Текст книги "Государь (СИ)"
Автор книги: Алексей Кулаков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)
Увесистости негромким словам придала небольшая калита, звякнувшая о плахи стола серебряным содержимым.
– Здесь половина награды. Прошу, если есть… Покажи.
Сглотнув внезапный ком в горле, травница пригорюнилась. В конце-то концов, ну что она теряет? Главное свое достояние она за малым не наизусть помнит, и при надобности спокойно на новую бересту перенесет. А так… Случись опять бежать, так хоть перезимуют сытно и спокойно. Да и на черный день, поди, чего останется?.. Еще обновки можно будет справить. Сама-то ладно, а вот на Лушке одежка прямо горит – растет малая, к солнышку тянется. Опять же защиту обещают, по слову царскому…
– Не обманешь?
Подождав, пока начальственная дева (само по себе диво дивное!) выпростает из-под одежды нательный крестик и поклянется на нем никаких обид хозяйкам не чинить, травница подхватила калиту и вышла – сказав напоследок, чтобы немного обождали. Это самое немного затянулось примерно на четверть часа, по истечении которого она вернулась в обнимку с большим и увесистым свертком промасленной кожи. Развернула, бухнула на стол и выдохнула:
– Гляди, барышня, коль не шутишь.
Светя загоревшейся в глазах непонятной алчностью и надеждой, служащая Аптечного приказа притянула к себе рукопись в грязном, потертом, а кое-где даже и заплесневелом чехле из кожи в палец толщиной.
– Никак с тура кожу драли?..
Торопливо откинув в сторону чехол, и гораздо медленней и бережней – верхнюю обложку книги, молодая Колычева обнаружила под ней пяток тонких буковых дощечек, густо покрытых мелкими непонятными значками. Просветлела ликом, и немедля принялась искать что-то на внутренней стороне порядком исцарапанной обложки, ласково оглаживая растрескавшуюся и начавшую подгнивать кожу. Не нашла, и с явным сожалением вздохнула, мельком покосившись на нервничающую владелицу рукописи. Оставила свои розыски и перекинула вощаницы, добираясь до плохо выделанной телячьей кожи – занимавшей середину книги, разделяя собой потемневшие от времени дощечки и толстую кипу пропитанных конопляным маслом лубков бересты.
– Ох!!!
Добравшись до последней пергаментной страницы, густо расписанной все теми же незнакомыми ей значками, Есфирь буквально споткнулась глазами о место, в коем черточки древнего письма были дополнены парой небрежных строчек глаголицы. Заморгала, затем быстро пролистала десяток лубков, убеждаясь, что процарапанные на них древние значки постепенно уступают пусть и старой, но уже вполне понятной глаголице. Слегка побледнев и несколько раз перекрестившись (последнее не замедлила повторить и знахарка с ученицей), алхимик Аптекарского приказа поинтересовалась голосом, полным притворного равнодушия:
– В силах ли твоих читать эти письмена?
Травница молча подтянула к себе книгу, с затаенной грустью проведя пальцами по затертой обложке. Раскрыла примерно посерединке, и близоруко прищурилась:
– Аще похочишь врага своего извести тайно, для того возьми десять золотников[8]свежих листьев колокольца лесного[9], добавь один золотник резаного корня дятельника[10]…
Побледнев еще сильнее, Колычева бережно раскрыла рукопись в другом месте. Ее указательный палец легонько скользнул по мелким значкам «чертов и резов», нерешительно замедлился – и остановился почти в самом низу.
– Тут?
– Коли случилась Скорбь человеческая[11], то надобно в разогретый барсучий жир бросить двунадесять золотников истертой в пыль порезной травы[12]…
Очень внимательно выслушав рецепт снадобья от грудной чахотки[13](и дотошно уточнив и прояснив незнакомые ей названия лекарственных трав), Есфирь ткнула напоследок в широкий кусок березового лубка с глубоко процарапанными записями. Прикрыла глаза, внимая, затем с отсутствующим видом выложила перед собой еще одну небольшую калиту. И пока хозяйка прятала вторую часть законной награды куда-то в складки платья, нежно погладила обложкутрехсоставной рукописи. Шептала что-то неслышимое, счастливо улыбалась… А затем в полный голос рявкнула:
– С-слово и дело государево!!!
