Текст книги "Государь (СИ)"
Автор книги: Алексей Кулаков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)
– Да она же католичка, какой монастырь ее примет? И отец ее у батюшки в чести…
Переглянувшись, обе девушки вопрошающе уставились на Дмитрия, который как раз читал послание от младшего брата. Не отрываясь от убористых строчек с красивыми завитушками и знаками, он предположил:
– Скорее всего – выдадут замуж за того, кто ей ребенка сделал. Федор ее от себя удалил, но на зодчего Себастьяна зла не держит: пишет, тот о блудливую дочку немалый пучок розог обломал, а своего будущего зятя за малым не оскопил.
Мишка Салтыков, вовсю греющий уши и услаждающий себя видом сразу двух редкостных красавиц, невольно отвлекся на ирбиса, незаметно подобравшегося к нему вплотную и сладко зевнувшего во всю клыкастую пасть. Облизнув нос розовым языком, Хвостик понюхал колено боярича и уставился на него с явным гастрономическим интересом – заставив государева подручника опасливо поежиться и пропустить холодную усмешку, на краткий миг посетившую холеное личико царевны. Следом за коей выказала свое отношение и зеленоглазая брюнетка: оба ее мордаша-охранителя разом уставились на боярича и едва заметно оскалились – отчего из головы занервничавшего мечтателя окончательно выдуло разные нескромные мыслишки. Спасение пришло в виде чем-то сильно взволнованного князя Старицкого: стремительно ворвавшись в покои, он со скрежетом ножек выдвинул себе стул и грузно на него приземлился – после чего вымученно улыбнулся Евдокии с Аглаей, и небрежно кивнул приятелю. Видно было, что его распирает какая-то новость или важное дело: однако же, молодой князь утишил свое волнение и весьма вежливо поздоровался с дошедшей до Кабинета вдовствующей боярыней Захарьиной-Юрьевой – на правах самой старшей родственницы чинно усевшейся по левую руку от хозяина покоев и дворца.
– Прежде всего: Анастасия Димитриевна, гонец доставил черную весть о смерти князя Черкасского. Знаю, вы были не в ладах, но все же он когда-то был твоим зятем…
Сохраняя каменно-ровное выражение лица, распираемая изнутри злобной радостью женщина благочестиво перекрестилась: тот, из-за кого ее младшая дочь умерла родами – наконец-то получил должное воздаяние.
– Ну а теперь можно и к делу: завтра я отъеду на смотр поветовых полков – меж тем, сестра уже давно желает прогуляться по Вильно. Девицам ее свиты тоже будет полезным узнать, как выглядят простые горожане; побывать в торговых рядах, потрапезничать в подходящем трактире, ну и вообще…
Несмотря на размытость последнего указания, князь и боярыня прекрасно поняли царственного родича – и более того, преисполнились воодушевления. Правда, у каждого из них были на то свои причины: к примеру, Анастасия свет Димитриевна не меньше своих девочек желала пройтись по городским лавкам, и поближе познакомиться с интересными местами стольного града Литвы. Что же до Василия свет Владимировича, то его более привлекали не красоты Вильно, а возможность пройтись рядом с Машенькой Бутурлиной. Разумом он конечно понимал, что она ему не пара, и что царственный дядя вряд ли разрешит повести ее под венец – но ведь сердцу не прикажешь? Да и троюродный брат порой улыбался так многозначительно!
– Для присмотра и обережения, помимо дворцовой стражи девиц будут сопровождать княжичи, имена которых позже назовет Дуня. Она же назначит выдать серебра для покупок, соразмерно стараниям и успехам каждой из учениц.
Почти одинаково улыбнувшись, неженатый князь и вдовая боярыня заверили родича в том, что понимают важность правильного сводничества меж молодыми представителями московской и литовской знати.
– Надеюсь на вас. Да, Настю Мстиславскую поставьте поближе к Саин-Булату: может наш касимовский хан наконец-то наберется духа и зашлет сватов?..
