Текст книги "Государь (СИ)"
Автор книги: Алексей Кулаков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)
– В том есть и моя вина. Я был излишне доверчив и чрезмерно милостив к врагам государства и веры: но этот урок мной выучен, и более подобного не повторится.
Белесые глаза Дмитрия действовали на депутатов словно глаза василисковы: никого не каменили, но их давление ощущалось едва ли не физически – и потому, когда он смежил веки, многие шляхтичи тут же облегченно выдохнули.
– И да, если кто желает правды, а не слухов – тот может обратиться к Его преосвященству, коему я даю разрешение поделиться с благородным собранием необходимыми подробностями.
Поглядев на каноника виленского, владыка Иона начал светлеть лицом с той же скоростью, с какой епископ Валериан расставался с надеждой принять на хранение «церковный» экземпляр Привилея.
– Однако, мы отвлеклись. Теперь, когда дело твое изложено передо мною и Вальным Сеймом до самого конца, все мы ждем твоего предложения.
Уже не раз пожалевший о своей затее, и успевших получить добрый десяток болезненных тычков напополам с злобным шипением от злобствующих соседей по сеймовым лавкам, пан Тадеуш Загоровский лишь непонимающе повторил:
– Предложения⁈
– Именно: ведь ты в своей речи обличил то, что показалось тебе нарушением закона и обычаев литовских? Теперь скажи нам всем, как это нарушение должно исправить.
Выждав целую минуту абсолютной тишины, Дмитрий «сжалился» над отчетливо поскрипывающим мозгами шляхтичем, и изобразил на лице явную надежду пополам с предвкушением:
– Верно, ты хотел предложить, чтобы мое место занял мой брат Иоанн Иоаннович? Если поразмыслить, то это вполне хороший…
Дальше он говорить не смог, ибо его голос утонул в реве подскочивших на ноги депутатов:
– Нет!!!
– Не позволям!..
– Выкинуть этого болтуна из дворца!
– Наш государь ты!!! Тебе клялись!..
– Дайте мне сюда этого иуду, я его удавлю!..
Дворцовая стража наконец-то дождалась разрешающего знака, заполнив залу ради защиты пана Загоровского и его верного друга-депутата: пока его отбивали, а потом и отделяли от других поветовых избранников – дюжина наиболее политически активных шляхтичей пообещала Тадеушу, что дальше пригородов Вильны тот не убежит. Еще пара десятков богато одетых панов очень выразительно молчала, явно собираясь посоревноваться с крикунами в том, кто первый пустит дурную кровь пустозвону из герба Корчак.
Бамм-м-мз-з-н!!!
Гулкий звук бронзового гонга сделал невозможным вести любые речи, так что депутаты начали понемногу успокаиваться и расаживаться по своим местам, нервно запихивая малые булавы обратно за пояса. Сама идея о возможности замены уже успевшего снискать любовь подданных Димитрия Иоанновича на любого из его братьев – была дикой, и вызывала у шляхты категорическое неприятие. Ведь только начали спокойно жить и богатеть!.. Поприжали степных людоловов и отхватили добрый кус земель Дикого поля, добыли мир с королевством Польским и навели порядок во внутренних делах; московские купцы каждый месяц устраивают в литовских городах большие торги, где любой шляхтич находит себе потребное на свой вкус и кошелек… И вдруг такие резкие перемены? Да упаси Господь!!! А уж менять спокойного и весьма разумного наследника царя Руссии, на среднего царевича Иоанна Иоанновича, заимевшего после битвы на реке Ахуже довольно неоднозначную репутацию приверженца простых и жестких решений… В общем, верные подданные впервые очень почтительно возразили своему Великому князю, решительно отказавшись рассматривать прозвучавшее «предложение пана Загоровского» – зато сами предложили много чего такого, что сулило выходцу из герба Корчак скорую и весьма неприятную кончину. Потрудившись изобразить легкое недовольство, царственный слепец прошелся вдоль Тронной залы, провожаемый множеством почтительных и преданных взглядов всего благородного собрания земель литовских. Постоял, старательно отгоняя от себя соблазнительный образ большой чашки горячего кофе со сливками и кусочком тростникового сахара – аж во рту чуть отдалось ароматом и горчинкой хорошо сваренного напитка. Несмотря на прочные щиты на разуме, собственная чувствительность играла с ним дурную шутку: близость множества разгоряченных и буквально фонтанирующих эмоциями разумов начала понемногу давить на виски и все больше раздражать – отчего в своей каморке вновь запереживала сестра, прекрасно ощущавшая все перепады его стремительно ухудшающегося настроения.
«После оглашения Привилея можно будет объявить большой перерыв… До завтрашнего утра будет в самый раз»
Недовольно поморщившись и звонко цокнув булатным наконечником посоха о камень пола, властитель земли литовской развернулся, и в неполный десяток шагов приблизился к четверке стражников. Вернее, к стоящему меж ними правдоискателю в основательно помятом кунтуше.
– Как-то нехорошо вышло, пан Тадеуш: речь ты сказал, но сам ничего толкового предложить не смог… Получается, ты просто отнял у нас время?
Тридцатилетний обличитель угрюмо молчал, поправляя пришедшую в беспорядок одежду, чья плотная ткань достойно перенесла все рывки и дергания со стороны возмущенной шляхетской общественности.
– Возможно, ты все же предложишь нам что-либо дельное? Иначе твой язык отправит тебя прямиком на свидание с катами-дознавателями.
Сжав зубы так, что на скулах вспухли желваки, пан Тадеуш вызывающим тоном бросил во всеуслышание:
– Готов доказать свою правду с саблей в руке!
Замерев на несколько мгновений, Дмитрий впервые за весь Вальный сейм искренне засмеялся – чем немало озадачил вновь возбудившихся депутатов.
– Однако, самомнение у тебя, шляхтич…
Со стороны трона внезапно двинулся временный хранитель великокняжеских регалий княжич Скопин-Шуйский, еще на подходе поклонившийся в пояс и огласивший традиционную формулу царского Большого двора:
– Вели слово молвить, государь!
Слегка развернувшись к ближнику, слепец с легким интересом в голосе разрешил:
– Говори?
– Поединок меж простым шляхтичем и природным государем невозможен: сие есть поединок изначально неравный, и оттого невместный!
Пан Загоровский в очередной раз катнул желваки и открыл рот, собираясь объяснить, что он и не надеялся скрестить клинок с носителем рубинового венца. Ведь всем же ясно, что против него выйдет кто-то из ближников Великого князя, так к чему это представление?.. Увы (или к счастью?), его опередил княжич:
– Однако ты, государь, словно заботливый отец всем своим подданным! И если сочтешь возможным, то не просто можешь, но даже и обязан вразумлять иных заблудших по глупости и упорствующих в дурных ошибках. Наставляя их на путь истинный ласковым словом, примерами из Святого писания, и… Плетью, либо батогом.
Замерев ненадолго, Дмитрий медленно склонил голову к оголовью своего посоха – словно хотел услышать совет и от него. Судя по всему, тот одобрил предложение Скопина-Шуйского, потому как напряженно вслушивающиеся депутаты сначала различили негромкое:
– Что же, это хороший выход. Мне бы не хотелось казнить тебя как изменника, пан Тадеуш – вся твоя вина лишь в том, что доверился не тем людям…
И затем властное:
– Эй, кто там! Принесите пану и его друзьям сабли и прочее, что они пожелают.
Покинув сбитого с толку шляхтича, Дмитрий направился к тронному возвышению – но замедлил шаг возле столика с грамотами. Чуть подумал, неслышно хмыкнул, и на глазах у всего Вального сейма как-то обыденно воткнул посох до половины наконечника в каменный пол, освободив руку для чернильной ручки. Один за другим напоказ подписал все три экземпляра привилея, и властным мановением руки пригласил членов Пан-Рады отметиться на веленевом пергаменте. При этом особо заострив внимание на необходимости присутствия строго конкретного духовного чина:
– Как хранителю одного из свитков, должно расписаться и митрополиту Киевскому, Галицкому и всея Руси.
Ах, как же засиял владыко Иона! Как засветился морщинистым седовласым солнышком, степенно вышагивая к столику и зорко поглядывая по сторонам: все ли видят триумф православной веры? Все ли слышали, как Великий князь впервые за все время огласил полный его титул? Есть кто-то, не осознавший, что именно митрополичий престол выбрали ответствовать за хранение столь важного Привилея? Разумеется, среди поветовых избранников слепых, глухих и совсем уж скорбным разумом не обнаружилось – шляхта давно уже знала из слухов, что восемнадцатилетний правитель порой бывает весьма злопамятным… Как то и положено любому настоящему государю. И то, что епископу Протасевичу еще долго будет сказываться отравитель-католик и сбежавший аббат бернардинцев (а великому канцлеру Радзивиллу его троюродный племянник-предатель), никого особо не удивило. И вообще, умы и внимание поветовых избранников занимало грядущее вразумление Загоровского: наблюдая за тем, как ближники молодого государя снимают с него жупан с перчатками, и бережно укладывают к великокняжеским регалиям чудодейственный наперсный крест, венец и перстень, депутаты вполголоса обменивались предположениями. Например, почему Димитрий Иоаннович упомянул про друзей наглеца-Загоровского так, будто в Тронной зале присутствовал еще кто-то ему сочувствующий? В смысле, кроме малость помятого и откровенно встопорщенного несколькими напряженными «диспутами» дружка-депутата, усердно оборонявшего пана Тадеуша от недовольства левой половины Вального сейма.
– Возьми, государь.
Не обращая внимания на нешуточно-свирепый взор князя Старицкого, коим тот прожигал Скопина-Шейского, княжич вложил рукоять своей плетки в подставленную ладонь и услужливо предложил:
– Или послать за четыреххвосткой со свинцовыми грузиками?.. Ежели моя не по руке?
– Не стоит…
Небрежно махнув пару раз на пробу коротким и толстым плетивом, расширяющимся на конце в небольшую подушечку-шлепок, отделанную бахромой, государь Московский и Великий князь Литовский, Русский и Жмудский засунул инструмент грядущего наставления на путь истинный за пояс-кушак. Прислушался к подошедшему главе своей Постельничей стражи, коротко доложившему о чем-то – и заодно мельком, но ОЧЕНЬ нехорошо глянувшему на высунувшегося с дурной инициативой княжича. Тот, впрочем, шипение Старицкого и более чем внятный намек в темных глазах боярина Дубцова откровенно игнорировал, сохраняя дивную безмятежность и любуясь небольшой очередью из радных панов, старательно выводящих на веленевых грамотах свои росписи.
– Твоя вполне подходяща.
Закатав рукава обнаружившейся под жупаном рубахи из тонкого беленого льна, и поправив рубиновые четки, в три витка охватывающие правое запятье, молодой Отец всея литовского народа вышел на середину Тронной залы. Откуда громко удивился в сторону двух бравых шляхтичей с саблями в руках. Мало того, верный соратник оратора-обличителя не постеснялся и кольчужную рукавицу натянуть на свою десницу – правда, уверенности это ему не добавило, скорее наоборот.
– Не слишком ли мало у тебя оказалось друзей, шляхтич⁉
Прикусив изнутри щеку, чтобы не брякнуть какого-нибудь оскорбления, пан Тадеуш процедил:
– И того довольно… Государь.
– Н-да? Тогда я выражусь яснее: твои друзья встанут подле тебя прямо сейчас, или их ждет свидание с дыбой и огнем.
Стоило этому щедрому предложению прозвучать, как в нестройной толпе видаков тут же образовалось некое неясное шевеление – по итогам которого группа поддержки Загоровского увеличилась вдвое. В отличие от депутатов, сабли у свидетелей благородного сословия никто на хранение не принимал, зато шляхтичей внятно предупредили, что в случае любого подозрения дворцовая стража стреляет сразу и наповал. Пистоли у охраны двуствольные и прекрасной тульской выделки – так что участь дураков, решивших обнажить в Тронной зале клинки… Именно поэтому новоприбывшие потянули из ножен свое оружие только после того, как главный постельничий нехотя кивнул.
– Когда Бог забирает что-то, как правило, он дает нечто взамен. К примеру, у ослепших очень часто обостряется осязание и слух… Коий способен разобрать, когда сердце человека бьется в волнении, а когда – от страха быть разоблаченным. Взять его!
Стажа в черненых бахтерцах мигов выдернула из раздавшейся толпы богато разодетого, но на диво скромного шляхтича, мимоходом заткнув ему рот многоразовым кожаным кляпом. Десяток секунд, и он уже был на пути в дворцовые подвалы, где еще при Ягелонах оборудовали отменные гостевые «покои» для тех, кому требовалось срочно освежить память – ну или просто побыть неопределенное время в тишине, холоде и полном одиночестве.
– Ты никак запамятовал, пан Тадеуш, что в Вильно приехал с пятью друзьями?
Дернув головой так, словно воротник кунтуша на миг превратился в удавку, Загоровский перехватил-перебрал пальцами по рукояти верной корабели, поправил темляк на руке и спокойно ответил:
– Каждый сам выбирает перед Богом, где и когда ему стоять.
Едва заметно кивнув, Дмитрий подошел на три шага к короткому строю шляхтичей и попросил своего секретаря:
– Князь Константин, будь добр, объяви нам.
Нервничающий Острожский тут же вытянул из рукава платок, чтобы дать отмашку. Затем, сообразив что правитель такого знака не увидит, запихал его обратно и хрипло прокаркал:
– С Божией помощью – начинайте!
Весь Вальный сейм разом затаил дыхание: однако четверка шляхтичей не торопилась атаковать так и стоящего перед ними Великого князя. Но вот крайний левый все же набрался духа и вздернул клинок в широком махе, набирая скорость для секущего косого удара – однако на мгновение раньше слепец вытянул из-за пояса плеть и резко прыгнул…
– Х-ха-о-о-о-о!!!
Так как все депутаты были знакомы с воинским делом не понаслышке, то вполне успевали все прекрасно различать и додумывать: ловко отжав в сторону рукоятью плетки сабельный клинок второго шляхтича, Димитрий Иоаннович скрутил корпус и влепил локтем крайнему меченоше аккурат в середку груди. Пихнул второго в строю на пана Загоровского, коротким ударом сломил ему ногу в колене – а на отходе еще и хлестко полоснул по лицу плетью, отчего начавший заваливаться на Тадеуша поединщик сипло заорал.
С-сших-шлеп!
Его поддержал и задыхающийся от боли в груди товарищ, которому «нарядная» и вообще-то мягкая плетка (своего скакуна-венгерца княжич Скопин-Шуйский ценил больше иных людей) располосовала жупан, рубаху и плоть – так, словно была жесткой камчой-волкобоем.
– Н-ха!
– Х-хо!..
Отличные сабельные удары Тадеуша и самого правого шляхтича рассекли лишь воздух, зато плеть в руке плавно отступившего Великого князя не оплошала, тяжелым ударом вспоров правый рукав чужого кунтуша чуть выше края кольчужной перчатки.
С-сших-шлеп!
Вовремя отшатнуться шляхтич не успел, и тут же утробно зарычал-застонал, выронив саблю и прижав обе ладони к лицу – удерживая хлынувшие багрово-алые капли и струйки. Пихнув окривевшего на один глаз страдальца под резкий удар пана Загоровского, молодой государь отступил от утробно охнувшего тела, которому отточенная сталь рассекла левый бок и ребро. Пока замешкавшийся депутат огибал попавшего под руку товарища, правитель звучно щелкнул пальцами и указал встрепенувшейся страже на три валяющихся тела. Затем сдвинулся вбок, пропуская мимо своего живота резкий тычок острием корабели, и отвесил шляхтичу несильный вроде бы удар-оплеуху раскрытой ладонью, от которой «неслух» шатнулся и ослабел в коленях.
– Ты мало упражняешься с клинком!
С-сших-шлеп.
– Не умеешь выбирать друзей.
С-сших-шлеп.
– Падок на пустую славу и льстивые речи!
С-сших-шлеп.
– Недостаточно почтителен пред троном.
С-сших-шлеп.
– Слепое подражание ляшским порядкам недостойно благородного литвина!..
Сейм благоговейно внимал отеческим наставлениям, наглядно видя разницу меж ними, и недавним жестоким «вразумлением» трех шляхтичей. В отличие от искалеченных бедолаг, коих уже привычно быстро утащила вон из зала дворцовая стража, пана Загоровского именно что пороли – во-первых, по заду; а во-вторых, явно-щадяще, ибо удары лишь слабо проминали ткань его кунтуша. Сам депутат, к слову, пытался было вывернуться из-под плети и словесных увещеваний, но восемнадцатилетний «батюшка» заботливо придержал его, поставив ногу на спину и надавив так, что едва не переломил хребет – а перед этим не поленился забрать и отбросить в сторону жалобно зазвеневшую корабель.
– Сказано в Книге притчей Соломоновых: перед падением возносится сердце человека, а смирение предшествует славе. Кто дает ответ, не выслушав, тот глуп, и стыд ему![7]
С-сших-шлеп.
Крутнув плетиво в очередном замахе, Великий князь остановился.
– Хватит с тебя, пожалуй. Все равно ведь, и половины сказанного не запомнил… Неслух.
Благородное собрание с готовностью заржало – причем духовные чины мало отставали от мирян. Один лишь наказанный шляхтич ворочался, приходя в себя от пережитого унижения, багровея лицом и в гневе шепча разные богохульные обещания. На его беду, он был услышан, и хуже того, раздражение Дмитрия от происходящего было достаточным, чтобы спровоцировать эмоциональный срыв: нагнувшись и ухватив за горло непонятливого депутата, не оценившего подарка в виде оставленной ему жизни и здоровья, он легко вздернул его в воздух и недобро улыбнулся:
– Да ты, никак, упорствуешь в своих заблуждениях?
Вновь затихший сейм внимательно наблюдал, как один из них скребет кончиками сапогов по шершавому камню пола, закатывает глаза и понемногу синеет, не в силах двумя руками разжать хватку одной великокняжеской десницы. Для всех, положение опять спас княжич Скопин-Шуйский – потому как окутавшая брата эмоциями любви и поддержки царевна Евдокия так и осталась скрытой от взглядов Вального сейма.
– Государь… Три года без причастия, государь!!! Стоит ли?
Глубоко вздохнув, Димитрий разжал руку на горле своего непутевого подданного, позволив ему насладиться воздухом Тронной залы.
– Кто-то еще желает сомневаться во мне?
Послушав тишину, которую так и тянуло назвать могильной, он чуть тряхнул головой, сбрасывая последние остатки темного наваждения и посылая эмоцию благодарности сестре, после чего напоказ-капризно пожаловался:
– Как же тяжко порой править! То одного никак нельзя, то другое мне невместно…
Обрадовавшийся ближник тут же подал знак боярину Дубцову, чтобы поскорее забирали гонористого шляхтича, пока тот не довел Димитрия Иоанновича до греха смертоубийства – ну и жестом поманил дворцового служку с серебряной чашей для омовения. Не стесняясь присутствующих, правитель освежился, затем постоял спокойно, позволяя ближникам облачить себя в жупан. Неторопливо вернул на руку перстень, затем венец на голову и повязку на глаза, напоследок же повесил на шею цепь наперсного креста: последний явил свою силу, окончательно усмирив гнев Великого князя. Сев на трон, Великий князь как бы в воздух заметил:
– Хотя пан Тадеуш ныне показал себя не самым умным депутатом, однако же, будучи обманут и введен в заблуждение о мнимом нарушении закона и обычаев Литвы, он храбро встал на защиту того, что считал правдой. Проявил немалое упорство и храбрость, и до последнего был верен тем, кого считал друзьями… Это признаки благородного человека, и эти его черты меня немало порадовали. Сим говорю: шляхтич Загоровский герба Корчак свое наказание за дерзкие речи во время Вального сейма понес полной мерой, и трон его простил! К тому же, его пример другим наука: единственный на всю нашу державу депутат, которому вложил ума в задние ворота сам государь. Таковых беречь надобно!..
Переждав приступ всеобщего смеха, царственный слепец со скрытым предвкушением скорого отдыха «поглядел» в сторону столика с литовскими хрисовулами и провозгласил:
– Теперь же… Ну что на этот раз!?!
Бесцеремонно приблизившийся к повелителю боярин Дубцов тихо доложился.
– Хм-м? Повтори во всеуслышание.
Отойдя на несколько шагов от тронного возвышения, глава Постельничей стражи повысил голос:
– Взятый в дознание повелением государя шляхтич показал, что он служит польскому магнату Николаю Потоцкому. В подкладке его кунтуша обнаружено письмо, в коем магнат собственноручно указал, какие слухи надобно распускать среди литовской шляхты и кому слать подметные письма о государе Димитрии Иоанновиче.
Небрежно поклонившись литовской шляхте, русский боярин повернулся к хозяину трона за дальнейшими повелениями.
– Завтра, перед обсуждением важных вопросов, мы с благородным собранием послушаем вживую признания этого подсыла. Вот уж воистину, у поляков каждый пан мнит себя равным королю! Захотел, и послал подручника сеять рознь в соседнюю державу: а что правители о мире договорились, так это ерунда, не стоящая магнатского внимания…
Подумав, правитель с легким сомнением уточнил:
– Подсыл в состоянии говорить?
– Более чем, государь!
– Вот и славно… Ступай.
Сойдя с возвышния, Димитрий подошел к единому в трех экземплярах привилею, взял в руку один из свитов и поскорее (пока еще что-нибудь не приключилось), провозгласил:
– Призываю Вальный сейм и духовенство в свидетели того, что я, Великий князь Литовский, Русский и Жмудский, дня третьего месяца июня, лета от Рождества Христова тысяча пятьсот семьдесят первого – всему благородному сословию державы своей дарую сей Привилей!
[1] 1571 год от Р.Х., начался в марте (согласно принятому16 веке календарю).
[2]Хрисовул (буквально– «золотая печать» на греческом), тип византийских императорских грамот. Отличался большей торжественностью оформления и тем, что император собственноручно пурпурными чернилами вписывал несколько слов, ставил подпись и дату, затем хрисовул скреплялся золотой печатью на шёлковом шнуре. В форме Х. публиковались законы, государственные договоры с др. державами, и важнейшие жалованные грамоты.
[3]По обычаю предков (древнеримск).
[4]Против закона и справедливости! (древнеримск).
[5] Я сказал! (древнеримск).
[6]Знание законов состоит не в том, чтобы помнить их слова, а в том, чтобы понимать их смысл (древнеримск).
[7] Притча 18:13