Знахарка только и успела, что дернуться от испуга и попытаться загородить собой Лушу – как в ее убогом жилище разом стало тесно и многолюдно. Несколько неразборчивых слов твердым девичьим голосом, короткие мужские поклоны в ответ – и напоследок шорох холщового мешка, чье плотное нутро скрыло в себе единственную память о покойной матери. С усилием оторвав глаза от броской красной бирки, оседлавшей намертво увязанную горловину, женщина тихонечко перевела дыхание. Затем подняла лицо к вставшей барышне, дабы напомнить об ее обещаниях и клятве – и в душе вновь зашевелились нехорошие сомнения.
– Воля государя Димитрия Иоанновича моими руками. Слова Его – на моих устах!
Постельничие сторожа, услышав такое вступление, разом вытянулись и замерли (не отпуская, впрочем, мешка) – а в углу, позабытая всеми, шмыгнула носом девчонка.
– Я, государь-наследник Московский и Великий князь Литовский, приглашаю почтенную Иудифь стать моей личной. Почетной! Гостьей!..
* * *
Когда почил с миром Сигизмунд Август Ягеллон, и литовская знать в жарких спорах решала, кто же воссядет на опустевший престол – низшие сословия по всей Литве начали испытывать закономерную тревогу и даже страх. Ибо мало что можеть быть хуже для простолюдинов, чем жить во время безвластия и смутных перемен! Впрочем, стоило шляхте определиться в своих предпочтениях, а ясновельможной Пан-Раде призвать на трон властителя-московита, как часть забот и опасений литвинской черни ушла в прошлое. Но только часть!.. Да, война с давним соседом-соперником Литве более не грозила – но вот с другой стороны, ее самовольный выход из прежней династической унии сулил практически неизбежную войну с королевством Польским. В отдаленном будущем, конечно: покамест в Кракове могли разве что посылать проклятия на голову «предателей» и исходить бессильной злобой, ибо без Великого княжества возможности гонористых поляков сильно «усохли» – а вот Литва в союзе с Руссией наоборот, резко усилилась.
С тех пор минул год… Коего Великому князю Димитрию Иоанновичу вполне хватило на то, чтобы развеять львиную долю тревог и страхов своих новых подданных. Да что там: все больше и больше литвинов разных сословий в полный голос восхваляли синеглазого государя, при котором страна как-то разом сбросила прежнее уныло-сонное существование и наконец-то вздохнула полной грудью! Увы, но последние Ягеллоны предпочитали править Литвой из своего дворца в Кракове, нехотя приезжая в родовые земли лишь по действительно важным поводам. И тем сильнее была разница меж ними и молодым правителем из Дома Рюрика, неохотно покидавшего Вильно лишь ради положенных по обычаю псовых и соколиных охот – а остальное время уделяя делам правления. Тем более что забот в державе накопилось преизрядно: однако же теплый ветер перемен, зарождаясь в великокняжеском дворце, постепенно набирал силу, начиная дотягиватся до самых глухих уголков Великого княжества и сдувая пыль с давно назревших (перезревших даже) дел и начинаний. Первыми это ощутили жители Вильно: для них изменения к лучшему начались с малого статута, установившего особое положение города и упрощенный суд в отношении нарушителей столичного благочиния и законов литовских. Теперь при любом буйстве шляхты городская стража смело хваталась за дубинки, или посылала гонца в казармы Черной тысячи – воинам которой было откровенно плевать на знатность, богатство и прочие заслуги любых забияк. Посидев день-другой в городской темнице, дебоширы знакомились с великокняжеским судьей, выслушивали вердикт о немаленьком штрафе и переживали болезненный для кошелька катарсис, на собственном примере осознавая, сколь дорога бывает столичная жизнь. И это был еще не самый худший выход, ибо в случае отсутствия монет виновника без лишних проволочек отправляли на покаяние трудом – в спешно устроенную для этих высокодуховных целей первую казенную каменоломню. Всего один указ, а насколько чище и безопаснее стал город!
Однако перемены на этом отнюдь не закончились, и те же владельцы постоялых дворов, недорогих едален и разнообразных лавок ныне едва не молились на нового хозяина Большого Дворца. Сначала им во время церемонии «возвышения мечом» пришлось пережить натуральное нашествие щедрых покупателей и постояльцев, буквально соривших серебром. Затем, едва виноторговцы купили новые бочки медовухи и вина, а содержатели трактиров основательно пополнили запасы пива, копченых окороков и колбас – случился первый за много лет Вальный сейм. Поветовые депутаты и прибывшие вместе с ними шляхтичи-видаки оправдали все самые лучшие ожидания виленцев: всего за половину месяца они выпили и сожрали столько, что хватило бы на прокорм средних размеров армии! Когда уехали избранники шляхты, государь Димитрий Иоаннович объявил о наборе в великокняжеское кварцяное войско – и опять в Вильно потянулись гости с серебром в кошелях.
Ближе к осени во все крупные города Литвы начали прибывать большие торговые обозы от русского Приказа Большой казны, товары которого тут же выставляли в загодя отстроенные просторные лавки. Следом за царскими обозами появились и купцы-московиты, желающие выгодно пристроить уже свой товарец; на интересные вести и сильный запах прибыли тут же потянулись иноземные негоцианты… Впрочем, немалую конкуренцию им составляли сами шляхтичи и магнатерия, словно сороки налетевшие на русские диковинки и предметы роскоши – благо плату за них принимали не только звонкой монетой, но и вообще всем, что росло на полях Великого княжества Литовского. Не брезговали русские приказчики пшеницей и рожью и из других стран, платя за него весьма хорошую цену – отчего многие почтенные зерноторговцы из соседствующих с Литвой земель тут же начали собирать караваны с зерном, торопясь сорвать с московитов побольше звонкого золота. Отметилась массовыми закупками всякого-разного и великокняжеская казна, отчего торговля и политическая жизнь в стране чрезвычайно оживилась; еще больше подстегнул ее Привилей о даровании литовской шляхте поместной земли в наследственные владения… В кои-то веки были удоволены все сословия разом: простолюдины радовались прекращению насильственного окатоличевания и изобилию различных денежных подрядов от великокняжеской казны – одно только устройство дорог и трактов сулило занятость очень многим, и на долгие годы вперед. Торговцы ставили пудовые свечки в храмах во здравие и долгие лета молодого государя, и оживленно совещались на предмет создания купеческой Гильдии: в таком случае подскарбий Волович с милостивого позволения Димитрия Иоанновича обещал будущим гильдейцам широкий товарный кредит. Шляхта… Ну, благородное сословие было довольно по многим причинам, не последней из которых было обретение полных прав на землю. Но это основная масса держателей чиншевых земель и помещиков: а вот ясновельможное панство и магнатерию большерадовало то, что Литва понемногу превращалась в полноценное государство. Раньше все важные новости и указы шли из Кракова, и с подобным пренебрежением (и статусом этаких провинциалов) приходилось мириться, как и с насмешливым гонором надменных польских панов. Теперь же все литовские дела вершились в Вильно, причем не как прежде было заведено, в узком кругу Пан-Рады: нет, молодой государь живо интересовался нуждами своей шляхты и не стеснялся спрашивать совета лучших людей Великого княжества по самым разным вопросам. Повеления и поручения Димитрий Иоаннович тоже раздавал весьма щедро, отчего многие шляхтичи с нереализованными амбициями наконец-то получили верный шанс проявить себя во всей красе: а с прибытием царевны Евдокии надежду на лучшее обрели и шляхтянки, которым теперь стало прилично наезжать в столицу по своим женским делам. Подать какое-нибудь прошение, представить ко двору дочку или племянницу, заглянуть в канцелярию подскарбия на предмет продажи урожая мимо перекупщиков сразу великокняжеской казне, послушать столичные слухи… Все лучше, чем безвылазно сидеть и киснуть в своем поместье!