Все в Кабинете заулыбались: взаимная приязнь между княжной и молодым служилым царевичем была видна всем и каждому, и дело явно шло к свадьбе. Причем жениха не смущала необходимость перейти из ислама в православие, и неизбежная потеря Касимовского удела: во-первых, в Литве тоже были служилые татары, и довольно-таки немало – а он был потомком самого Чингиз-хана! Во-вторых, еще в Москве перед выходом в поход на ливонских изменников Великий государь имел с ним продолжительный разговор; и уже в Вильно его сын-наследник еще раз подтвердил все посулы своего батюшки. Жена-красавица с богатым приданным, своя родовая вотчина, гарантированное место в Пан-Раде… Тут любой бы воспылал искренней любовью – а ведь Саин-Булату и в самом деле очень понравилась ясноокая и смешливая княжна.
– На этом все.
В отличие от боярыни Захарьиной-Юрьевой, князь Старицкий не торопился покидать Кабинет: дождавшись, когда за ней закроются массивные двери, последний удельный владетель Северо-Восточной Руси попросил уединенного разговора. Выгонять сестру и ученицу ради троюродного брата Дмитрий не стал, решив выслушать ближника возле столика для тавлей – благо, отец чиркнул в низу своего послания очередной ход, и требовалось переставить одну из белых фигурок. Беседа, однако, затянулась: Василий явно горячился и нервничал, источая тревогу и волнение – и вроде бы что-то предлагал… Кончилось же все тем, что княжича Салтыкова послали распорядиться о малой трапезе, озадачив списком конкретных блюд: а перед недовольным родичем расстелили карту Русского царства. Качество ее было не ахти, и многие важные подробности напрочь отсутствовали, но для дела она годилась:
– Смотри, Фома неверующий: сначала степняки раздергали полки порубежной стражи – здесь, здесь, и здесь. Затем малой частью сил изобразили прорыв через броды рядом с Каширой и Рязанью…
Костяная лопаточка в виде кинжальчика, выточенная из цельного моржового бивня и используемая Дмитрием для аккуратного вскрытия печатей на грамотах – легко скользила по толстой грубой бумаге и коротко тыкала в нужные места.
– Основная орда пошла прямо через крепостицу в Поясе Богородицы вот тут: как видишь, до мест выпаса табунов твоих конных заводов изрядное расстояние, и им ничего не грозит. И семье твоей тоже: в пригородах Москвы стоит полк новой пехоты, городовые стрельцы, полк рейтар, и почти весь Большой пушечный наряд – есть кому гостей незваных встретить.
– Я не о себе пекусь, брат: о деле! Сам же говорил, как важно для Руси… Постой: то есть как это – прямо через крепостицу в Засечной черте?
Старицкий князь разом побледнел:
– Это же… Измена?!?
Похлопав его по затянутому в летний кафтан плечу, Дмитрий успокоил главного конезаводчика Русского царства:
– Она самая. Бежавший в Крым к Девлет-Гирею предатель Курбский через своих сторонников сговорился с немецкими наемниками и их воеводами Таубе и Штаденом – что те откроют проход для ханского войска. Пообещал им золото и свободный проход до Кафы, а там они уж и сами как-нибудь…
Глядя на спокойного государя Московского, Василий Старицкий начал потихоньку подозревать. Вернее даже, он полностью уверился, что ничего не понимает – ну или незаметно для себя сошел с ума.
– Курбский, т-тварь… И что немчины?
– Дали себя уговорить. Только все одно, зря: какой смысл хану отпускать их с золотом? Да и нет его у Девлет-Гирея: все потратил на дары султану, выпрашивая себе янычар и пушки-стеноломы для осады Москвы. Так что всех наемников вырежут, или забьют в колодки и отправят в ту же Кафу на рынок рабов.
Облизнув враз пересохшие губы, Василий благодарно улыбнулся троюродной сестре, всунувшей в его руку малый кубок холодненького фруктового взвара.
