Текст книги "Государь (СИ)"
Автор книги: Алексей Кулаков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)
– То не волховство, а вполне обычное дело: царские рудознатцы похожей ухваткой ищут разное-полезное в земле. Я же спрашиваю про кудесничество поганое!
Явно растерявшись, колодник захлопал целым глазом, не понимая, что от него требуют – и опасливо поглядывая на жаровню, в которой томился раскаленный железный прут. Судья тем временем недовольно уточнил у монаха из Нижегородской епархии:
– Так вы что, простое хождение с лозой к волховству приравняли?
– Да, царевич-батюшка! Ибо умение это есть диавольское!!!
Вздохнув, Иоанн Иоаннович потер рукой в перчатке сначала переносицу, а затем и колено – хотя последнее уже и не болело.
– Такое же, как у стариков и раненых воинов, что дня за три любую непогоду предсказывают?
Покатав в ладони оголовье трости, царевич с прорвавшимся в голос раздражением поинтересовался у монаха:
– Что за порчу он наводил, и на кого?
Скорбно поджав губы, чернец поведал, что сей подлый еретик по врожденной злобе своей проклял добрых христиан в одном селе, и от того те долго хворали животом.
– Как там тебя… Жданка. Порчу наводил?
– Нет, царевич-батюшка!.. Артель тогда со старостой того села на новую церквушку-однодневку урядилась, и на три колодца: работу сделала – а сговоренной платы нам всего вполовину дали, да еще и облаяли всяко. Такое уже случалось, и потому я в песок на коледезном дне прикапывал пук-другой лесных травок. Если бы расплатились с нами честь по чести, я бы те травы достал… А так им наказание случилось: бегать до нужного места по десять раз на дню.
Из угла, где за братниным судом наблюдал царевич Федор, раздались сразу два сдавленных смешка. А вот среднему из царевичей весело не было, но недовольство его было обращено отнюдь не на предусмотрительного горбуна.
– Вы там в своей епархии с глузду съехали, что ли? Мне что, более важных занятий нет, нежели какого-то землекопа судить за пустые забавки⁈
Несколько дознавателей как бы невзначай сдвинулись поближе к гостям Тимофеевой башни, отчего послушник непроизвольно втянул голову в плечи: однако же монах-схимник не устрашился столь внятного намека:
– Книги еретические и гадательные читал, на то и видаки есть! Яды варил, и через то подручника воеводского со свету сжил: и о том опросные листы воевода прислать должен был! Тако же и доносы есть, что знахарь Исаакий своими разговорами люд православный прельщает и от Бога отлучает. Стоглавый собор еще двадцать лет назад постановил, что волхвов, кудесников и чародеев должно предавать огню или воде!!!
Добрую сотню ударов сердца царевич Иоанн молчал, с каким-то непонятным выражением лица разглядывая твердого (если не сказать упертого) в вере инока. И лишь когда тишина стала откровенно гнетущей, перевел внимание на горбуна.
– Ядоделием занимался?
Осторожно вздохнув и удивившись тому, что нутро уже не болит так сильно, колодник признался:
– Отвары на меду и травках целебных варил, настои делал на бражке. Мази разные, на барсучьем или гусином жиру… Кости правил, зубы рвал, случалось и раны от оружного железа пользовать. Ядов не творил: не умею, царевич-батюшка!
До среднего брата тут же докатилась насмешливая эмоция-послание младшенького: впрочем, Иван и сам прекрасно чувствовал ложь.
– Разве не ты, поганый, для подручника воеводы яд на ногтях покойников сотворил, и о том при видаках сознался? Семя диаволово! Мерефий был добрым христианином, а теперь… Что⁉
Оборвав речь, полную страстного обличения, представитель одной из нижегородских обителей злобно засопел. Затем дернул узким плечом, сбрасывая прочь лапищу дознавателя, деликатно напомнившего честному отцу о порядке.
– Что еще за яд из ногтей?
На сей раз тряхнули обвиняемого, и гораздо чувствительней.
– Так травка целебная называется, царевич-батюшка: ноготки. У служки воеводы желудок изъязвлен был: я ему отвар для облегчения хвори сделал, и предупредил, что почасту его хлебать нельзя – он же в тот день на обеде у воеводы кабанчика с хреном ел без меры, да и после ни в чем себе…
Недослушав, судия равнодушно констатировал:
– Чтобы взваром календулы потравиться, ее надо ковша два-три выхлебать. Скорее поверю, что Мерефий этот жрал в три горла, через что смерть и принял… Книги еретические читал?
Косматый грамотей повинно кивнул – насколько позволяло ему дубовое ярмо, основательно стесавшее кожу вокруг шеи.
– Ну что же, посмотрим на них.
Выждав минуту и видя растерянно переглядывающихся служителей царских застенков, Иоанн Иоаннович обманчиво-ласковым голосом полюбопытствовал у инока:
– Сожгли? Ежели нарушили запрет отца моего и брата, я вашему игумену в наказание по сотне рублей за каждую рукопись назначу. И даже разбираться не стану, что там были за писания.
Троекратно перекрестившись (и немного изменившись в лице), монах поведал, что еретические книги он сдал в Чудов монастырь. Тут же за вещественными доказательствами отрядили послушника и двух постельничих стражей: пока они отсутствовали, синеглазый судия уделил внимание еще одной (и последней, ожидающей его суда) знахарке, по итогам недолгого разбирательства отправив ее в гранитные каменоломни. Потому что она-то как раз ядами потихоньку и промышляла, продавая их молодухам с окрестных сел и деревенек как верное средство для избавления от нежеланной беременности… Во время оглашения приговора оба царевича насмешливо поглядывали на чересчур грамотного язычника, отчего тот тихонько ежился и о чем-то напряженно размышлял. Инок же отошел к собратьям по схиме и тихонько молился, укрепляясь духом и верой: и первым вернулся на прежнее место, когда в низенькую дверь короткой чередой прошли постельничие и запыхавшийся послушник. Пока бегунок переводил дыхание, к резному стульцу царевича Иоанна притащили еще одну конторку, на которую и сложили целых пять книг.
– «Сказание Афродитиана». Сей труд числится запрещенным?
Из рядов служителей веры внезапно выступил все так же сутулящийся инок Спасо-Евфимиевской обители, тихо подсказавший:
– Повествование о чуде в земле Персидской, царевич-батюшка: о признании богами языческими и их жрецами поражения пред родившимся Спасителем. Не благословляется для чтения мирянами, но не еретическая.
Взяв вторую рукопись, судия пригляделся к едва различимым буквицам, затем глянул на ближайший светильник, который немедля сняли с крюка и поднесли поближе.
– «Доподлинный список с Изборника Святослава Ярославича»?.. Хм, похожая книга есть и в нашей семейной либерее.
Начитанный чернец тут же подтвердил:
– Мирское писание, вполне дозволенное для чтения.
К засаленной обложке «Псалтыри» рука в тонкой замшевой перчатке едва прикоснулась, небрежно сдвинув его в сторону и ухватившись за обитый медными пластинками корешок следующего манускрипта.
– «Травы и зелия для здравию сотворения». Писано Степаном сыном Ондриевым по благословению митрополита Феогноста, в году шесть тысяч восемьсот…
Приглядевшись к немного выцветшим чернильным строчкам глаголицы, царевич с легким удивлением констатировал:
– При жизни предка моего Симеона Гордого.
На что еще один потомок достославного князя Московского, подобравшийся поближе еще во время осмотра «Сказания», заметил из-за спинки братова стульца:
– Это перевод с греческого, я похожий в либерее Аптекарского приказа видел.
Согласно хмыкнув, справедливый судья аккуратно вернул копию лекарского справочника-наставления на конторку, взяв последнее и главнейшее из доказательств.
– «Шестокрыл»?
Услышав название, тут же встрепенулся инок Покровской обители:
– Сие Черная книга, сосуд дьяволов!.. Злодейский труд, совращающий души христианские и обучающий чародейству, чернокнижию и звездозаконию!!!
Живой справочник в черной рясе, перекрестившись и ненадолго утратив свою сутулость, подтвердил:
– Отреченная книга, о гаданиях богопротивных и астрологии. Говорят, из нее когда-то родилась в Новгороде ересь[4]жидовствующих…
Недовольно оглядев затейливо растрескавшуюся деревянную обложку рукописи, которую не так давно усердно топтали ногами, Иоанн Иоаннович раскрыл ее и бестрепетной рукой провел по таинственным знакам и рисункам. Затем развернул в полный размер одно из шести «крыльев»-таблиц астрономического сборника, предназначенного для вычисления лунных фаз, новолуния с полнолунием, и затмений ночного светила. Пренебрежительно хмыкнув, сложил все обратно, кинул «Шестокрыл» к остальным доказательствам и насмешливо заметил брату:
– Какие на Руси язычники грамотные пошли! История, астрономия, богословие, зелейник, и даже псалтырь?..
Федор промолчал, обойдясь короткой эмоцией веселого довольства – зато его дружок Горяин часто покашливал, давя едва сдерживаемый смех. Игнорируя столь откровенный непорядок, синеглазый судия негромко повелел:
– Снять оковы.
Гости из Нижегородской епархии от подобного решения на какое-то время даже потеряли речь: когда же к чернецу подошел один из катов и протянул руку за ключом от навесного замка на колодке, тот неверяще возвысил голос:
– Да как же так, царевич⁉ Ты же… Он же… Да как же⁈ Это еретик, душегуб и чертознай, а ты его отпускаешь?!?
Смело отпихнув в сторону немаленького служителя застенков, монах в полный голос укорил семнадцатилетнего судью:
– Слова его суть одно лукавство и обман, ибо закоренел он в грехе, и мысли его черны, и деяния полны мерзости всяческой! Неужели пойдешь ты противу решений Стоглавый собора, кои и отец твой… И-эк!
Поток негодования резко иссяк, когда дознаватель бесцеремонно дернул источник обличительных наставлений за шиворот рясы, насильно возвращая на прежнее место.
– Т-ты?!? Как с-смеешь?!?
Звучный бряк и лязг переключили внимание честных отцов на обвиняемого, у которого царские каты разжились не только отличной дубовой колодой со сбитым железным замком, но и почти новыми ножными кандалами. Правда, отсутствие оков отнюдь не означало какой-то свободы, ибо позади Ждана по-прежнему стояли два таких же рослых, как он сам, ката – один из которых уже успел показать горбуну увесистую дубинку, доходчиво намекнув на последствия любого буйства.
– Значит, говоришь, обманул он меня?
Одновременно с звучанием этих слов стоящий близ истекающих мертвенным холодом подвальных стен Тимофеевской башни царевич Федор недовольно нахмурился. А потом непроизвольно поморщился и дополнительно упрочил щиты на разуме – до того «звонко» и ярко лопнуло для его со-чувствия терпение старшего брата.
– По-твоему, какие-то знахари, коновалы, чеканщики и селянки могут солгать царской крови? Но тогда выходит, что суд мой изначально несправедлив и легковерен, да и сам я как судия весьма плох…
Под давящим взором ярко-голубых глаз обличитель поперхнулся рвущимися с языка словами: на краткое мгновение ему показалось, что очи царевича даже как-то… Слишком яркие для человека?
– Горяин!
Скуратов-Бельский разом приблизился и почтительно принял наперсный крест, снятый (если не сказать сдернутый) с себя Иоанном Иоанновичем.
– Вложи его в руку Жданке, да проследи, чтобы крепко держал!
Почувствовавший (как и все в застенках) переменившееся настроение судии, знахарь сначала принял реликвию царской семьи, и лишь после этого осторожно напомнил:
– Так ведь некрещен я, царевич-батюшка…
– Оно и видно! Будь ты веры православной, знал бы из Символа Веры, что все сущее есть творение Божие; а еще, что Творец всегда имеет власть над сотворенным!.. А теперь ответствуй: кто тебя научил грамоте?
– Так… Сам я-ах-х!!!
Каты любезно придержали с двух сторон дернувшегося и начавшего заваливаться горбуна, вернув его в прежнее положение.
– Что-то я не расслышал толком. Так кто тебя научил грамоте?
Сын-наследник главы Сыскного приказа намекающе похлопал по широкой ладони язычника, стиснувшей старинный золотой крест со свисающей вниз красивой новодельной цепью – и тот более не рискнул лгать. Потому как умному и одного раза достаточно: да и тайна была невелика.
– В Анастасовой обители… Когда еще мальцом был… Послушник Ефрем.
После каждого нового признания знахарь невольно утыкался глазом в верхушку креста, опасаясь новой волны жгучей боли.
– Христиан отвращал от веры православной?
– Нет!
– Кудесничал?
– Нет, царевич-батюшка.
– А воевода пишет, что да. Получается, нарочно на тебя кривду возводит? Чем же ты его так разозлил?..
Попытавшись немного разжать пальцы, горбун тут же ощутил болезненно-сильную хватку родовитого недоросля: хоть и юн был Максим Скуратов-Бельский, но воинскими упражнениями не пренебрегал. Собственно, как уговорил года четыре назад его дружок-царевич своего дядьку-пестуна принять еще одного ученика, так ни одного занятия не пропустил – так что и сила в его деснице была уже почти взрослая, и характерные мозоли от сабельной рукояти вполне ощущались. Как и холодная угроза в темно-карих глазах.
– Так это… Когда в Балахне начали строить государев Хлебный амбар, он свою землю под это устроение отдал. Перед тем как начинать, старшина артельный меня с лозой пустил; плохая там земля под каменное устроение оказалась. Воевода же нашего старшину не послушал, а потом, когда зерно стало сыреть и портиться, нас же и завиноватил! Как будто я порчу навел!.. На хлебушек!!! Недавно один из углов амбара вовсе на аршин в землю ушел, и восходняя стена завалилась мало что не полностью: сразу же и виноватых стали искать…
Задумчиво поигравшись с оголовьем трости, царевич Иоанн перекинул ее в левую руку и благодушно «удивился»:
– Какой воевода молодец, своего имения не жалеет на благо общее!..
Ткнув пальцем в сторону тут же встрепенувшегося писца, синеглазый судия повелел:
– Отправить в Балахну дьяка приказа Большой казны, проверить денежную роспись на устроение и содержание государева Хлебного амбара: и наособицу, кому и сколько заплатили за землю, на которой его возвели.
Немного помолчав, царевич Иоанн вдруг задал странный вопрос:
– Что для тебя лечение хворей: любимое дело, или ремесло?
Осторожно вздохнув и пожав костистыми из-за долгого недоедания плечами, Жданко честно признался:
– Мое это, царевич-батюшка. Я пока с артелью ходил, много разных умений перенял, и с того мог бы жить гораздо сытнее – но вот… Не отпускают меня травы.
– И книги, да?
Видя, как замешкался с ответом знахарь, судья махнул рукой, отзывая Горяина – который бережно перехватил и уложил на загодя приготовленный платок свою драгоценную ношу.
– Покажи руку.
Пока обвиняемый поскрипывал извилинами, правый кат ухватился за его запястье и распрямил заскорузлую от въевшейся грязи ладонь так, чтобы все присутствующие убедились в ее целости и сохранности.
– Теперь ты, монах: как зовут?
Обличитель, подпертый сзади послушником своей обители и парой равнодушных к его сану дознавателей, настороженно представился:
– Инок Покровской обители Илинарх.
– Бери крест и ответствуй на два простых вопроса; а затем я оглашу свой приговор.
Просто так взять чудотворную реликвию было никак невозможно, поэтому чернец для начала наложил на себя крестное знамение и почтительно приложился губами к крупному темному сапфиру в центре украшения-символа. Лишь после этого он принял обеими руками наперсный крест, с превеликим почтением огладив следы неумолимого времени в виде едва заметных царапинок на золоте и сколов на старинной полировке вделанных в оправы самоцветов.
– Готов, честной отец?
Вновь приложившись к зримому символу веры, схимник подтвердил:
– С Божией помощью!
– Вот и славно. Указом отца моего, Великого государя, царя и великого князя Иоанна Васильевича всея Руссии, и постановлением Стоглавого собора, духовным властям запрещено пытать и держать в узилищах любых подданных Дома Рюрика. Ответствуй мне пред свидетелями: был ли в твоей обители знахарь Жданка пытан водой, голодом или побоями?
– Нет! Ибо сказа-а-а!?!
Дернувшись всем телом и издав невнятный вопль, инок отбросил прочь фамильную реликвию царской семьи. Пока юный Скуратов-Бельский, пав коленом на кирпичный пол, торопливо поднимал и обтирал от грязи наперсный крест царевича Иоанна, тот не без успеха изобразил гнев:
– Как смеешь ты бросать под ноги символ веры нашей⁈
Понятливые дознаватели тут же подхватили под локти подергивающегося монаха, вздернув-выпрямив его так, что Илинарх фактически повис перед родовитым недорослем в воздухе: тот же, на два раза пройдясь по кресту чистым платком, вложил его в правую руку недавнего обличителя и прижал поверху своей ладонью.
– Вопрос прозвучал: ответствуй, иноче. Ну?!?
Что дознаватели, что Горяин держали крепко и цепко, поэтому монах предпочел просто зашептать молитву – не увидев нехорошей усмешки на лице семнадцатилетнего судьи.
– Молчание твое толкую как признание вины Покровской обители, о коей непременно извещу и отца с братом, и владыку Филиппа. А теперь второй вопрос… Хм. Как звать тебя, честной отец?
Сутулый знаток разрешенных и отреченных рукописей с готовностью сделал шаг вперед:
– Леванидом наречен, царевич-батюшка!
– Не напомнишь ли ты нам, что гласит двадцать третья глава Второзакония?
На несколько мгновений задумавшись, схимник понятливо уточнил:
– Стих девятнадцатый?
Благожелательно кивнув, судия подтвердил:
– Верно.
– «Не отдавай в рост брату твоему ни серебра, ни хлеба, ни чего либо иного, что можно отдавать в рост».
Покосившись на так и висящего в воздухе бледного Илинарха, инок Леванид самостоятельно добавил:
– Тако же и Евангелие от апостола Луки учит нас: «Но вы любите врагов своих, благотворите, и взаймы давайте, не ожидания ничего; и будет вам награда великая, и будете сынами Всевышнего; ибо благ Он и к неблагодарным, и к злым».
Внимательно оглядев представителя Свияжской епархии, Иоанн Иоанович вновь ему благожелательно кивнул, давая понять, что его понятливость и беспристрастное служение правосудию замечено.
– Ответствуй, иноче Илинарх: обитель твоя дает кому-либо зерно, серебро либо иное имущество в долг под загодя оговоренную лихву, нарушая тем самым каноны веры?
Чернец начал молча дергаться в руках катов. Отвечать он не желал (не на ТАКОЙ вопрос!), но и терпеть боль от жгущего руку креста тоже было… Пока возможно, но надолго ли это?
– И опять твое молчание красноречивее иных слов. Довольно с него, Горяин!
Старший сын верного пса царского тут же выдернул из чужих пальцев чудотворный наперсный крест, окунув его в поднесенный ковш с водой. Вытянул из рукава кафтана уже знакомый платок, насухо обтер реликвию и с поклоном вернул владельцу.
– Покажи нам всем свою ладонь, поп.
Не дожидаясь реакции плохо соображающего инока Илинарха, дознаватель самостоятельно разогнул его пальцы и задрал ладонь повыше, дабы все могли увидеть багровый ожог в форме креста.
– Слова твои суть ложь, и вера твоя ничтожна! Не желаю тебя видеть более.
Повинуясь небрежному жесту, служители поволокли представителя Покровского монастыря прочь из подвалов Тимофеевской башни.
– Сим говорю: знахарь Жданко сын Егорьев невиновен как пред Троном, так и перед Церковью: будучи некрещеным, он не может быть еретиком и вероотступником – однако же, отреченную книгу у него все одно следует взять и передать в Чудову обитель для предания огню.
Внимательно слушающие приговор монахи согласно закивали, начав накладывать на себя и «Шестокрыл» крестные знамения.
– Как без вины претерпевшему от воеводы Балахны и Покровского монастыря, назначаю виру по двадцать пять рублей от каждого обидчика, и тако же в казну. Кроме того, рекомый знахарь обязан пройти испытание Аптекарского приказа на знание своего ремесла, по результатам которого будет оставлен на обучение, либо внесен в реестр лекарей и волен практиковать где угодно в Русском царстве.
Несмотря на оправдательный приговор, каты от рослого горбуна не отходили, заставляя хитрож… Гм, умного знахаря легонько нервничать и не отрывать здорового глаза от почему-то медлящего с завершением приговора судии.
– А что, Жданко, готов ли ты сердцем и душой принять веру истинную, православную? Обещаю, тебя покрестят полным и правильным обрядом.
– Так… Я бы с радостью?
– Это правильно, это хорошо. Отче Леванид, не станешь ли проводником сему язычнику под сень храма Господня?
Буквально полыхнув радостной надеждой от перспективы остаться в столице, чернец скромно напомнил:
– Благое дело, царевич-батюшка: но не потеряют ли меня в Спасо-Евфимиевской обители?
– Не потеряют, сам игумену отпишу, чтобы благословил тебя на деяние благое.
В большой подвальной зале все как-то разом пришли в движение: сначала начали аккуратно теснить-направлять в сторону выхода изрядно набравшихся впечатлений монахов и послушников. Затем, почти дружески ткнув в бок, увели ополаскивать телеса и примерять чистые портки и рубаху изрядно попахивающего потом и нечистотами бывшего обвиняемого. Утянули к кирпичным стенам конторку с вещественными доказательствами, тут же начав перекладывать рукописи в мешок для последующей передачи в Аптекарский приказ. Вторую конторку с легким скрежетом переместил сам писец, которому еще предстояло изрядно потрудиться, переписывая набело все приговоры и повеления царевича Иоанна Иоанновича. Что же до двух синеглазых братьев и их свиты, то они по выходу из застенков медленно пошли в сторону наполовину разобранной деревянной церкви святых Константина и Елены, попутно негромко практикуясь в италийском языке.
– … начинаю понимать, почему Митя посоветовал первые два-три суда провести самому. Разом и занятия с чужими Узорами, и упражнения для ума! Ну и справедливость учинить, тоже дело хорошее…
– Как и пополнение для каменоломен и реестра лекарей. Домнушка тем горбуном будет очень довольна… Жаль только, он уже старый, и дар в нем невелик. М-м, Вань, а ты сейчас куда?
Пожав плечами, средний царевич с легким смешком поинтересовался:
– Что, любопытство твое еще не иссякло? Ну, допустим, потрапезничать думал.
– Да не то, что бы… Просто меня посол персидский сегодня утром к себе приглашал, на настоящий восточный плов с бараньими ребрышками. Самому-то мне лениво, но я подумал: он же три больших битвы с османами прошел и кучу мелких стычек… Вдруг тебе будет интересно послушать о том, как персы с янычарами, сипахами[5]и акынджи[6]резались?
– С янычарами и сипахами⁉
Резко встав на месте, средний сын Великого государя Руссии задумчиво огладил жиденькую бородку.
– Угум. Анди-бек еще говорил что-то про красивых танцовщиц…
Иван, избалованный своими личными весьма красивыми девками-челядинками, пренебрежительно фыркнул:
– Да там, поди, у каждой на телесах белил с сурьмой и хной столько, что хватит лавку в торговых рядах открыть! А вот про осман послушать было бы полезно… Едем!!!
[1]Длинная грубая рубаха из конских волос или грубой козьей шерсти, носившаяся христианскими аскетами на голое тело для умерщвления плоти – потому как довольно быстро растирала тело до крови и мяса.
[2] Свободный человек, работающий на кого-то по договору (ряду).
[3]Закуп отличался от свободного работника тем, что брал у феодала (или монстыря) деньги вперед, а затем их отрабатывал, т.е. за долг «отдавался в работу» на условиях личного найма до уплаты заемного обязательства (купы).
[4]Е́ресь жидо́вствующих – принятое в историографии название для ряда разнородных религиозных движений (ересей с точки зрения Православной церкви) «Жидовствующими» в XVIII – начале XX веков называли «субботников» (не путать с адвентистами), соблюдавших все ветхозаветные предписания и ожидавших пришествия Мессии.
[5] Тяжелая каваллерия Османской империи, получавшая от султана надел земли (тимар) за службу в армии. Так же в обязанности сипахов входило снаряжение определенного количества воинов со своей земли: русский аналог сипахов – помещики с их боевыми холопами.
[6] Иррегулярная турецкая легкая конница. Султан не платил акынджи жалование, но за преданную службу им позволялось брать любые трофеи, полученные в бою, грабить вражеские города и деревни.
латы заемного обязательства (купы).