Довольным было и духовное сословие, заметная часть которого поначалу изрядно опасалась государя-московита. Однако Димитрий Иоаннович оказался не по годам разумен, полностью подтвердив все ходившие о нем слухи: будучи сам православным, он проявлял редкостную терпимость (если не сказать равнодушие) к католикам, протестантам и мусульманам, населяющим теперь уже точно его державу. Восстановление православных храмов и приходов, закрытых при Ягеллонах, было ожидаемо – однако это никак не помешало ревностному лютеранину Радзивиллу начать возводить прямо в Вильно будущий университет, а католическому епископу приискивать в оный толковых преподавателей. Собственно, каноник виленский захаживал в Большой Дворец куда чаще православного митрополита Ионы, и не выглядел притесняемым и гонимым – что ясно видели и прочие знатные католики, весьма успокаиваемые этим важным обстоятельством. Вообще, до недавнего времени единственной большой печалью епископа Протасевича было начавшееся уменьшение его шляхетской паствы: благородные литвины понемногу начали возвращаться в византийский канон. Конечно, было бы глупо ожидать иного с таким ярким примером, восседающим на троне Великого княжества – но в Риме таких оправданий не принимали и не понимали от слова совсем. И будто бы мало было этого, так после усмирения ливонского мятежа и падения Риги на тонзуру главного каноника Литвы упала неудобная обязанность по спасению ливонских пасторов, уличенных в подстрекательстве и прямой измене против молодого правителя. Нелегкая задача! Ставшая еще тяжелее после того, как епископа Валериана не пригласили на малый совет государя и Пан-Рады, доходчиво намекнув церковному иерарху на то, что Димитрий Иоаннович им изрядно недоволен.
Меж тем, неспешно идущее ныне в Большом дворце заседание было довольно интересным и познавательным для тех, кого удостоили именного приглашения. В полной тишине и напряженном внимании, великий канцлер Литовский Николай Радзивилл, великокняжеский секретарь князь Острожский, и трое князей Вишневецких внимательно слушали главного казначея страны Остафия Воловича – временами непроизвольно залипая глазами на лежащем перед ними небольшом брусочке желтого цвета. Прекрасно знакомого любому, кто хоть раз в своей жизни держал в ладонях полновесный веницианский цехин или османский султани.
– … помешал десять раз посолонь, и десять против хода солнца; затем саксонец вновь запечатал корчажку и оставил настаиваться ровно на день. В должный час разожгли малую печь, выложенную по его указаниям в замковом дворе: когда жар стал достаточным, сосуд поместили в огонь на два часа, затем достали и вылили содержимое в форму…
По лицу Великого князя Литовского, Русского и Жамойтского нельзя было понять о его мыслях, но если бы в них проникли присутствующие, то изумились бы преизрядно: однако дела и удовольствия Дмитрий не мешал.
– Ты проверял свинец, который дали алхимику?
– Два раза, государь: для верности приказал заменить первый слиток, а второй ударить секирой – чтобы удостовериться, что металл не имеет подозрительных примесей.
– Сколько монет он использовал?
– Десятую часть от веса получившегося слитка.
– Занятно… Какого цвета был тот порошок, что он разводил в щелочи? Светло-желтого, или, может быть зеленого?
– Нет, государь, темно-бурого; скорее даже черного. Как ты и велел, я… Все мы внимательно следили за всем, что делал и говорил алхимик: палки для помешивания щелочи не имели внутри каких-либо полостей, он переодевался под надзором наших с канцлером слуг, и перед варкой его обыскали с особенным старанием. Свинец я выбирал из десяти привезенных с собой слитков; что до монет, то они и вовсе были из моего кошеля.