– Здесь орду встретил князь Воротынский с порубежными полками; вот отсюда надавит поместной конницей воевода Адашев. Когда орду остановят и чуть подожмут, подоспеет с кованой ратью братец Ваня – который словно молот ударит по ханскому войску. Наковальней же послужит гуляй-город воеводы-князя Хворостинина… Вот здесь есть подходящий холм, в окрестностях которого уже кое-что приготовлено для приема незванных гостей.
Зацепившись глазами за крохотную черную точку, подписанную «деревенька Молоди», Старицкий с трудом отвел от нее взгляд, затем осмотрел едва заметные черты на грубой бумаге, образующие что-то вроде вытянутого мешка, и очень тихо поинтересовался:
– А ежели они… Кто-то из воевод не успеет?
Помолчав, государь-наследник поделился с родичем небольшой тайной:
– Эту ловушку батюшка начал готовить шесть лет назад: и ныне Девлет-Гирей лишь мнит себе, что ведет войско за богатой добычей – но на самом деле его ведут на бойню, как бычка на веревке. Каждому воеводе подробно расписано: где, когда и какими силами ему должно быть, и что делать. И за тем, чтобы они в точности исполняли наказы батюшки моего, со всем пристрастием следят назначенные люди. Так что будь покоен, Вася: они непременно успеют, и сделают именно то, что должно.
Перекрестившись, Старицкий почти беззвучно прошептал благодарственную молитву. Правда, не закончил, оборвав на половине пришедшим в голову вопросом:
– А как же мы?!?
– Мы? Нам тоже есть дело: тебе доглядывать за Вильно и Пан-Радой в мое отсутствие, а мне до середины сентября стоять с полками шляхты близ Полоцка – чтобы у короля Юхана и ляшской магнатерии не возникало разных дурных мыслей.
Посмурнев еще сильнее, троюродный брат пояснил Великому князю Литовскому и государю Московскому свою обиду:
– Почему я ничего не знал⁉ Дядя мне не доверяет⁈
Убрав карту обратно в стальной хран, Дмитрий присел на краешек стола и задал встречный вопрос:
– Вася, а откуда ты сведал, что Девлет-Герай пожаловал в силах тяжких? Неужели сеунч разболтал?
– Нет… Мишка Салтыков шепнул.
– А как думаешь: знай хан крымский и ногайские мурзы, что их ждут – попались бы они в ловчие сети?
Ответ был очевиден, как и намек на неумение некоторых хранить тайны.
– Великий завоеватель Тамерлан, по слухам, обычно советовался лишь со своим мечом – и посему достиг столь многого. Хотя и он урезал языки и головы иным болтунам.
Этот намек получился совсем уж толстым, разом уняв все недовольство и обиды молодого князя Старицкого. Почти все: явившемуся с известием о готовности трапезы бояричу Салтыкову достался хмурый взгляд, изрядно озадачивший и даже встревоживший государева подручника. Попытавшись сунуться к приятелю с вопросом, он был проигнорирован: вместо этого молодой князь прямо на ходу стал беззвучно молиться и креститься, изредка на самом пределе слышимости повторяя одни и те же слова:
– Только бы успели…
[1]Ро́кош – официальное восстание против короля, на которое имела право шляхта во имя защиты своих прав и свобод.
[2] То есть пари со ставками.
[3] Кадь: единица измерения для зерна в Русской системе мер; применялась в XVI—XVII веках, и частично позже, составляет 229,32 кг. Название происходит от специально приспособленной большой бочки (кадки) для измерений, обтянутой сверху металлическим обручем, чтобы нельзя было «урезати» (то есть, обрезать верх неокованной кади и отпускать за ту же плату меньше зерна).
[4]Четверть или иначе четь (четвёртая часть кади зерна) как мера объёма сыпучих тел в XIV—XX веках использовалась для измерения количества зерна, круп и муки. В XVI веке 1 четверть ржи = 3½ пуда зерна ржи = 57,33 кг.
.
Глава 12
Глава 12
Джон Ди, путешествующий ученый-натурфилософ, ни единого дня не провел на военной службе, будучи по складу характера человеком мирным – насколько это вообще было возможно, в реалиях шестнадцатого века от Рождества Христова. Однако же, книги по военному делу он читал, и даже немало. Так что шагая вслед за сквайром Великого герцога Литовского по оживленному военному лагерю, он невольно вспоминал кое-какие разделы и рисунки из старого византийского трактата «Стратегикон»: ряды одинаковых палаток из грубой серо-зеленой парусины, образующих громадный квадрат из нескольких десятков пронумерованных рядов; специальные отхожие места, и тройки прохаживающиеся тут и там профосов[1]с палками-стимулами в руках, бдительно смотрящих за порядком. За рядами временных полотняных обиталищ стояли палатки крупнее размерами, и с незнакомыми знаками на боках, издалека доносился дробный топот множества коней и характерные хлопки нестройных мушкетных залпов. Время от времени ветер доносил зычные команды и обрывки громкой ругани: сам воздух был достаточно чист и наполнен запахами готовящейся еды. Вокруг лагеря был отрыт небольшой ров и поставлен частокол, за которым все в том же строгом порядке размещались телеги маркитанток и торговцев… Везде чувствовался порядок и единообразие – и это до жути напоминало английскому натурфилософу описанный в трактате императора Маврикия военный лагерь-каструм одного из несокрушимых легионов старого Рима, в расцвете его славы и сил.
– Бьюсь о заклад и ставлю вот этот добрый пистоль и дюжину… Нет, две дюжины полновесных талеров: не вытянешь!
– Хто, я-а?!? Принимаю!!!
Следуя по утоптанной дорожке за сопровождающим, Джон невольно пошел вдоль примыкающего к частоколу небольшого ристалища, с вкопанными тут и там столбами для воинских упражнений. Миновав перекладину с покачивающимися мешками, плотно набитыми соломой и порядком излохмаченными частыми попаданиями стрел, ученый поневоле начал замедлять шаги – ибо сначала он обратил внимание на покосившийся столб, земля возле которого была обильно усыпана свежей белой щепой. Глубокие вмятины на ошкуренном бревне чередовались с рваными бороздами, вырывами и зарубками, и поневоле заставляли гадать о том, что же случилось с деревянным «болваном» для отработки ударов… Впрочем, куда занятнее выглядело совсем другое бревно, возле которого стояла и спорила сразу чертова дюжина местных джентри[2]– а глазели на них и предмет спора еще полсотни зевак благородного сословия, рассевшихся тут и там по всему ристалищу.
– Пан Андрей, засвидетельствуешь?
– Отчего же нет? Но победитель угощает всех: я знаю жида, который только вчера привез из Полоцка десяток возов с бочками отменного пива! Ну, с Божией помощью, приступайте!..
Тот самый столб, что приковал к себе всеобщее внимание, отличался от остальных глубокими отметинами-клевками и множеством узких сколов. И… Дорогим боевым копьем, пробившим «болвана» насквозь. Две трети крепкого ясеневого древка торчало с одной его стороны – а треть, увитая бронзовой лентой, выпирала с другой, пуская веселые блики с любовно отполированного наконечника.
– И-и! Э-э-кх!!!
– Давай, пан Юрко, давай! Не посрами наш повет!!!
В равной доле понукаемый и поддерживающий друзьями и зеваками, плечистый рыцарь старательно пыхтел и кряхтел, на побагровевшей шее и висках сначала надулись от усилий жилы, а затем пробилась испарина. Однако, несмотря на крупную сквозную трещину, идущую по небрежно ошкуренному бревну вверх и вниз от древка – плотная древесина намертво зажала копье и упорно не желала с ним расставаться. Насмешливо поблескивал золотистый булат железка, едва заметно дергался сам столб от рывков и дерганий спорщика, но оружие по-прежнему оставалось там, куда его послала хозяйская рука.
– Да чтоб это бревно провернуло и треснуло!!! Или чтобы на него задом сел сам Вельзе…
В довольном реве потонули остальные слова раздосадованного рыцаря, среди которых прозвучало не одно «доброе» пожелания и даже парочка откровенных богохульств. За время, что Джон жил в этой суровой северной стране, он уже неплохо выучил местный язык, и его старания были вознаграждены пониманием разговоров среди местного благородного сословия. Как оказалось, копье это засадил в «болвана» с десяти шагов сам Великий дукс Литуании, во время утренних своих упражнений с любимым оружием – которые сами по себе вызывали немало разговоров и слухов среди литовских сэров, джентри и сквайров. Перед этим молодой герцог размялся с булавой-перначом, следы чего гость из Лондона мог наблюдать воочию – на основательно избитом и покосившемся столбе, со сломанными перекладинами для навешивания щита и палки-имитатора оружия…
– Пойдем, немчин!
Дальнейшее подслушивание пришлось свернуть, ибо недовольный голос сопровождающего напомнил английскому математику о конечной цели его прогулки. Еще несколько минут (причем молодой сквайр из явной вредности пошел быстрее), и наконец-то Джона Ди привели в самый центр каструма – к громадному шатру темно-зеленого цвета, над которым лениво колыхались под ветерком первого сентябрьского дня один прапор[3]и два знамени. Первое было алой тафты с белым всадником государственного герба «Погоня»; того же размера было и второе, но багряный шелк переливался разноцветной вышивкой со святым Георгием, топчущим своим жеребцом распластанного Змея и наносящим ему смертельный удар копьем. Наглядное напоминание о том, что герцог Диметриус является младшим соправителем и законным наследником Великого дукса Московии… И наконец, малое личное знамя из пурпурного атласа, с Фениксом-в-огне – при виде которого сердце в груди англичанина забухало сильно и часто. Наконец-то!
– Сидеть здесь. Громко не говорить, резких движений не делать. Понял меня, немчура?
Служащий герцогу сквайр оказался удивительно образован для московита – учитывая, что ученый без особого труда разобрал его грубоватую латынь.
– Я понял.
Проворчав что-то, молодой мужчина скрылся за одним из тяжелых бархатных пологов, разделяющих внутреннее пространство шатра на несколько отдельных помещений – что же до Джона, то он начал крутить головой, рассматривая походный быт своего будущего (очень бы хотелось надеяться!) учителя. Первым, что бросалось в глаза, были стойки с доспехами: черненый пластинчатый бехтерец выглядел отменно, но все же уступал великолепию полной кавалерийской брони, с искусной чеканкой на составной кирасе, горжете, шлеме и наручнях. Позади вороненой и полированной стали мирно висели на крючках два поддоспешника: вязаный из тонкой пеньковой бечевы, и безрукавка из толстого войлока – последняя, судя по едва заметным следам, служила исключительно для занятий фехтованием. На подставке лежал сплетенный из толстой жесткой проволоки шлем-маска, все для тех же упражнений с клинками; и булава, притянувшая взгляд натурфилософа лучше иного магнита. Не ускользнула от его внимания и потертая рукоять длинной испанской шпаги, пару которой составлял короткий кинжал для левой руки. Пять массивных стульев, расставленных в разных местах на расстеленном ковре; небольшой столик, где на деревянном блюде высилась живописная груда винограда и яблок, манящих наливной спелостью своих боков. Полупрозрачный сосуд позади свежих фруктов, до половины полный светло-желтым вином, и троица тонкостенных кубков из рубинового стекла. Два забытых кем-то солидных кошеля из темного бархата: вернее один, пузатый от распирающих его монет – второй же был пуст. Самое интересное, конечно, находилось на столе-конторке Великого герцога, вернее, лежало на ней: слева виднелась аккуратная пирамидка из свитков, а сразу за ней центре столешни занимал изящный письменный набор из незнакомого уроженцу Альбиона темно-зеленого камня. Из него же был выточен и стаканчик, в котором торчало полдюжины белоснежных гусиных перьев – отчасти скрывавших две стопки явно новых книг. Увы, развернутых к англичанину передними обрезами; и тем приятнее ему было видеть лежащий наособицу собственный труд по каббале и геометрической магии, который он в порыве вдохновения назвал «Иероглифическая Монада». Схожие чувства пробуждали и устроившиеся по-соседству «Основы искусств» – математический трактат одного довольно известного ученого, который Джон Ди в свое время неплохо дополнил и расширил, снискав у европейской ученой братии определенную известность и признание. Ну и получив несколько предложений занять должность профессора математики в нескольких университетах… Да, об этом вспомнить было приятно. Радовала его и третья книга: «Искусство навигации» он написал уже здесь, в Литуании, и она была его маленьким шедевром – а так же непременным условием и своеобразной платой за то, что его заявку на личное ученичество вообще рассмотрят. Хотя на взгляд англичанина (пусть и с валлийской кровью в жилах), дар в виде его тщательно собираемой библиотеки и научных приборов, а так же определенная известность как ученого – само по себе было достаточно веским основанием для строго положительного ответа. Задумавшись над этим, и испытывая вполне понятные сомнения и надежды, натурфилософ едва не оскорбил своего будущего наставника – сначала пропустив его беззвучное появление из-за дальнего полога, а затем с трудом выбравшись из глубин чересчур удобного и мягкого стула.
– Ваше высочество!..
Одним небрежным жестом оборвав начало поклона и положенные славословия в свой адрес, болезненно худой и про том весьма рослый герцог уселся возле столика с вином, указав своему гостю на место по-соседству.
– Налей гостю вина.
Латынь слепого правителя была безупречна: более того, звучала так, словно была для него родным языком – в отличие от английского ученого, который внезапно для себя ощутил определенный недостаток… Гм, практики на языке всех образованных людей Европы, а значит, и всего христианского мира. Далее ученый едва не совершил бестактную ошибку, но быстро осознал сразу два факта. Во-первых, в хрустальном сосуде на столе было отнюдь не вино – ну или оное было не про его честь. Во-вторых, обращались совсем не к нему: из глубин шатра выскользнул богато разодетый юнец-чашник с узкогорлым кувшинчиком, и звучно набулькал в один из кубков густого испанского хереса – после чего, подхватив хрусталь, налил для своего повелителя душистого фруктового взвара. Пока он этим занимался, Джон перестал жадно рассматривать слепого монарха, которого отсутствие зрения, по всему похоже, ничуть не тяготило – и окинул внимательным взглядом княжича Александра Вишневецкого. Насколько знал англичанин, тот был из богатого, и весьма влиятельного рода потомственных лордов и пэров Литуании. Однако же, из младшей ветви: так что гость сделал себе мысленную пометку, чтобы потом обязательно указать этот важный факт в своих дорожных заметках о придворных раскладах и внутренней политике Великого герцогства. Подробных и весьма обширных заметках – как и просили некоторые его влиятельные знакомые в далеком ныне Лондоне.
– Мне очень понравилась твое «Искусство навигации», Джон. И библиотека тоже оказалась неплоха: хотя большая часть собрания интереса не вызвала – но сто пятьдесят три рукописи по праву можно назвать подлинными жемчужинами и редкостями… Возле тебя кошель, загляни в него.
Разумно рассудив, что в пустой ему глядеть незачем, путешествующий натурфилософ растянул завязки на горловине его полного собрата – и невольно залюбовался лежащими внутри кусками янтаря. Крупными и удивительно чистыми, похожими на застывшие кусочки солнца… Они были весьма и весьма хороши, отчего Ди ощутил настоятельную потребность в глотке-другом хереса – благо и хозяин шатра поднес к губам свою фруктовую воду.
– В благодарность за более чем три тысячи рукописных и печатных трудов я… Сохраню тебе жизнь.
Едва не подавившись вином, Джон моментально позабыл о сокровище, лежащем перед ним на столике.
– Наградой за редкие трактаты станет возможность взять кошель с янтарем и свободно отъехать. Либо… Перед отъездом ты можешь задать мне любой вопрос и услышать правдивый ответ, но взамен вернешь один камень.
Воспользовавшись тем, что хозяин вновь пригубил свой взвар, англичанин влил в себя весь плескавшийся в кубке херес; медленно и аккуратно поставив творение искусного стекловара на столик, он предельно почтительным тоном поинтересовался:
– Дозволено ли мне будет узнать, чем я навлек на себя неудовольствие Вашего высочества?
Спохватившись, астролог-математик быстро вытряс из кошеля один из камней и уложил его перед собой.
– Ты слишком мелок для моего неудовольствия… Да и нет его. Хоть ты и прознатчик своей королевы, но твои дорожные заметки мне понравились: чужой взгляд со стороны бывает полезен.
Обмерев, Джон Ди лихорадочно обдумывал услышанное, в страхе ожидая появления стражи, но… Вместо нее через потолочный продух в шатер забралась наглая сорока. Мелкая и молодая, что объясняло ее откровенную наглость: шумно забив крыльями, крылатая воровка уселась на стойку с доспехами, поглядела на людей, перепорхнула на плечо вязанного поддоспешника – где и затихла, явно не собираясь покидать столь удобный насест. Меж тем, стражи все не было: наоборот, Великий герцог спокойно пил свою фруктовую воду и явно забавлялся тревогами бедного ученого. Странная получалась аудиенция, если не сказать больше! Да, натурфилософ был лично знаком с Ее Величеством королевой Елизаветой Тюдор, некоторое время служил ей придворным астрологом и выполнял разные поручения – правда, нынешняя его служба была, так сказать, попутной и побочной, а основной целью было все же ученичество. Увы, но похоже столь же недостижимое, как и горизонт… Впроем, сейчас его тревожило иное: Джон не понаслышке знал, как порой бывают обидчивы коронованные особы. Можно даже сказать, смертельно обидчивы, легко усматривая намеки на неуважение даже в самых безобидных словах! И если знатныйчеловек еще мог рассчитывать на сохранение жизни, то такой простолюдин как он…
– Не стоит бояться: засылать к соседям соглядатаев есть давнее развлечение государей.
Мимолетно усмехнувшись, слепой правитель заметил:
– Надеюсь, Елизавете понравится мой ответный знак внимания. Что же до сохранения твоей жизни, то ты бы оборвал ее сам, по собственной глупости.
Без сожаления расставшись с новым камнем, за который у лондонских ювелиров можно было выручить никак не меньше тридцати фунтов стерлингов, поданный английской королевы задал весьма волнующий его вопрос о своей возможной смерти – вызвав на лице молодого монарха новую усмешку.
– Желая личного ученичества, ты не подумал, что не сможешь пройти испытание на чистоту своих помыслов. Или все же рискнешь клятвой на моем наперсном кресте?
Издав невнятный звук, несостоявшийся ученик мотнул головой: слухов о чудодейственной реликвии он еще в Вильно наслушался более чем достаточно, и умирать не желал.
– К тому же, есть еще две причины, по которым ученичество невозможно. Ты ведь алчешь тайных знаний?
Не глядя зачерпнув драгоценное содержимое кошеля, Джон Ди, астролог и математик, географ и историк, механик и много кто еще – добавил сразу горсть янтаря к первым камням и хрипло сознался:
– Да!!!
– Первое: аз есмь православный – ты же протестант-англиканин. Вера очень важна, она определяет мировоззрение человека… Ты как рыба, что обратилась к птице с просьбой научить ее летать. Но как учить, если они совершенно разные?.. Я верующий, ты же – всего лишь религиозен. Не понимаешь?
– Н-нет, Ваше высочество?..
– На столе стопка книг: возьми себе любую из них.
Помедлив и отчего-то глянув на черно-белый комок перьев на плече поддоспешника, поглядывающий на него насмешливыми глазами-бусинами (он готов был в этом поклясться!), Джон Ди исполнил повеление, вернувшись обратно с новеньким трудом. От названия, отпечатанного современной латынью на заглавном листе – «История и причины Великого раскола христианской церкви», отчетливо пахло не только свежей краской, но и пристальным вниманием как минимум католической инквизиции, а то и полноценным аутодафе… Не удержавшись, искатель тайных знаний перекинул несколько страниц желтоватой крепкой бумаги, выискивая место, где столь неоднозначный труд появился на свет. Как оказалось, в Антверпене, в типографии некоего Хенрика Эльбертса, о котором английский натурфилософ и математик доселе ничего не слышал. Как и об авторе, что не помешало влет определить его несомненно-итальянское происхождение:
«К. Мазарини»
– Один из моих слуг постоянно живет в Нидерландах, где неустанно добывает рукописи и старинные свитки для Публичной либереи в Москве; он счел сей труд интересным и закупил его прямо у хозяина печатни. Очень поучительная книга о разнице меж верой и религией; думаю, она будет тебе полезна.
– Благодарю, Ваше высочество!
Лениво шевельнув пальцами, слепой герцог протянул руку и безукоризненно-точно оторвал крайнюю виноградину на крупной грозди, переправив ее затем в рот. Минуту спустя молодой правитель продолжил:
– Вторая причина в том, что твои знания о мире малы, а зачастую еще и ошибочны, а переучивать тебя, это годы и годы занятий. Впрочем, это можно было бы поправить, ведь в Москве и Вильно строятся университеты…
Дав окрепнуть росткам надежды, августейший слепец безжалостно их растоптал:
– Но первую причину это не отменяет.
Зачерпнув новую горсть солнечного камня, верный прихожанин Англиканской церкви осторожно вопросил:
– Ваше высочество, а если я пожелаю… Принять православие?
– Место профессора математики и возможность иногда говорить со мной – это самое меньшее, на что ты можешь рассчитывать.
Отщипнув еще одну полупрозрачную виноградину, герцог Деметриус задумчиво повертел ее в пальцах и сам задал странный вопрос:
– Джон, а почему ты не хочешь поискать себе наставника поближе? Ты же валлиец по отцу.
– Я-а… Не совсем понимаю Ваше высочество?
Отправив виноградину в рот, несостоявшийся учитель пару минут мучил бедного ученого ожиданием.
– Что же тут непонятного? Попробуй найти знающего друида и попросись к нему в обучение. На Руси есть пословица: где родился, там и пригодился. Раз ты валлиец по крови, ну так и ищи себе наставника на родине? Или в Европе – той же Франции, к примеру.
Помолчав, житель туманного Альбиона осторожно и почтительно напомнил:
– В лесах Англии уже давно нет друидов, Ваше высочество – последних выследили и убили еще при короле Ричарде Львиное Сердце.
– Ну, так уж и всех… Меньше года назад я своими глазами видел двух настоящих чистокровных галлов из какой-то мелкой кельтской деревушки в Арморике. Как там их имена?.. Ах да, Астерикс и Обеликс.
– Арморика… Но так когда-то называлась французская Бретань?!?
– Поверю тебе на слово. Эти галлы сопровождали друида Панорамикса, неплохого алхимика и натурфилософа, который путешествовал по каким-то своим делам… Хм, он утверждал, что вживую видел самого Цезаря и египетскую царицу Клеопатру – представь себе?
Поглядев (если можно было так сказать, с учетом шелковой повязки на глазах) на онемевшего англичанина, Великий герцог вытянул наружу свой древний чудотворный крест, положил на него ладонь и негромко произнес:
– Клянусь, что видел этих кельтов и их друида минувшей зимой.
Повернув руку, показал чистую ладонь.
– Если тебя не устраивают друиды с их любовью к дикой природе, то поищи просто хорошего алхимика. Взять того же Фламеля: канцлер Радзивилл недавно докладывал мне, что этого француза не раз видели на рынках Стамбула – а недавно он был замечен в Праге…
Подумав, правитель Литуании снял цепочку с крестом, небрежно сдвинул в сторону кучу янтаря и уложил наперсный крест прямо на столик, повелев:
