Текст книги "Государь (СИ)"
Автор книги: Алексей Кулаков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)
Меж тем, усевшись на свой новый трон, и мимолетно оценив, насколько же он удобнее прежнего, молодой правитель благожелательно улыбнулся – вот только подданные почему-то отнесли это на свой счет. Все больше распаляющийся истец едва дотерпел, пока царевна усядется на нарядный стул по левую руку от брата-правителя, и резко подался вперед – с тем, чтобы попятиться обратно от разом оскаливших клыки меделянов. Нервно дернув головой при виде их дружелюбных «улыбок», пан Глебович оглянулся на членов Пан-Рады, покосился на дворцовую стражу и решительно провозгласил:
– Я требую справедливости!
Как бы в удивлении склонив голову к плечу, Дмитрий мягко переспросил:
– Требуешь?
– Э-э-кхм. Прошу твоего суда, Великий князь!
Вновь одарив присутствующих благожелательной улыбкой, хозяин Большого дворца утвердил:
– Он будет явлен. Владыко Иона, прошу, благослови нас.
Пока архипастырь Великого княжества читал молитву и творил крестные знамения, в зал внесли подставку, на которой лежал небольшой крест из дерева; затем возле Глебовича и Гуреевой появились короткие и предельно простые лавки, позади которых встало по два дюжих стражника с короткими дубинками, обмотанными толстыми веревками. Сидящие за небольшими столиками писцы торопливо проверяли доверенные им чернильные ручки со стальными перьями, шелестели стопками бумажных листов и на всякий случай очиняли взятые про запас гусиные перья…
– Каждый природный государь есть прибежище справедливости на своей земле. Говорят, что прошлый султан Османов Сулейман Кануни как-то молвил, что там, где нет справедливости, нет и благодати… Я с ним в этом полностью согласен. Потому предупреждаю: суд мой будет беспристрастен, и в полном соответствии Литовскому Статуту и обычаям Великого княжества – свидетелями чему будут благородные шляхтичи, духовенство и смысленые мужи Пан-Рады. У них же я буду справляться в случаях, вызывающих мое сомнение… Итак, взыскующий моего суда, громко и внятно назови себя и свое вероисповедание, поклянись на кресте говорить правду и огласи свое дело, не упуская важных подробностей.
Истец с готовностью подошел к подставке и громко представился, оказавшись аж графом Священной Римской империи на Дубровно и Заславле, честным кальвинистом и потомственным магнатом шляхетского герба «Лелива» Яном Яновичем Глебовичем. Пробормотав клятву и завершив ее крестным целованием, он с места в карьер начал обвинять:
– Государь, в твоем дворце твой человек меня сначала тяжко оскорбил и травил псами; затем твоя стража схватила меня словно какого-то вора, и едва не свела в темницу!!!
Услышав за спиной слабый, но явно благожелательный шум со стороны лавки видаков, которые до этого тихонько обсуждали явную красоту обидчицы родовитого пана и сомнительность судебной тяжбы с пусть и пригожей, но всего лишь девицей – обвинитель заметно приосанился и начал повествовать:
– Сегодняшним днем я был в твоей канцелярии у князя Острожского, и когда уже уходил, случай свел меня с твоей служанкой…
После небольшой заминки граф поправился:
– С панной Гуреевой. С самого начала она разговаривала со мной без должного уважения; затем, позабыв свое место и законы вежества, оскорбила меня сначала словом, а затем и делом, натравив одного из псов, что были с ней.
В качестве доказательства родовитый магнат вынул пострадавшую десницу из перевязи, размотал полосы чистой ткани и предъявил к осмотру шляхетской общественности распухшую руку с четкими отметинами собачьих клыков.
– Прибежавшая на ее крики стража схватила меня, и словно какого-нибудь безродного хлопа поволокла на расправу: лишь появление Его Преосвященства и его слуги спасло мою честь и достоинство от дальнейшего поругания!
Ненадолго повернувшись к епископу Петкевичу, страдалец благодарно поклонился. Сочувственно покивав, Великий князь уточнил:
– Но затем с тобой обращались так, как подобает?
– Да, князь Старицкий распорядился отвести меня в гостевые покои, прислал лекаря и хорошее вино.
– И чего же ты взыскуешь за многие свои обиды?
Поочередно поглядев сначала на замершую живой статуей Гурееву, затем на разом затихших шляхтичей, и наконец поискав поддержки на лицах представителей Пан-Рады, литовский магнат уверенно объявил:
– Я тре… Я надеюсь на твой справедливый суд, государь, а так же – прошу оказать милость моей племяннице Катаржине, зачислив ее в свиту твоей сестры.
Перечисляя свои пожелания, граф как бы невзначай помахивал в воздухе покусанной рукой, намекая, что было бы неплохо и еще как-то сгладить неприятные моменты от случившегося. Скажем, одарить его полновесными талерами или даже цехинами из казны Великого князя. Ну или какими-нибудь иными милостями – к примеру, дав придворный чин, или богатое имение с хорошей землей.
– Ты услышан.
Пока оба писца усердно выводили буквицы, лицо правителя повернулось к обвиняемой, и та без какого-либо промедления приблизилась к поставке с крестом.
– Личная ученица Государя Московского и Великого князя Литовского, Русского и Жмудского, дворянка Гуреева Аглая Васильевна, православная.
Запечатлев на символе веры скромный поцелуй и поклонившись, статная девушка в обманчиво-скромном платье вернулась обратно на свое место – не обращая внимания на тихий шум голосов от шляхетской скамьи.
– Признаешь ли ты свою вину?
– Нет, государь.
Граф презрительно фыркнул, тут же заметно перекосившись лицом от вида шагнувшего к нему стражника с дубинкой.
– Тогда поведай нам, как это выглядело с твоей стороны.
Вновь поклонившись, жгучая брюнетка в изумрудном венчике размеренно заговорила:
– Я возвращалась после занятий, когда мне заступил дорогу незнакомый доселе шляхтич, представившийся графом Глебовичем. Он стал вызнавать, на каких условиях девицам-шляхтянкам возможно вступить в свиту царевны Евдокии Иоанновны; затем предложил денег и дорогие ткани за то, что я поспособствую его племяннице Катаржине стать фрейлиной царевны.
Открывший для негодующей реплики рот магнат тут же ей и поперхнулся – после болезненного тычка дубинки в ребра. Дернувшись на своей лавке, он заметил второго стража с «дубиналом» и начал медленно багроветь от невозможности гласно выразить свое праведное негодование и столь явное неуважение к его графской особе.
– … устроить неприятности или даже изгнание из свиты для Софьи Ходкевич; после очередного моего отказа и намерения уйти – преградил путь и начал угрожать своим недовольством. Затем тем, что распустит слухи о моем корыстолюбии, и…
Заколебавшись, Аглая нехотя продолжила:
– Прочими обидными словесами. Все это он говорил достаточно громко, поэтому один из мордашей вышел вперед и отгородил меня от пана; тот же немедля взялся за поясной нож и вновь облаял меня пошлыми словами. Как только он обнажил нож, Полкан… Второй из псов, прыгнул на него и свалил: я немедля отозвала его, и оба мордаша вернулись на свои места; затем подоспевшая стража схватила и увела пана прочь…
– Довольно.
Помолчав, Димитрий Иоаннович спокойно поинтересовался:
– Граф Глебович, ты ничего не хочешь сказать?
Встрепенувшись, магнат подскочил и уверенно заявил:
– Ложь! Все ее слова ложь, от первого до последнего слова!!!
Медленно огладив стоящий возле трона посох, венценосец подтвердил:
– Ты услышан. Что же, вы оба принесли клятву…
Звучно щелкнув пальцами, верховный судия земли литовской снял с груди крест, уложил его на подставленную доверенным челядином бархатную подушечку, и объявил:
– Иногда Вседержитель, желая наказать человека, забирает его разум. Лгать на моем суде есть очень неразумное деяние, и мы обязательно установим истину… Аглая, возьми сей крест с частичкой древа, на котором был распят наш Спаситель.
Красивая брюнетка почтительно подхватила реликвию царской семьи, поцеловала и охватила обеими руками.
– Ответствуй: граф Глебович первый подошел к тебе?
– Да!
– Предлагал ли он золото либо иную плату за то, чтобы ты нарушила мои повеления об испытаниях девиц благородного звания, перед зачислением оных в свиту сестры моей, царевны Евдокии?
– Да.
– Предлагал ли он плату за какой-либо вред для девицы Софьи рода Ходкевичей?
– Да.
Внезапно сестра Великого князя заметно побледнела, сжав ладони в кулачки; сам же правитель сделал знак писцам, повелевая придержать перья, и обманчиво-мягко вопросил:
– Аглая, ты и впрямь позабыла свое место?
Разом потеряв румянец, Гуреева одним слитным движением преклонила колено и голову перед троном:
– Нет, господин мой.
– Вот как? Тогда скажи, кто же ты есть?
Подняв взгляд, брюнетка уверенно заявила:
– Я Аглая Гуреева, твоя личная ученица.
– Хм? И где же твое место?
– Близ наставника и господина моего!..
– Да неужели? Мне видится иначе.
– Господин, я… Дворец суть дом твой, и я не решилась… Без твоего прямого дозволения.
– Хм?
Медленно качнув головой, отчего крупный рубин в золотом венце багрово замерцал, пуская кровавые искорки с ровных линий огранки, Дмитрий нехотя согласился с причиной, по которой его ученица не покарала наглого графа прямо там, где он ее тяжко оскорбил:
– Это имеет смысл.
Тихо выдохнув, царевна медленно разжала кулачки; на щечки черноволосой девушки начал робко возвращаться природный румянец… Что же касается остальных, присутствовавших в Тронной зале, то они смысла последних вопросов просто не поняли, увлеченно разглядывая все больше и больше нервничающего пана Глебовича. Тем временем успокоившийся Дмитрий щелкнул пальцами, позволяя писцам взяться за чернильные ручки-перья, и продолжил суд:
– Аглая, ты натравливала сопровождавших тебя мордашей на графа?
– Нет!
– Ты посягала на его честь и достоинство словом?
– Эм… Да.
– Ты сделала это первой?
– Нет.
– Молвил ли он перед этим непроизносимые слова?
– Да!
– Он обнажил пред тобой нож?
– Да.
Задумавшись о чем-то, Димитрий Иоаннович небрежно повел рукой, дозволяя ученице отпустить крест и вернуться на лавку.
– Пан Глебович, возьми крест.
Попеременно краснеющий и бледнеющий от переживаний граф-кальвинист уверенно подхватил православную реликвию, решив обойтись без поцелуев и прочих необязательных для него действий.
– Ответствуй: говорил ли ты моей ученице изменные речи, подбивая тем самым ее на воровство противу меня и сестры мой, царевны Евдокии?..
– Нет, я никогда не-а-а-а-а-а!!!
Дернувшись всем телом и сипло заорав от невыносимо-режущей боли в руке, вцепившийся в крест магнат свалился на пол и забился в мелких судорогах, не в силах терпеть ослепляющую разум муку.
– Владыко Иона, прошу, отпусти ему грех лжесвидетельства.
Пожилой иерарх ОЧЕНЬ неторопливо подошел и размашисто перекрестил подвывающего и дергающего ногами грешника, на одном вздохе проговорив разрешительную молитву. С последним ее звуком Ян Глебович наконец-то затих, шумно всхлипнул и выронил крест – в который тут же бесстрашно вцепился митрополит, с благоговением начавший оглаживать и осматривать воистину драгоценнейшую реликвию.
– Благодарю, владыко.
Пока члены Пан-Рады и ближники государя тянули шеи, стараясь разглядеть все в мельчайших деталях, шляхтичи вовсе покинули свою скамью и обступили грешника бесформенной толпой, жадно впитывая в себя происходящее. Впрочем, благодаря дворцовой страже и зычному басу служки-глашатая, в Тронном зале довольно быстро восстановился должный порядок и полная тишина.
– Пан Глебович, бери крест и ответствуй далее.
Опасливо коснувшись кончиками пальцев прохладного золота и сапфиров, граф Священной Римской империи осторожно забрал крест у крайне недовольного этим архипастыря Ионы.
– Возводил ли ты хулу на честь и достоинство Аглаи Гуреевой?
Побелев скулами, литовский магнат буквально выдавил из себя чистосердечное признание:
– Да…
Задумчиво постучав пальцами по резному древку посоха, воткнутого булатным наконечником в устроенные на тронном возвышении каменные «ножны», Димитрий чуть возвысил голос:
– Благородная шляхта, как в Великом княжестве Литовском отвечают на непроизносимые слова?
Надувшиеся от важности свидетели быстренько посовещались на тему, кто из них более всего достоин ответить правителю – после чего на ноги встал дородный пан с богато изукрашенной венгерской саблей на воинском поясе, положил ладонь на ее потертую рукоять и веско заверил:
– Смывают кровью обидчика!!!
– Ну надо же, прямо как в царстве отца моего… Пан Глебович, ответствуй: ты обнажал поясной нож перед Аглаей Гуреевой?
– Я… Для защиты от псов!
Пересев чуть иначе на троне, и мимоходом погладив сестру по руке, Великий князь с нотками скуки известил начавшего паниковать графа:
– Да будет тебе известно, что натаскивая мордашей-охранителей, царские псари учат их первым делом перехватывать руки злодея, держащие какое-либо оружие. Затем рвать одно из колен, сваливая оземь – и наконец, зажимать пастью горло так, дабы пресекать любое движение. Если вовремя не подать отменяющего приказа, то повергнутый ими тать умирает с вырванным сипом. Так что пожелай Аглая забрать твою жизнь или покалечить, ей было бы достаточно всего лишь… Промолчать.
Как на заказ двери тронного зала ненадолго приоткрылись, пропуская вторую пару меделянов, вальяжно прошествовавших по проходу меж родовитой знатью и простыми шляхтичами, и усевшихся по обе стороны от обсуждаемой девушки.
– Пан Глебович, среди прочих обвинений, что ты выдвинул к моей ученице, прозвучало весьма тяжкое – в том, что она не знает своего места. Ответствуй: а ты его знаешь?
Выждав долгую минуту, Димитрий легонько шевельнул ладонью, разрешая одному из стражей взбодрить чрезмерно задумавшегося магната. Охнув и изогнувшись от ожегшего спину удара, граф выронил и тут же поймал великокняжеский крест, за малым не заработав еще два увесистых «бодрячка».
– Все говорят, что она твоя доверенная челядинка… Государь.
– Вот прямо все? Удивительно, как много среди моих подданных пустоголовых сплетников. Давай-ка спросим у смысленых мужей Пан-Рады: князь Юрий, ежели знатная семья либо род берут на воспитание и обучение достойного этого юнца или девицу, то согласно обычаям и законам Литвы – кем он или она считаются в этой семье?
Поднявшись и коротко поклонившись, почти сорокалетний князь Олелькович-Слуцкий наполнил своим хриплым баритоном всю немаленькую залу:
– На время воспитания, либо обучения – самым младшим в семье, государь. Без права наследования родовых владений и титлов, в остальном же… На усмотрение главы семьи.
– И любое оскорбление словом или делом этого младшего?
– Суть оскорбление приютившей его семьи и родовой чести!
– Благодарю тебя, Юрий Юрьевич. И опять обычаи Литвы и Руси удивительно схожи… Мой добрый подскарбий, огласи для пана Глебовича, кто есть девица Гуреева, и каково ее место.
Остафий Волович не поленился подойти к одному из своих недоброжелателей (не особо крупных, но все же) поближе, и тоном доброго дядюшки, объясняющего тупенькому недорослю прописные истины, объявить:
– Покуда дворянка Аглая Васильевна Гурееева пребывает под рукой наставника своего, Великого князя Литовского и Государя Московского, она суть младшая в царской семье, то есть – ненаследная царевна, со всеми полагающимися правами и обязанностями.
– Как всегда, ты очень точен в словах: воистину, они у тебя – золото, почтенный Остафий.
Польщенно улыбнувшись, казначей Великого княжества Литовского вернулся обратно, где мимоходом пожал плечо своего давнего союзника в Пан-Раде князя Острожского, и обменялся довольными взглядами с Олельковичем-Слуцким.
– Пан Глебович, желаешь ли ты взять слово перед оглашением приговора?
Бледный как сама смерть граф молча покачал головой.
– Сим я, Великий князь Литовский, Русский, Жмудский и иных, объявляю: девица дворянского рода, рекомая Гуреевой Аглаей Васильевной, чиста от всех обвинений!
Расторопные служки тут же заменили жесткую лавку зеленоглазой брюнетки на удобный стул с высокой спинкой и подлокотниками.
– Что же до пана Яна Глебовича, то я доподлинно и при свидетелях установил за ним следующие вины. Уличен в нарушении клятвы на кресте и лжесвидетельстве! Повинен в изменных речах и воровстве противу трона! Обличен в прямой лжи пред своим государем… И наконец: виновен в оскорблении словом и делом царской Семьи.
Выждав десяток секунд, Димитрий поинтересовался у затаивших дыхание шляхтичей и радных панов:
– Желает ли кто-то из присутствующих сказать слово в его защиту?
Шляхетская общественность безмолвствовала, явно злорадствуя над богатым магнатом, по глупости и раздутому самомнению навлекшему беды на свою дурную голову. Члены Пан-Рады и государевы ближники обменивались ехидными улыбочками; что же до церковных иерархов, то православный митрополит и католический епископ даже и не собирались печаловаться за какого-то там кальвиниста!
– Что ж… Изменникам положено рубить голову на плахе, отписывая его родовые вотчины в казну; однако же, ты у нас цесарский граф и родовитый пан, потому вместо топора для простонародья можешь рассчитывать на благородный меч. Клятвопреступникам и лжесвидетелям по закону должно совершить усекновение языка и руки, после чего отправить на виселицу – возместив с его имущества весь ущерб оклеветанному, и не забыв про долю для казны и церкви. Однако же, посягнувшему словом и делом на честь великокняжеской Семьи, полагается четвертование либо дыба с огнем и кнутом… Гм-гм, непростой выбор.
Мертвенно побледнев, Ян Глебович начал прямо со своей скамьи заваливаться вперед, намереваясь пасть на колени и просить о милости – однако же, бдительные стражи заткнули ему рот и дернули тело обратно, оставив мозолистые руки на загривке и левом плече.
– Государь!
В отличие от почти уже приговоренного магната, девицу дворянского звания Гуреееву никто не думал останавливать, так что Аглая без каких либо помех встала, сделала три шага вперед и отвесила почтительный поклон.
– Прошу о божьем поле.
Несколько мгновений полной тишины, и шляхтичи-видаки загудели в полный голос: изумляясь девичьей глупости, усмехаясь над ее самомнением, живо обсуждая шансы дерзкой девицы хотя бы выжить, и просто многозначительно фыркая в усы – но в общем и целом, одобряя желание зеленоглазой панночки своей рукой поквитаться с обидчиком. Среди членов Пан-Рады и государевых ближников основной эмоцией было недоверчивое удивление и растущее сомнение в разумности Гуреевой; митрополит Иона по-прежнему алчно поглядывал на наперсный крест Димитрия Иоанновича. И лишь епископ Жмудский просто смотрел во все глаза и искренне наслаждался каждой секундой разворачивающегося перед ним действа.
– Тишина!!!
Звучно и грозно призвав к порядку, глашатай отступил обратно к дверям Тронного зала – а внимание всех присутствующих обратилось на молодого правителя, задумчиво перебирающего в пальцах гладкие зерна своих рубиновых четок. Вернее, убедительно изображающего эту самую задумчивость и душевные колебания, что очень хорошо ощущали в со-чувствии его сестра и ученица.
– Сё есть старинный обычай судного поединка, когда взыскующие справедливости выходят в простых рубахах на двобой под сенью небес, вверяя жизни и души свои Всевышнему. Старый, очень старый – однако же, на Руси еще не забытый… Князь Юрий, напомни мне и присутствующим, как с этим обстоят дела в Литве?
Ясновельможный пан Олелькович-Слуцкий тут же заверил своего государя, что старые добрые традиции пращуров и дедов-прадедов вполне живы и регулярно применяются литовской шляхтой и богатой магнатерией. Больше того, он помнит схожий поединок, случившийся во времена его юности, когда гордая шляхтянка пожелала лично спросить с оскорбившего ее честь: тогда на поветовом сеймике обидчика для уравнивания шансов приговорили биться в яме глубиной по пояс, и держать клинок левой рукой. Правда, отважной пани это, увы, не помогло, и дело закончилось отнюдь не в ее пользу… Поблагодарив живой справочник признательным кивком, Димитрий немного помолчал, нагнетая напряжение. Затем, как бы сомневаясь, пробормотал – так, что обладатели острого слуха уверенно расслышали:
– А ведь убившему целых три года без церковного причастия… Гм!
И наконец, достаточно позабавившись за счет исходящих нетерпением подданных, огласил вердикт:
– Как есть ныне мой первый суд как Великого князя Литовского, то в честь сего дозволяю божье поле меж дворянкой Аглаей Гуреевой и паном Яном Глебовичем! Биться им под чистым небом, в круге о пяти шагах, короткими клинками равной длины – и пусть Всевышний явит нам справедливость!..
Перекинув сразу несколько рубиновых зерен и перехватив четки поудобнее, земной судия в великокняжеском венце поинтересовался с толикой насмешки у алеющего нездоровым румянцем графа:
– Каков твой выбор, пан Глебович? Пойдешь на дыбу и под кнут, или?..
Воспрянувший духом магнат, которого (как и всех родовитых) с детства учили владеть оружной сталью, луком и копьем – резко дернулся, сбрасывая с себя руки стражников, гордо встал и отчеканил:
– Судный поединок!!!
Одобрительно хмыкнув, Димитрий показал себя правителем, не чуждым и простого человеческого милосердия:
– Возможно, у тебя есть что завещать своей дочери вне пределов Литвы – в таком случае князь Острожский поможет составить духовную грамоту[1]. Так же, епископ Жмудский исповедует тебя… Ежели сам того пожелает.
Ревниво покосившись на встающего с постной миной великокняжеского секретаря и впавшего в задумчивость Петкевича, владыко Иона наконец-то оторвал взгляд от вернувшегося к хозяину наперсного креста и ринулся окормлять храбрую, и исключительно православную христианку Гурееву. Следом за резвым не по возрасту архипастырем Тронную залу с почтительными поклонами начали покидать шляхтичи-видаки, коих сразу же по выходу из двустворчатых дверей со всем уважением направляли к накрытому в соседних покоях столу. Где очевидцы великокняжеского правосудия торопливо хлебали из кубков густое и багровое как кровь французское вино, заедая его отменный вкус мягким пшеничным хлебом, свежекопченой олениной и приятно-соленым твердым сыром. Пока благородная шляхта набиралась сил перед заключительным актом суда, всё те же дворцовые служители расторопно отмерили-разметили бечевой и отсыпали желтым речным песочком круг на каменных плитах внутреннего дворика, и притащили мебель из тронной залы, расставив ее точно в том же порядке, как она стояла и там. Вернее, почти в таком же: трон на сей раз находился в полном одиночестве, ибо царевна Евдокия отправилась пробовать свежую халву и пастилу, приехавшую в одном караване с будущей матерью-игуменьей Александрой. Особенно хорошо вкус домашних гостинчиков раскрывался за «чайным» столиком на прогулочной галерее; а так как слухи во дворце распространялись со скоростью бегающих доверенных челядинок, то вскоре к неурочному чаепитию синеглазой любительницы сладостей присоединилась и ее подруга Настя Мстиславская, притащившая с собой Фиму Старицкую. По их следам на галерею заглянула почаевничать боярыня-пестунья, потом – злящаяся, но хорошо скрывающая это Марфуша Захарьина-Юрьева. Которую, в отличие от княжон и боярыни, не удостоили персонального приглашения, так что пришлось боярышне напрашиваться на редкое зрелище самой! А во-вторых, Марфа уже давно обижалась на двоюродную сестру, не уделявшую ей должного внимания. Та не принимала близкую родственницу в доверенные подруги-наперсницы, не интересовалась ее мнением о своих (наверняка очень интересных!) делах, не делилась хоть какими-то сплетнями и новостями о старших братьях… Тем временем, пока не по годам амбициозная девица тихонько дулась и варилась в своих тайных переживаниях, на галерею подтянулись и остальные девицы царевниной свиты. Едва не шевеля ушами на любой звук из-за перил, они расселись по своим местам и принялись сравнивать сладости московской выделки с очередной затейливой выпечкой с кухни Большого Дворца. Побеждала, как и водится в таких случаях, дружба и хороший девичий аппетит…
– Тишина!!!
Под открытым небом зычный глас глашатая звучал не так внушительно, как в Тронной зале, но рассевшимся на лавках и стульях свидетелям хватило и его. Пока девицы давились пошедшим не в то горло чаем, и бросая опасливые взгляды на чем-то недовольную боярыню-пестунью, тихонечко перебирались к перилам прогулочной галереи – внизу двое стражников прошлись перед видаками, показывая им два поясных ножа без ножен. Затем так же наглядно сравнили размеры их клинков: красивое дамасковое лезвие поясного ножа графа Глебовича было лишь самую малость больше золотистого булата, который еще недавно висел на поясе Великого князя Литвы. Во внутреннем дворике потихоньку все прибавлялось и прибавлялось любопытных глаз, и под их взорами вроде как слепой, но притом прекрасно ориентирующийся в своем окружении молодой правитель коротко махнул со своего трона, повелевая участникам божьего суда взять клинки и вступить в круг. Тишина была такая, что присутствующие на сем событии люди отчетливо слышали голубей, курлыкающих где-то на кровле Большого Дворца…
– Да явит нам Всевышний свою волю!
Двадцатишестилетний магнат чуть согнулся, вытягивая вперед руки, и медленно шагнул вперед, не ожидая для себя каких-либо сложностей: за свою жизнь Яну уже приходилось звенеть саблями с гонористыми шляхтичами, да и в большой войне с Русским царством он не отсиживался в обозах, так что…
– Х-ха!
Убивать ученицу он не собирался (боже упаси от такой глупости!), но вот аккуратно порезать будет в самый раз…
– Ха, н-ха!!!
Однако Гуреева опять все испортила, сначала ловко увернувшись от нескольких секущих махов и одного пробного тычка острием, а затем как-то слишком быстро сместившись под левую руку и пав на колени. Блеснувший на солнце булат легко прорезал дорогую заморскую ткань и живую плоть под коленом, на излете достав до кости – а ответный мах знатного литвина пошел слишком криво и неловко из-за подломившейся ноги.
– Ах-х-с-сучья кровь!
Так хорошо начав, черноволосая поединщица тут же замешкалась, слишком долго вставая с колен – что позволило ее противнику скакнуть к ней и с рычанием насадить на нож. Верней, ткнуть на излете кончиком клинка живот, пробив кожу и немного плоти: на одно долгое мгновение девушка и мужчина словно соединились в диковинном танце, полном взблесков стали и смазано-быстрых движений их тел и рук, после чего Аглая отскочила прочь с пустыми ладонями. Что же касается второго «танцора», то он сначала провел пальцами по глубокому резу на шее, лишь чудом не перехватившему яремную вену, а затем с неверием во взгляде уставился на рукоять чужого ножа – который торчал из его чревного сплетения и отчего-то мешал дышать.
– Т-ты⁈..
Влажно хрипнув ртом и зачем-то поглядев на небо, резко посиневший губами граф шумно задышал, медленно вытягивая из себя булатное жало. Тягуче сплюнул и сделал шаг вперед, подволакивая непослушную ногу, в сапоге которой уже не хлюпала, а откровенно чавкала его собственная кровь.
– Псица!..
Выронив нож с багряными мазками на золотистой стали, Глебович зашарил глазами по телу противницы, выискивая раны от своего клинка. Разрезы были, о да: была и кровь. Несколько прорех на левом плече, в глубине которых мелькал красный цвет; длинный разрез на бедре – увы, не доставший до тела. И куда более заметная дыра спереди, начинающаяся от левой ключицы и заканчивающаяся совсем чуть-чуть не доходя до середины правой груди, белоснежная кожа которой нет-нет да и выглядывала сквозь прореху. Края ткани явно намокли от крови, но ее количество свидетельствовало самое большее о глубокой царапине… Горестно застонав, проигравший свой судный поединок мужчина сделал новый шаг вперед, но слабеющее от кровопотери тело подвело, завалившись на раненую ногу. Упав на колени, он уперся в щербатый камень вооруженной рукой – и тут же услышал характерный звякающий хруст своего ножа, до половины вошедшего клинком в щель меж плит, и обломившегося возле рукояти. Меж тем, Гурева по дуге обошла противника, подобрала свое оружие и подошла к пошатывающемуся магнату, спокойно ухватив его склонившуюся голову за волосы и вздернув ее вверх. Что-то тихо сказала: благо, часть зрителей обладала должными навыками, и смогла разобрать движения ее губ:
«Молись».
Мутнеющие глаза Яна Глебовича ненадолго прояснились, и он даже смог кое-как перекреститься напоследок – после чего получил пядь булатной стали за ухо. Чуть дрогнул и обмяк, заваливаясь вперед и снимая уже умершее тело с клинка в девичьей руке…
– Ой, мамочки!.. Буэ-э!!!
Мало кто из свидетелей свершившегося не поднял голову сначала на тоненький девичий всхлип, затем на характерные звуки рвоты и последовавший почти сразу же звонкий шлепок доброй оплеухи.
– Гм-мда.
Присутствующие молча согласились со своим государем.
– Божий суд окончен: Всевышний явил нам свою волю!
Вновь поглядев (хотя с его повязкой на глазах это смотрелось достаточно своеобразно) на прогулочную галерею второго этажа, где кто-то, похожий на боярыню-пестунью, отвесил кому-то всхлипывающему еще одну «плюшку», Димитрий повел рукой, разрешая стоявшим наготове служкам унести тело проигравшего. Ну и вообще, начать наводить порядок – как раз и песочек из реки Вильни пригодился…
– Повелеваю: отправить во все поветовые сеймики описание суда моего, для ознакомления шляхте и панству земель наших.
К свидетелям тут же подтащили столики с уложенными на них свитками, на которые расторопные писцы уже успели перенести-переписать набело весь ход судебных разбирательств, и результат божьего поля Глебовича и Гуреевой. Сначала на дорогом веленевом пергаменте расписались члены Пан-Рады и государевы ближники, потом приложились духовные чины, ну и, наконец, принялись ставить свои каракули довольные донельзя видаки-шляхтичи – из коих только четверо смогли изобразить хоть что-то похожее на подпись, остальным же пришлось мазать чернилами большой палец правой руки. Зато уж оттиски у них вышли что надо! Пока шли все эти необходимые формальности, юный княжич Вишневецкий со всем почтением забрал у достойной панночки Гуреевой столь славно послуживший ей клинок; другой княжич, Олелькович-Слуцкий, поднес победительнице серебряную чашу, в которой плескалась вода с лепестками цветов, дабы прекрасная дева могла омыть руки и лицо. И пока она это делала, благородные свидетели потянулись на выход из Большого Дворца; следом за ними начала пустеть прогулочная галерея второго этажа. Ушел довольный донельзя епископ Жмудский Петкевич – все же, как кстати епископ Виленский задержался в Полоцке, и не смог поприсутствовать на великокняжеском суде! Стрельнув взглядом на наперсный крест Димитрия Иоанновича, и пригласив на исповедь и беседу о духовном дворянку Гурееву, отправился на приближающуюся вечернюю службу и владыко Иона. Видно было, что уходить никому из них особо и не хотелось, но и оставаться как-то повода не было… Спустя пару часов, когда опустевший внутренний дворик сверкал влажными от воды и абсолютно чистыми плитами, а рассредоточившиеся по постоялым дворам шляхтичи-видаки вовсю будоражили виленских обывателей рассказами о правосудии молодого, но определенно грозного Великого князя Димитрия – черноволосая девушка подошла к двери, за которой зеленел и исходил сладкими запахами дворцовый сад лекарственных трав. Перекинула наново переплетенную косу с высокой груди на спину, подернула светлое платье, выбранное взамен безнадежно испорченного, вздохнула, набираясь решимости, и толкнула резную створку двери.