Хмыкнув, слепой правитель подхватил увесистый брусочек и медленно огладил его чуть ноздреватые бока.
– Проверяли в освященной воде?
– Да, государь. Признаться, мы все там молились, пока он бегал возле своей печи. И потом каждый из нас устроил свою проверку.
Взвесив на ладони убедительный итог алхимических умений одного очень вовремя подвернувшегося Дмитрию саксонца, он чуть напоказ охватил пальцами наперсный крест и зашептал едва различимую молитву. Немного выждал по завершении, и уверенно заключил:
– Золото настоящее. М-да, я много слышал о подобном, читал же еще более того: но не думал, что когда-нибудь…
Осторожно выбирая выражения, чтобы (упаси Господь от такого!!!) не обидеть или даже вовсе оскорбить известного своей образованностью Великого князя, казначей задал вопрос, уже давно мучавший всех радных панов:
– Государь, не окажешь ли нам милость, поделившись толикой своих знаний: как такое вообще возможно? И не колдовство ли это?
Малый совет дружно перекрестился, а князь Андрей Вишневецкий и вовсе не поленился троекратно наложить на себя размашистое крестное знамение. Попутно как бы невзначай пихнув локтем нелюбимого кузена Михайлу из младшей линии Корибутов, посмевшего донести Великому князю на небольшую негоцию старших родичей с лопатами и прочим стальным инструментом из великокняжеской казны.
– Нет, Остафий: смотря на множество слухов и приписываемые ей чудеса, алхимия есть самая обычная наука. Производство пороха, это ведь тоже отчасти алхимический процесс, и два века назад тех, кто его выделывал, относили именно к алхимикам: сейчас же это обычные ремесленники. Лекарства, краски, некоторые благовония, кожевенное дело, пропитки и лаки для дерева, многое иное – все это алхимия. Необразованной черни проще думать о неких тайных искусствах и верить в сношения с Врагом рода человеческого… Хотя на самом деле, основные инструменты работы любого алхимика – это его разум, ступка с пестиком, и точные аптекарские весы.
Пан-Рада слушала, затаив дыхание.
– Что же до самой возможности… Насколько мне известно, трансмутация разных металлов бывает двух видов: так называемый «горячий синтез», при котором металл получают в особенной печи громадных размеров, где он попутно приобретает свойство страшного яда. Будь этот слиток именно таким, то вас бы уже похоронили в свинцовых гробах…
Слушатели незаметно ежились и торопливо крестились, начиная понимать, чем они рисковали. Впрочем, тут же и успокаивались, вспоминая, что никакой особенной печи в Несвижском замке Радзивиллов не было. Так, небольшая времянка, которую слепили из уже пользованных кирпичей на один раз – да и ту разломали сразу же, как только в ней отпала нужда.
– Второй способ называется «холодный синтез»: многие достойные и сведущие ученые-физики не раз упоминали, что подобное возможно, и что полученное таким образом золото ничем не отличается от самородного.
Пока ясновельможное панство переваривало новую порцию великокняжеских откровений (одни неведомые «физики» чего только стоили) – царственный слепец едва слышно брякнул желтым прямоугольником-бруском о столешню, двинув его затем к казначею:
– Монеты были твои, тебе и владеть их… Хм, приплодом.
Проводив исчезающий со стола слиток внимательным взглядом, великий канцлер Николай Радзивилл блеснул знаниями:
– В моей либерее есть книга о некоем французском мастере алхимии, про которого писано, что тот раздобыл где-то древний папирус на арамейском языке. Постепено разгадал его тайны и смог сотворить некий магистерий – с помощью которого свободно превращал любые металлы в золото, и даже эликсир вечной жизни!..
Весьма начитанный правитель Литвы тут же согласно кивнул:
– Ну как же, знаменитый среди алхимиков мэтр Николя Фламель! Коего еще при жизни осмеяли, назвав мошенником и плутом…
Почтительным тоном прервав своего будущего зятя, канцлер аргументированно возразил:
– Это не помешало ему дожить до восьмидесяти восьми лет, государь!.. Да и после смерти Фламеля несколько раз видели в Париже и Праге – тому есть верные свидетельства.
На что Димитрий Иоаннович небрежно отмахнулся:
– Слухам о том, что мэтр просто заплатил священникам за свои мнимые похороны, а сам скрылся с женой от желающих использовать его таланты, уже третий век пошел…
– Тогда почему эти слухи до сих пор не утихли, государь? Его не раз видели у осман, а лет десять назад Фламель навестил одного алхимика в Праге, и при нем превратил обычный камень в золото…
Сделав паузу, Радзивилл выделил интонацией следующие свои слова:
– При помощи какого-то черного порошка.
Его намеки не пропали втуне, ибо Малый совет тут же вспомнил цвет той дряни, которой саксонец посыпал монеты – аккурат перед тем, как залить их в сосуде едкой щелочью. А ведь и у него она была темно-бурой! Неужели?!?
– Николай, если ты читал книгу, то должен помнить, что магистериум служит лишь своему создателю… Впрочем, мы поговорим об этом в другой раз. Где там этот искусник?
Не успели радные паны обменяться мыслями об услышанном, как в великокняжеский Кабинет ввели мэтра Брейкеле, торопливо отвесившего почтительный поклон сначала носителю рубинового венца, а затем и взирающей на него литовской знати. Сняв и положив свой наперсный крест на предупредительно расстеленный князем Острожским шелковый плат, молодой правитель благожелательно распорядился:
– Подойди и приложи руку.
Дождавшись исполнения приказа, он разрешающе кивнул канцлеру, тот же сразу поставил вопрос ребром:
– Если ты умеешь варить золото, то почему не остался в Праге? Или вовсе не перебрался в Вену, поближе к императору Максимиллиану⁈
Поклонившись важному вельможе, Йоган почтительно, но вместе с тем твердо пояснил:
– Ваше светлость и сама знает, что в этом случае я бы до конца жизни сидел в каком-нибудь подземелье, в окружении реторт и котлов – и делал одно и то же. Вместе с тем, я не раз слышал, что Его Величество покровительствует наукам, потому решил… Что здесь меня оценят по достоинству, и… Не станут сажать в золотую клетку.
Каждую фразу саксонец сопровождал поклоном, разделив их между слепым монархом и одним из могущественных герцогов Литвы. Он бы витийствовал и далее, но внезапно отдернул руку и опасливо поглядел на крест – услышав затем обманчиво-сочувствующий голос одного из знатных вельмож.
– Ты, верно, о чем-то умолчал?
Побледнев, мэтр Брейкеле перекрестился на католический манер, и, словно бросаясь со скалы, признался:
– Ваше величество, я не… Солгал ни единым словом! Просто мое Великое приращение доступно для любого хорошего алхимика, и… Узнай об этом венский двор, моя участь была бы… Печальной. В то время как о Вашем величестве все говорят как о просвещенном короле, слово которого крепче диаманта; у вас алхимиков не подозревают в колдовстве и чернокнижии, и я надеялся… Мне хотелось обрести новый дом, в котором я бы мог спокойно заниматься чистой наукой!
Забота о своей шкуре сделала резоны саксонца простыми и понятными: Малый совет прекрасно понимал его нежелание умирать от ножа под ребро или удавки – а то и вовсе взойти на костер аутодафе. После небольшого молчания, уже не в первый раз поименованный не своим титулом Великий князь Литвы все так же благожелательно подытожил:
– Ты желаешь спокойной жизни и необременительной службы господину, понимающему, что высокая алхимия это не ремесло, а искусство. Это возможно.
От нахлынувших чувств мэтр прижал руки к груди, но тут же вернул правую ладонь на крест откровенно древнего вида.
– Всем сердцем я желаю служить Вашему величеству!
– Покажи-ка нам ладонь. Николай?
Канцлер литовский тут же заверил своего повелителя:
– Рука чиста, государь.
– Что же, место придворного алхимика будет твоим. И даже более того: в присутствии радных панов я даю клятву, что ты получишь защиту от любых обвинений со стороны Церкви, и все необходимое для занятий высокой алхимией… Сразу же после того, как сделаешь для меня десять тысяч кёльнских марок[14]серебра.
Дмитрий повел рукой на своих подданных и с легкой улыбкой добавил:
– Клянусь о том при благородных свидетелях!
Весьма удивившись, Йоган Брейкеле растерянно повторил:
– Серебро? Но Ваше величество, моя тинктура, она же… Для золота?..
Немного подавшись вперед, отчего на гранях крупного рубина в великокняжеском венце сорвалось несколько кровавых бликов, просвещенный правитель деловито поинтересовался:
– Что тебе нужно, чтобы сделать серебряную тинктуру?
Открыв рот, алхимик тут же резко его захлопнул – да так, что даже щелкнули зубы. Затем он вытянул из правого рукава своего кожаного камзола кусок истертого пергамента, вперил в него глаза и почти неслышно пробормотал:
– Десять тысяч марок!..
Очнувшись, вновь согнулся в изящном поклоне и просьбе:
– Прошу дать мне немного времени для расчетов, Ваше величество!
Едва дождавшись, пока саксонца выведут из Кабинета, подскарбий Волович выразил общее мнение собравшихся:
– Серебро, государь? Чем же оно лучше золота⁈
Звучно щелкнув пальцами, гостеприимный хозяин повелел появившимся слугам обновить в кубках ясновельможного панства рейнское вино – и лишь затем вернулся к делам правления:
– Остафий, скажи нам: богата ли Испания?
– Ну как сказать, государь… Кто же не слышал о «золотых каравеллах» из Нового Света, что каждый год приплывают в испанский Кадис?
– Приплывают, да. Правда, порой далеко не все – уж больно много охотников на их груз. Но вот какое удивительное дело, мой добрый Остафий: хотя золото королю Фердинанду доставляют целыми кораблями, с каждым годом он лишь глубже залезает в новые долги.
Пара челядинов разлила густое вино по кубкам и тихо исчезла, даже не прервав своим недолгим появлением хозяйскую речь.
– Потому что обилие золота неизбежно вздувает цены. Как мне доносят, за простой калач из хорошего хлеба, который у нас в Вильно продают за две медные деньги – в Испании просят серебряный пиастр. За добрую тульскую сталь с казенным клеймом или пушную рухлядь отвешивают треть их веса золотом, а зеркала и фарфор так и вовсе – один к одному. Зачем мне в Литве такая радость?
– Э-э?.. Не знал таких подробностей, государь.
– И не ты ли говорил мне недавно, что серебро есть кровь торговли?
Не вставая со стульца, главный скряга Литвы вздохнул и покаянно склонил голову, заодно принюхавшись к отменному вину в стоявшей перед ним посудине. К слову, отчеканенной как раз из обсуждаемого ныне металла. Остальные члены Малого совета разделяли как интерес подскарбия к густому рейнскому, так и его желание золота, потому молчание их было весьма сочувственным – однако возражать Димитрию Иоанновичу никто не пытался. А затем и вовсе стало поздно что-то говорить: в Кабинете вновь появился саксонец, передавший через стражника листок белой бумаги – которой его снабдили вместо не раз скобленого куска пергамента-палимпсеста. Присутствующие тут же впились глазами в неровные чернильные строчки любимой европейскими алхимиками латыни – одновременно стараясь и не сильно выдать обуревавшего их любопытства, и разобрать хоть что-нибудь из почеркушек довольного собой Брейкеле. Тот же с не меньшим интересом таращился на то, как слепой Великий князь медленно провел ладонью над его расчетами – и тут же ссутулился, непроизвольно вжимая голову в плечи:
– Чистая красная ртуть? Я же сказал, что мне нужно серебро!
Чуть побледнев от проскользнувшей в голосе правителя угрозы, мэтр торопливо пояснил:
– Ваше величество, она входит в основу моей тинктуры, и без нее я не смогу…
Поперхнувшись словами после властного жеста монаршей длани, алхимик замолчал – и лишь проступившая на висках испарина выдавала владевшее им нешуточное напряжение.
– Ну, допустим. Олово?
– Как свинец наиболее пригоден для трансмутации в золото, так и олово является таковым для желаемого Вашим величеством!..
Вновь поводив пальцами над небрежно записанными расчетами, Димитрий Иоаннович поджал губы:
– Десять унций самородного алюминиума? Может тебе сразу в Тибете порошок из кости единорога приказать закупить? Мне как раз недавно донесли, что тамошние мудрецы-даосы откопали скелет с почти целым рогом!
– Мне необходима всего дюжина унций, Ваше величество!!!
Изобразив на лице небольшие сомнения, будущий господин и покровитель алхимика недовольным голосом подвел общий итог:
– Ты не стесняешься в своих желаниях! Хм-м, ну хорошо, к началу весны все редкие субстанции будут в твоих руках.
Сдвинув список ингридиентов серебряной тинктуры в сторону казначея, хозяин Большого дворца негромко распорядился:
– Остафий, закупи все простые вещества и металлы в достаточном количестве – а лучше, сразу вдесятеро от потребного.
Досталось повеление и канцлеру Радзивиллу:
– Николай, у тебя в Трокском замке хорошие условия для занятий алхимией. Размести мэтра Брейкеле как должно: он составит список всего необходимого для придворной службы и его изысканий – а ты без лишней огласки начнешь все это закупать. Остальной Малый совет тебе в этом поможет…
Слова о том, что заодно радные паны еще и присмотрят как за самим алхимиком, так и за будущим тестем Великого князя, не прозвучали – но умение слышать недосказанное и понимать намеки любой знатный шляхтич впитывал едва ли не с материнским молоком.
– Э-э, Ваше величество?..
Удивившись, все скрестили взгляды на подавшем голос саксонце – взирая на того так, словно один из массивных стульев Кабинета вдруг отрастил себе рот с языком и заговорил.
– Говори?
– Моя тинктура для золота… Срок ее жизни ограничен, и если ее не использовать, то?..
Небрежным махом ладони оборвав сбивчивые пояснения мэтра, правитель тут же его и успокоил:
– Твои тревоги напрасны: ты уже доказал свои умения перед членами Малого совета, свидетельству которых я вполне доверяю. Сосредоточься на серебре и помни о награде! Что же до твоей тинктуры… Если мне все же понадобится алхимическое золото, ты просто сделаешь ее заново – уж красной ртути у меня в достатке.
Встав, Великий князь разом завершил заседание: подождав, пока все радные паны покинут Кабинет, прихватив с собой и облегченно вздыхающего Йогана Брейкеле, правитель подошел к дальнему окну – где замер на добрую четверть часа, прислонившись лбом к прохладной стене. Несколько раз его плечи странно подергивались, словно он беззвучно рыдал или кашлял… И лишь начавшийся за окнами звон колокольного благовеста заставил Дмитрия собраться и успокоиться, ибо дел у него более чем хватало – в отличие от свободного времени. Которое, к тому же, старательно уменьшали иные его подданные: покинув рабочее место, молодой государь не успел сделать и дюжины шагов, как ощутил хорошо знакомый Узор виленского каноника Протасевича, чья засада на носителя Гедиминовой шапки увенчалась полным успехом. Приблизившись, католический епископ благочестиво перекрестился и пожелал крепкого здравия и долгих лет правления – получив в ответ от православного весьма нелюбезное замечание от православного государя всея Литвы:
