась, охватив себя руками за плечи.
– В монастыре тоже?
И опять ее молчание было выразительнее иных слов. Тяжело поглядев на монаха, представляющего интересы Никольской обители и отца-настоятеля оной, Иоанн Иоаннович недовольно поинтересовался:
– Ну и зачем вы ее в Москву притащили? Дело мог разобрать любой дьяк Разбойного приказа. Что же до гаданий при свечах на Святки, то любой поп за это малую епитимью наложит, и тут же отпустит сей невеликий грех.
– Так… Царевич-батюшка, мы же не своей волей, это на сельском сходе ее объявили волховкой…
Увидев небрежный жест затянутой в перчатку руки, дознаватель начал убирать плотные вязки с рук и шеи своей подопечной. Чуть повернув голову к писцу, догадливо подхватившему свежеочиненое гусиное перо, судья огласил приговор:
– Сим говорю: вдовица Акулина признана невиновной, и более того, пострадавшей от беззаконного насилия. Отмыть, переодеть и накормить, после чего отвести в Аптекарский приказ, глава которого и решит дальнейшую ее судьбу. Так же поручаю Разбойному приказу провести дознание и взыскать с виновников обычную виру: в пользу претерпевшей побои и обиды, в пользу казны, в пользу Церкви.
Переминающийся с ноги на ногу инок Никольского монастыря невольно изменился ликом, потому как вирье-то, получается, грозило и его обители: однако дознаватель, подхватив лопатообразной ладонью тихо заплакавшую честную вдовицу под живот (словно какую девчонку малолетнюю), мигом унес ее в сторону выхода из башенных подземелий. Но место долго не пустовало, и уже другой служитель Тимофеевки поставил на правеж самого обычного мужика средних лет, чей нос зримо свидетельствовал о невзгодах, не раз выпадавших на долю хозяина – будучи несколько раз сломан и заметно повернут на правую сторону. Писец, не дожидаясь знака, монотонно заговорил:
– Рядный трудник[2]Горелинского монастыря, что в Зубцовском уезде – Антипка, сын Потапов, двадцати трех лет: изобличен свидетелями в наведении порчи и злом волховстве на скот, принадлежащий обители; а тако же, в знании трав и ядов тайных!
Прошлого монаха сменил послушник, причем даже сумрак подвала не мог скрыть добротный подрясник и характерную выправку пожилого, но крепкого телом смиренного служителя Веры. Который в свое время явно и сабелькой успел помахать, и кольчугу поносить – ну а уже потом, состарившись, порядком устав от мира и ноющих на непогоду былых ран, обратился к Богу.
– Еще один волхв? Откуда вы их только берете… Огласи Символ Веры.
Монастырский скотник уверенно оттарабанил положенные слова и даже медленно перекрестился, чувствуя при этом, как предупреждающе сжалась на шее тяжелая лапа ката.
– Ну что, раб божий Антипка: наводил порчу?
– Нет! И на том готов крест целовать!!!
– А волховством занимался? Тоже нет? Получается, наговаривают на тебя видаки монастырские?
– Я… Царевич-батюшка, сызмальства при разных животинках был, доглядывал за ними. Помогал отелится, а случалось что и ослабевших жеребых кобыл выхаживал…
Перекосившись от незаметного удара в печень, скотник перешел к сути, довольно толково пояснив, что устал терпеть незаслуженные обиды и решил со всей своей семьей отъехать от обители в соседний уезд. Там близ Вышнего Волочка по указу великого государя как раз начали копать большой канал, да и помещик знакомый из тех мест тоже заманивал к себе на хороший ряд… Антип как оно и полагается, загодя объявил о своем желании отцу-ключнику, а тот сперва начал ругаться, потом уговаривать остаться, под конец же вовсе кликнул послушников и бросил упрямца в холодную келию.
– Просто так схватили и бросили?
– Дык, я же напоследок к своему стаду пришел попрощаться… Сызмальста ведь с ними, каждую знаю… А эти сказали, что это я из злобы порчу на них наводил!
Страдальчески поморщившись, Иоанн Иоаннович отправил младшему брату сложную эмоцию, в которой равными долями присутствовали скука, легкий голод и желание поскорее закончить неинтересный царевичу суд – получив в ответ ощущение смеха, теплоты и поддержки. Пристукнув тростью о пол, дабы заткнуть фонтан косноязычного красноречия, судья вопросительно глянул на представителя Горелинского монастыря, и тот не подвел. Чуть шагнув вперед и поклонившись, послушник по военному четко доложил:
– В его стаде коровы почти и не болели никогда. Люди не раз видели, как он им что-то шептал, какое-то сено с травками подсовывал, поил чем-то. Волховство!
Сжав пальцами колено вдруг напомнившей о себе хромой ноги, Иван недовольно повелел скотнику:
– Подойди и оголи руки до локтей.
Осмотрев кожу с характерными метками от давным-давно заживших язвочек коровьей оспы, царевич отдалил от себя узника, пахнущего совсем не ароматами елея и мирры, и ради порядка уточнил:
– Кто научил траволечению?
– Дык, тятя покойный! Он при обители закупом[3]был, и мне свою науку вожжами крепко-накрепко… Эк!
Перекосившись от нового тычка (на сей раз в другой бок), скотник понятливо замолк. И даже на вопрос о том, били ли его, всего лишь согласно кивнул, непроизвольно шмыгнув основательно «погнутым» носом.
– Сим говорю: Антипка сын Потапов признан невиновным, и более того, пострадавшим от беззаконного насилия. Присуждаю Горелинской обители виру в пять рублей за его обиды, и столько же надлежит уплатить в казну.
Задумчиво проведя указательным пальцем по маленькой покамест бородке, которую он любовно отращивал вот уже целых два года, Иоанн Иоаннович продолжил:
– Антипку с его семьей доставить к конюшеному боярину князя Старицкого, и указать заключить с ним достойный ряд о службе на княжеских конных заводах.
Счастливый скотник так и не смог восславить милостивца и благодетеля, ибо его утащили еще быстрее честной вдовицы. Монахи, видя такой суд, начали откровенно грустить и чаще креститься, однако следующий же правеж вдохнул в них надежду на лучшее. Так как двух узников из Казанского уезда, обвиняемых в ворожбе и кудесничестве, семнадцатилетний судия сходу признал виновными и отправил пожизненно на рудники, наградив настоятеля Свияжского Богородице-Успенского монастыря денежным вкладом. Вернее распоряжением о выдаче особой грамотки, позволяющей игумену обители набрать любых товаров в царских лавках на сотню полновесных новых рублей. Чтобы и далее с тем же усердием ловил лекарей-самоучек, пользующих людей чудодейственными эликсирами из поганок и травными настойками на курином помете с добавление лошадиной крови.
– Огласи Символ Веры.
– А? Ух-ох!..
Следующий кудесник трясся и боялся так, что дознавателю приходилось одной рукой удерживать его на ногах, а второй время от времени «подбадривать» трясущегося от страха мужчичка, чтобы тот побойчее отвечал на вопросы царевича-батюшки.
– В-верую… Ай! Верю! В единаго Бога-Отца! Вседержителя, и… Творца небу и з-земли… И в-видимым же всем и невидимым…
Тихо шлепнув себя рукой по лбу, Иоанн Иоаннович попросил ниспослать ему терпения и сил духовных – и конечно же, его призыв был услышан. Младшим братом, окутавшим его напитанной теплом эмоцией своей поддержки и сочувствия. Приободрившись, судия выслушал историю грехопадения простого чеканщика по меди, который по дури своей грозился-похвалялся навести порчу на знакомых купцов, чересчур наживающихся на его труде. И хотя болтал он это всего один раз, да и тот будучи хмельным и в окружении свояка и трех стародавних дружков-приятелей, но мир – он ведь не без добрых людей?.. Так что стоит ли удивляться, что вскоре на его подворье пожаловали смиренные послушники ближайшего монастыря, «пригласившие» раба божия Митрофанку погостить в особых келиях суздальской Спасо-Евфимиевской обители. И было там ему так благостно и приятно, что услышав приговор на год Старицких каменоломен, уже давно раскаявшийся чеканщик не сходя с места пустил слезу и начал славословить справедливый суд вообще, и царевича-батюшку в частности.
– Передай отцу-настоятелю мою благодарность за усердие в окормлении люда православного, и небольшой вклад.
Сутулящийся монах с глазами опытного исповедника лишь молча поклонился, и тут же сдвинулся поближе к одному из постельничих стражей, вытягивающему из поясной сумки-планшетки новенький «орленый» лист бумаги, с уже отпечатанным и даже подписанным личной тугрой Иоанна Иоанновича текстом записки-поручения в Приказ Большой казны. Бесцеремонно спихнув писца с его трехного табурета, дворцовый страж на удивление ловко начал выводить в одной из пустующих строчек «дозволение взять товару разного на десять рублев» – отчего взгляд инока стал чуточку ласковее и довольней…
Меж тем, каты притянули на правеж еще одну вдовицу-знахарку, по жадности подрядившуюся сварить любовное зелье. Чистосердечно признавшись и покаявшись (правда, это выглядело как словесный понос), обвиняемая отправилась на все те же Старицкие каменоломни. Для махания кайлом и пешней она подходила мало, но ведь каторжникам надо стряпать еду, чинить порванную одежку… Ну и лечить: чтобы срезать мозоли и мазать готовой мазью язвы от кандалов, особых умений не надобно.
– Исаакий сын Егорьев, двадцати осьми лет, бездетен: схвачен и закован в колодки приказом воеводы города Балахна, будучи уличен им в наведении порчи, ядоварении, кудесничании и волховании презлейшем, чтении еретических книг и окаянном душегубстве! На покаянии в Покровском монастыре показал себя закосневшим в грехе…
Слушая внушительный перечень обвинений, царевич с первым за весь суд удивлением разглядывал рослого и кряжистого горбуна, которому помимо увесистой колодки для шеи и рук добавили еще и крепкие ножные кандалы.
– Нда. Требуху-то не сильно отбили?
Блеснув сквозь слипшиеся космы глазами… Вернее глазом, ибо правый основательно заплыл от недавнего удара, возможный еретик скромно промолчал.
– Огласи Символ Веры.
Кашлянув, он глухо отказался:
– Не можно мне.
– Что так? Гордость не позволяет, или Лукавому сие не понравится?
– Не…
Опять закашлявшись, кандальник покачнулся, попытавшись прижать нижний край дубовой колодки к отбитому нутру и ребрам, и тем хоть немного унять боль. Кое-как разогнулся, вздохнул… И опять зашелся в мучительном кашле. Многоопытный дознаватель за его спиной мотнул головой, указывая ученику-подручному на плавающий в бочке с водой малый ковшик: однако когда посудинку уже несли полной, ее внезапно отобрал младший царевич. И ведь не выплеснул, как мнилось многим, а зачем-то самолично напоил грешника пусть и не самой свежей, но всеж таки живительной влагой. Шепнув что-то старшему брату, Федор вернулся обратно на свое место: что же до Исаакия, то он, жадно выхлебав всю воду, осторожно кашлянул и непонятно чему удивился:
– Благодарствую…
– Так что там с Символом Веры? Неужели тебя корежит от одной мысли о молитве?
– Это нутро у меня… Слабовато ныне.
Монахи затихли, затем дружно перекрестились и вытянули шеи, впериваясь глазами в самого настоящего чертозная; и лишь каты сохраняли спокойствие, потому что застенки Тимофеевской башни слышали и не такое. Да и видели тоже… Всякое.
– Болезнь молитве не помеха. Если же запамятовал Символ Веры, то честные отцы тебе подскажут верные слова.
– Так… Не крещен я, царевич-батюшка.
Среди служителей веры прошел тихий шепоток, а доставившие явного еретика монах и жилистый послушник выступили вперед и вразнобой заявили:
– То лжа, царевич-батюшка!
– Нарочно себя оговаривает!
После чего послушник отступил на полшага, а чернец наложил на себя крестное знамение и добавил чуть больше подробностей о Нижегородской епархии, где меж прочих стояла и его обитель:
– В нашей епархии последнего язычника извели еще при достославном предке твоем Иоанне Данииловиче, прозваном Калитой!..
Явно заинтересовавшийся царевич лишь молча перевел взор на косматого детину, поощряя того говорить.
– Сам я с-под города Одоева… Кхе-кха. В год, когда народился, крымчаки большой набег на тульские земли устроили и все пожгли: тятя покойный сказывал, что тогда все кто смог от людоловов уберечься, до осени в лесу жили. К первым заморозкам вернулись обратно на пепелище деревеньки, землянки отрыли… Когда я третью свою зиму пережил, к нам заехал поп из Рождество-Борогодицкого Анастасова мужского монастыря: водой на всех побрызгал, что-то побормотал немного, имена огласил по своему разумению, да и был таков. Разве ж это крещение? Никакой я не Исаак, меня тятя и матушка Жданом назвали…
Возмущенный ропот церковников утих, едва начавшись, когда защитник веры православной Иоанн Иоаннович с нехорошей улыбкой полюбопытствовал:
– Что же ты потом, войдя в должный возраст, не крестился должным образом, как и подобает доброму христианину?
Горбун хотел было пожать плечами, да опять закашлял-заперхал.
– Кхе-кх… Отцу бортничать помогал, да с дерева сверзился и спину изломал; лежал долго, после ходить наново учился. Как на ноги крепко встал, к нам в деревню лихоманка заглянула… Все, кто выжил, в Анастасов монастырь подались, кабальными холопями. Там подошел к отцу-келарю, попросил… Думал, вновь здоровым стану, как прежде бегать начну. А тот меня расспросил и сказал, что дважды не крестят, и чтобы более не смел я роптать на промысел бога…
Монах Покровской обители не выдержал и прошипел:
– Пес шелудивый!
Мельком поглядев на обличителя в рясе, царевич Иоанн решил, что сказанного вполне достаточно, и перешел к следующей вине:
– Каким волховством занимался?
– Когда мы с дядькой с монастыря ушли, то вскорости прибились к плотницкой артели, которая помимо всего людям еще и колодцы копала. Вот, меня там люди добрые и научили, как верные места с водой выискивать.
