Текст книги "Государь (СИ)"

Автор книги: Алексей Кулаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)

– Клянись, что все услышанное от начала беседы и до этого мига останется в тайне!

Потрясенный ученый с трепетом положил ладонь на древнее золото и произнес все необходимые слова. С тихим восторгом почувствовав ответную волну приятного тепла, заполнившего грудь и голову – да так, что даже уши заалели! Что же до герцога Димитриуса, то он совершенно спокойно убрал реликвию и с едва уловимой насмешкой поинтересовался:

– Ну что, прознатчик Джон, есть у тебя еще вопросы? Или прибережешь оставшуюся награду?

Взяв себя в руки, бывший астролог королевы Елизаветы постарался припомнить инструкции его покровителей из Палаты лордов, и с напускной решительностью подхватил еще один застывший кусочек солнца – внутренне молясь, чтобы его не бросили за наглость в темницу:

– Да, Ваше высочество. Если ли прямой путь в Индию через Северный океан?

Непонятно фыркнув, наследник престола Московии согласился:

– Есть. И он почти вдвое короче того, что идет по южным морям.

Поколебавшись, неудавшийся ученик, (но, возможно, будущий профессор математики университета в Вильно) расстался с новым обломком янтаря – с сожалением заглянув в изрядно похудевший кошель:

– Что нужно, чтобы успешно пройти по нему?

Вновь непонятно чему развеселившись, хозяин шатра внезапно цокнул языком и подставил ладонь – на которую тут же безбоязненно перелетела мелкая сорока. Предложив ей невесть откуда взявшийся стручок нечищеного арахиса, герцог подождал, пока довольная гостья упорхнет обратно на поддоспешник – и наконец-то раскрыл и без того вполне очевидное:

– Крепкие корабли и точные карты.

Ох, как же много было у Джона Ди вопросов!!! Если бы он взялся их записать, наверняка получилась небольшая книга: однако желания людей не всегда совпадают с их же возможностями. Увы, это наглядно доказал щегольски одетый молодой лорд, бесцеремонно прервавший столь важную для англичанина аудиенцию. Всего лишь баронет, но при этом троюродный кузен Великого герцога по материнской линии, с совершено непроизносимой для английского языка фамилией – он коротко поклонился и быстрой фразой на татарском языке доложил что-то монарху-ровеснику. Явно удивившись, тот переспросил, и хотя знанием речи диких степняков натурфилософ обременен не был, но слова «маркграф» и «Бранденбург» вполне себе разобрал.

– Ну что же, Джон Ди, мне было приятно с тобой говорить. Передавай добрые пожелания своей королеве – и помни, о чем клялся…

* * *

Первый осенний месяц радовал не только Великого князя Литовского, Русского и Жемойтского: в тот самый день, когда Димитрий Иоаннович принимал в гостях курфюрста Иоахима-Гектора Бранденбургского – за шесть сотен верст от великокняжеского походного шатра пришел в себя его тезка, князь-воевода Дмитрий Хворостинин. Открыв глаза, сей достойный муж, помимо воинского звания имевший и немалый чин окольничего Боярской Думы, минут пять просто глядел в потолок. Затем, когда до его сознания дошло, что оный не из привычного дерева, а из чуть провисающей ткани – повел глазами по сторонам, разглядывая жердины каркаса, растягивающие-поддерживающие палатку из плотной грубой парусины. Затем заинтересовался стоящим близ его лежанки столом и развешанными вдоль матерчатой стенки полотняными мешочками, от которых тянуло сушеными травами. Возле входа висели кустики уже пожухлой полыни, благодаря которой не было слышно назойливых насекомых – а еще, благодаря ее терпкому горькому аромату, в голове князя потихоньку пришли в движение мысли и начала просыпаться память. Вот только последним, что отчетливо помнил Дмитрий Иванович – было то, как пушкари в гуляй-городе разворачивали орудия на подобравшуюся с левой стороны холма пешую ханскую гвардию. Сеймены и простые степняки-ополченцы лезли так густо, что он даже грешным делом подумал…

– Ох!

Мысль-воспоминание ускользнуло, словно шустрый карасик в прореху небрежно сплетенной сети: моргнув, князь-воевода перевел взор на щекастую девку, с деловитым видом скользнувшую внуть палатки и направившуюся было к мешочкам с травками – но при виде его открытых глаз резво выскочившую обратно. От этого прежняя вязкая пустота в голове тут же разбавилась легким раздражением – от того, что он слабо понимал, где он и что с ним случилось. И будто бы этого было мало, тут же, напомнило о себе и остальное тело. Для начала, сильно зачесались шея: с нее зуд перекинулся на левый бок, отчего тут же заныло в спине, словно он ее порядком отлежал. Почему-то болели ребра, и никак не получалось вздохнуть полной грудью… И вообще, он практически не чувствовал левой стороны тела!

Пальцы, которые должны были поскрести шею и тем унять донимающий окольничего зуд, наткнулись на странную колодку. Или воротник? В общем, на что-то упругое и непонятное, охватывающее шею со всех сторон и не дающее толком двинуть головой. Грудь была затянута в тугие повязки, мешающие нормально дышать, а попытка самостоятельно привстать закончилась неудачей и новым всплеском раздражения – которое только усилилось, когда намерение покликать хоть кого-нибудь обернулось дерущим горло клекочущим сипом и прорезавшейся жаждой! Однако бог услышал молитвы князя: полог палатки отлетел в сторону, явив доверенного слугу-подручника Томилку, сходу начавшего радостно причитать:

– Наконец-то очнулся князь-батюшка! Уж не чаяли дождаться: ведь третий день пошел, как лежмя лежишь… Эк⁉

Бесцеремонно пихнув взрослого мужчину под ребра, и тем заставив сдвинуться вбок, в освободившийся проход вдвинулась молодая женщина в простой холщевой накидке с красным Крестом-в-круге напротив сердца. Не обращая внимание на встретивший ее требовательный взгляд воеводы Хворостинина, поднесла к его губам малую скляницу с какой-то вонючей гадостью, и практически насильно влила неожиданно-приятное питье с тонким медвяным привкусом. Разглядывая в княжих очах видимое что-то ей одной, молодка уверенным голосом приказала чужому слуге:

– Томилка, сбегай-ка на кухню за жижкой от куриного супчика! Да много не бери, малой чашки хватит.

Верный холоп, поглядев на хозяина, торопливо закивал и убрался прочь: что же до молодой лекарки, то она бесцеремонно пощупала чужого мужа в добром десятке мест и напоследок распорядилась вывалить наружу язык. Довольно цокнув языком, сходила к столу, вернувшись к малой скляницей, из которой вытряхнула пилюлю подозрительного вида, с помощью которой и продолжила измываться над беспомощным Хворостининым. То есть сунула ее в рот и приказала ему – да-да, именно приказала! Медленно рассасывать под языком неведомую лекарскую пакость. Рассердившись на такое обхождение, Дмитрий Иванович хотел было просто выплюнуть пилюлю обратно в ее наглые зенки, однако же помедлил. Ибо легкий сумрак, царивший в палатке, ничуть не скрывал усталый взгляд лекарки и тени под ее глазами, заострившиеся скулы и прочие следы многодневного утомления. Догадаться о причинах, заставивших пригожее женское личико столь явно посереть и подурнеть, опытному воеводе было несложно: так что ничего выплевывать он не стал, а требовательно просипел:

– Мнох-хо раненых?

Мимоходом задвинув под лежак стояшую на проходе нужную бадейку, служительница Аптекарского ровным голосом заверила:

– Нам хватает.

После чего стремительно покинула палатку. Впрочем, довольно быстро на смену ей вернулся слуга, притащивший грубоватую и чуть подкопченую с одного бока деревяную пиалу с едва теплым подсоленым бульоном – который по своему целительному действию легко переплюнул оба принятых до этого лекарства. По крайней мере, Дмитрий Иванович ощутил достаточный прилив сил, чтобы потребовать отчета. Вернее, рассказа о том, как он оказался в таком неприятном и непонятном положении – и главное, почему не чувствует половины тела. И что за чертов хомут посадили на его шею! И вообще!!!

– Так это, князь-батюшка… Как ханские капыкулу[4]начали пробиваться мимо гуляй-города, ты конницу-то подсобрал, тишком из-за холма вывел и ударил им навстречь. Поначалу смял нечистую силу, а потом твоему Огоньку копием в шею вдарили… Он поначалу вскинулся на дыбы, а потом завалился оземь.

– А я⁈

– И ты с ним, князь-батюшко. По всему видать, нога в стремени застряла!.. Послужильцы[5]твои разом поднажали на басурман и тебя отбили, но пока рубились, да из пистолей палили – изрядно по тебе потоптались. Если бы на тебе не было латного доспеха и доброго шелома из тульского уклада… И твоих ближников тоже изрядно попятнало-поранило, но благодарение Господу и святым заступникам – все живы!

Томилко закатил глаза ввысь и благочестиво перекрестился. Повторил вслед за ним крестное знамение и князь – вот только мысли его были о верном боевом товарище, которого он своими руками выкормил-выпоил из тонконогого любопытного сеголетки в злобного и верного гнедого жеребца. Не только товарища, но и близкого друга…

– Пока бились с ханскими нукерами да пятились, сзаду подоспел царевич Иоанн с кованной ратью: всех капыкулу, хана и его сыновей, да знатных мурз десятка полтора – опрокинули и посекли без жалости.

– Что, прямо самого Девлет-Гирея с ханычами? И из мурз никого в полон не взяли, за-ради выкупа⁈ Ты ври, да не завирайся, Томилко!

– Ну, мы люди маленькие, нам с земли мало видно. Однако же тела там в несколько слоев лежали, а труп калги[6]Мехмедки я и вовсе самолично видывал: наш-то царевич ему единым ударом и оружную десницу срубил, и шею до хребтины развалил! На ханыче золоченый юшман был вздет, так он его кровями зна-атно уделал…

– Не брешешь?

– Да ты что, кормилец? Вот те крест святой! И не один я глядеть ходил, а с послужильцами твоими.

Слабо улыбнувшись, первый воевода гуляй-города выдохнул:

– Славно!.. Значит, побили мы крымчаков и ногаев⁉

– Побили, как есть побили бусурман. Слыхал, что Большой полк князя Воротынского еще и янычар турецких втоптал в землицу в превеликом множестве!..

Не сразу рассказчик понял, что сдавленное кряхтение хозяина не от приступа боли, а заместо обычного смеха.

– Ври далее, Томилка.

– Дык чего?.. Как сеча закончилась, потащили мы тебя едва живого к лекарям: сама барышня Дивеева к тебе, кормилец, ручки свои белые приложила, и молитовку особую сотворила…

Заметив едва заметную гримассу на хозяйском лице, подручник осекся и сделал виноватое лицо: отношения князя Хвороститина с царской целительницей Домной свет Пафнутьевной были довольно сложными. В том смысле, что Дмитрий Иванович тщательно следил, чтобы она нигде и никогда не пересекалась с его женой и сыновьями. Дочку Авдотью он вообще выдал замуж в Елец, и сам лишний раз старался не попадаться на глаза барышне Дивеевой. Чтобы не напоминать ей о днях, когда она служила у него в доме простой комнатной девкой – и немало претерпела от дурной глупости его домочадцев.

– Ну, чего замолк⁈

– Когда ты и на второй день в себя не пришел, ходил до нее с просьбишкой, чтобы она по старой памяти глянула тебя, кормилец. Я ведь к ней завсегда хорошо…

– Что-о?!? Ах ты непуть глупая! Дубина стоеросовая!!!

Под ругань все больше оживающего князь-воеводы кусок парусины на входе отдернулся, и внутрь заглянул улыбающийся царевич Федор, появление которого избавило слугу от хозяйского гнева.

– Вижу, Дмитрий Иванович, что идешь на поправку.

Кто-то, невидимый из глубин палатки, коротко ржанул и недостаточно тихо добавил:

– И слышим тоже, ага!

Усмехнувшись, младший сын Великого государя Руссии отступил в сторону, позволяя дюжим служкам Аптекарского приказа бережно переместить героя битвы при Молодях из повозки с его лежака на длинный стол, моментально очищеный от всего, что прежде на нем стояло.

– Что же, давай поглядим…

Будучи не в состоянии особо шевелиться и крутить головой, славный воевода только и мог, что хмуро уставиться на уже знакомую наглую лекарку – которую в этот раз сопровождала совсем юная девка с котелком теплой воды и корзинкой чистых тряпиц. Меж тем, юный царевич плавно провел ладонями несколько раз вдоль тела князя, в этот момент как никогда остро ощущающего себя закутанным в пеленки младеней. После продолжительного молчания он, надолго задержавший руки возле шеи и головы болезного, довольно хмыкнул и разрешающе кивнул служкам, утянувшим Хворостинина обратно на лежак. Усевшись за освободившийся стол, отрок царских кровей по-простому обратился к лекарке:

– Немила, ортез и утягивающие повязки с ребер можно снять.

Против ожидания, та утруждаться освобождением княжеской шеи от непонятной штуковины не стала, передоверив это своей подручнице. Хотя, может даже и ученице – в служилых чинах и званиях молодого лекарского приказа бородатый «младенчик» разбирался слабовато.

– Кхе-кха! Федор Иванович, сделай милость, скажи: я жить-то буду?

Охотно улыбнувшись немудреной шутке, царевич так же добро пошутил в ответ:

– Нет, князь, убили тебя. Сейчас вот передохнем немного, да понесем обмывать да отпевать…

В тело воеводы начала возвращаться чуствительность, вместе с уже знакомым чесоточным зудом и тупой ноющей болью – так что праздное веселье уступило место серьезному интересу:

– А что со мной?

– Трещина в бедре, средний силы ушиб колена, растяжение запястья и сильный ушиб плеча – это все с левой стороны. Сотрясение головы, небольшое повреждение шеи, ну и ссадин разных десятка два.

Расшнуровав и стянув затейливую колодку из дерева и кожи, девка начала сноровисто обтирать шею и плечи тридцатипятилетнего окольничего теплой водой с отчетливым запахом ромашки. Что же до царевича Федора, то он, поглядев на лекарские хлопоты, подал какой-то непонятный знак одному из воинов своей невеликой свиты, на боку которого висела большая плоская сума – и уже через несколько минут принял от него свой рисовальный планшет. Вытянув из узкого карманчика чертилку с загодя отточенным грифелем, синеглазый художник примерился-приценился к своему почти добровольному натурщику:

– Ах да: на плече, колене и бедре у тебя гипсовые лубки – дней через десять их снимут…

Начиная понемногу привыкать к бесцеремонности служек Аптекарского приказа, князь молча терпел, пока его избавляли от большей части повязок, натирали какой-то мазью и бережно облекали его голое тело в свежие портки и распашную рубаху. Потом в израненного, а верней сказать – изрядно поломанного и побитого воеводу влили очередное лечебное питье, и лишь после этого оставили в покое, устроив на лежаке со всем возможным в его состоянии удобством. Все это время царевич увлеченно рисовал, уйдя в это занятие с головой и не ображая внимания на заглядвающего через плечо дружка Горяина: впрочем, младший Скуратов-Бельский не просто стоял над душой, но старался быть полезным, регулярно подсовывая новые чертилки и подтачивая поясным ножом сточенные грифели. А незадолго до завершения внезапно вышел и немного пошептался с постельничими стражами – в результате чего на столе появилась свежая пшеничная лепешка, короткая стопка деревянных пиал и два толстостенных кувшина, один из которых распространял вокруг себя одуряюще-вкусный запах свежесваренной шурпы. Потянув носом князь-воевода без труда определил, что готовили ее на конине, и невольно помрачнел, вспомнив о павшем в бою верном друге.

– Досталось тебе, Дмитрий Иванович.

Вынырнув из мыслей, Хворостинин увидел перед собой пиалу с жидким куриным супчиком, машинально подхватив ее в правую ладонь. Пробно отхлебнул, ощущая как пошло тепло по всему телу – и предельно серьезно ответил на искреннее сочувствие царевича:

– Такая уж доля у воинского люда, умирать и убивать за-ради веры, царя и Отечества.

Аккуратно разламывая свежеиспеченный хлебец, юный царевич мягко поправил зрелого мужчину:

– Правильнее будет говорить: ради Отечества, царя и веры.

Помолчав, не самый родовитый и влиятельный из воевод Русского царства с негромкой признательностью пообещал:

– Я запомню.

Некоторое время в палатке стояла тишина, разбавляемая звуками небольшой трапезы: понемногу отхлебывая свой супчик, Хворостинин обратил внимание на признаки усталости на юном лице царевича. Вновь задумался, и стоило сыну Великого государя отставить опустевшую пиалу на стол, поинтересовался:

– Не подскажешь ли, Федор Иоаннович, сколь велики наши потери?

– Больше чем хотелось бы, но меньше, чем могло бы быть… Чуть более пяти тысяч упокоилось навеки, и вдвое от того ранено.

Медленно перекрестившись, князь жадно полюбопытствовал:

– А как у крымчаков?

– Тысяч с десять выжило.

Видя неподдельное удивление прихворавшего военачальника, царевич понимающе кивнул:

– Не опамятовал еще до конца? Ты же был на заседании Думы Боярской, когда расписывалось, где и кому с войсками стоять, и как бить Хана Крымского.

Поглядев на растерянного окольничего, синеглазый недоросль все тем же мягким голосом начал делиться известными ему подробностями:

– Больше всего потерь у Большого полка князя Воротынского и полка Правой руки князя Одоевского, что пересекли путь крымской орде: затем в твоем гуляй-городе – под тысячу стрельцов погибло. Еще убитых добавилось, когда полк Левой руки князья Хованского ударил и погнал степняков к Молодям.

Сжав пиалу в здоровой руке, Хворостинин предположил:

– А там их, зажатых меж малых лесных засек и моим гуляй-городом, раскатали кованой ратью?

Как-то странно-оценивающе поглядев на голову собеседника, царевич Федор вдруг поднялся со своего места и пересел на лежак, положив ладони на мужские виски.

– Хм, в порядке…

Отсаживаясь обратно, юный целитель продолжил немудреное повествование.

– Нет, Дмитрий Иванович, тяжелая конница была потом. Прежде на крымчаках опробовали пушкарские новины: полевую артиллерию и чугунную картечь.

Выразительно поморщившись, четырнадцатилетний художник невольно скосил глаза на сумку-чехол из-под своего рисовального планшета, где в особой укладке покоилось полсотни зарисовок, портретов и набросков будущих картин.

– Я и раньше знал, что война хорошо смотриться только издали, теперь же и вовсе понял, что это не мое. То, что осталось от войска крымского, уже который день по ямам растаскивают и закапывают…

Со скрытой усмешкой подумав, что это младшему сыну царя вольно выбирать, чем они хотят заниматься, а у иных их жизненная стезя предопределена с самой колыбели – князь-воевода чуть подтолкнул синеглазого рассказчика в интересующем его направлении:

– Мне слуга поведал, что Девлет-Гирея убили, и сынов его, и даже многих знатных мурз и беков?

Потягивая травяной взвар из кружки, доставленной все тем же Горяином, царевич напомнил:

– Так ты же сам не дал им в степи утечь. Хотя их там окольничий Адашев дожидался, со служилыми казаками.

Покрутив головой – ну, насколько это позволяла ноющая шея, служилый рюрикович вдохнул легкий парок от поданного ему питья и осторожно заметил:

– Жаль.

Поглядев на него поверх стакана яркими синими глазами, царевич Федор с легкой улыбкой развеял сомнения князя:

– Добычи хватит всем, и на всех, Дмитрий Иванович: за батюшкой служба верная и подвиги ратные не пропадут. Тем паче, ты и у Мити на хорошем счету: у него на тебя большие виды…

Позабыв про боль и неудобства, тезка государя-наследника всем своим видом изобразил один большой вопрос. В Москве захудалого рюриковича постоянно оттирали на вторые-третьи места более знатные князья-воеводы, а вот в Вильно под рукой Димитрия Иоанновича умному человеку было где себя проявить – и тем самым продвинуть свой род повыше, попутно его обогатив. Однако делиться столь желанными подробностями царевич Федор не стал, переменив тему разговора.

– Сейчас немного отдохнешь, и тебя перенесут в повозку: два дня в пути, и будешь дома. Горяин, где там роспись лечебных процедур для Дмитрия Ивановича?

Пока младший Скуратов-Бельский рылся в своей шитой серебром сумке-планшетке, возле палатки появилась румяная от быстрой ходьбы девица-красавица в приказном платье с крестом-в-круге. Остановившись возле входа, она совместила короткий поклон с быстрой речью:

– Федор Иоаннович, очень просит подойти Викентий Жанович!

Не торопясь вставать с лавки, юнец царских кровей недовольно проворчал:

– Что там у Венсена случилось такого срочного? Опять кто-то из его учеников напортачил?

– Говорит: рану плохо вычистили, воспаление пошло! Домна Пафнутьевна уже легла отдыхать, а пациент уж больно плох, жаром так и пышет!..

Без особой охоты, но и не мешкая – младший сын Великого государя, царя и Великого князя всея Руссии покинул временное прибежище воеводы Хворостинина, успев на прощание пообещать новый осмотр со своим участием, но уже в Москве. Следом из видимости исчезло и его сопровождение: однако на смену им появились дюжие служки Аптекарского приказа, кои, не размениваясь на мелочи, подхватили и потащили наружу князя сразу вместе с его лежаком – оказавшимся еще и удобными носилками. За время короткого путешествия, Дмитрий Иванович наконец-то получил возможность оглядеться по сторонам – правда, поначалу его взгляд натыкался лишь на серо-зеленые длинные палатки, число которых казалось ему воистину бесконечным. Однако это впечатление было обманчивым: вскоре его своеобразный паланкин вынесли к горе свеженапиленных чурбаков; пара минут, и открылся новый вид – на длинный ряд чудных походных кухонь Аптечного приказа, вокруг которых деловито суетился небольшой отрядец кашеваров. От многообразия сытных и вкусных запахов у голодного князь-воеводы тут же началось неустроение в животе: однако бессердечные служки даже не подумали притормозить, направляясь к двум десяткам пароконных фургонов, которых явно готовили к скорому отправлению в Москву. Поначалу его лежак тащили в середину обоза, но когда до него оставалось не более полста шагов, направление резко поменялось на третью от начала повозку – близ которой, положив руку на обод высокого колеса, стоял приказной служка начальственного вида. Чувствовать себя чем-то вроде куля с зерном, который таскают туда-сюда по своему разумению чужие люди, было неприятно, но наведению должного порядка помешала внезапная сонливость: возможно, сказалось одно из лекарств, что в него влили с начала пробуждения – а может и тот согревающий отвар, что так хорошо пился в обществе царевича Федора. Веки потяжелели, и казалось, он всего лишь моргнул чуть дольше обычного… А когда опять открыл глаза, то сразу же ощутил всем телом, что находится в движении. Сквозь поднятые пологи фургона приятно задувал теплый ветерок ранней осени, а саженях в двадцати неспешно плыла лесная опушка малой засеки, изрядно поредевшая стараниями сначала крымчаков, надеявшихся пробиться через рукотворные буреломы – а затем и русских воев, которые после победы эти же самые завалы разбирали и пилили себе на дрова. Сознание словно плавало в чем-то теплом и мягком, так что Дмитрий Иванович просто стал бездумно смотреть на проплывающий мимо однообразный пейзаж: возможно, он бы вновь задремал, однако лес внезапно сменился видом на далекий холм, и в разуме словно бы что-то тихо щелкнуло. Словно сами собой возникли воспоминания о том, как он подгонял своих ратников быстрее затаскивать на далекую возвышенность тяжелые повозки гуляй-города: а потом, оставив часть стрельцов выставлять и крепить на телегах толстые щиты с прорезями бойниц, погнал всех остальных на работы. Одних рыть неглубокие канавки и ямки на расстоянии перестрела от стен растущего укрепления – готовя тем самым неприятный сюрприз для крымчаков, больших любителей устроить карусель конных лучников с непрерывным дождем из легких камышовых стрел. Других усиливать гуляй-город рвом и валом; ну а пушкарям и приказывать не понадобилось – сами как кроты вгрызлись в землицу, спешно отрывая-устраивая пороховые погреба. Меж тем, память расщедрилась еще на несколько воспоминаний: сначала о том, как он несправедливо наорал на подручного воеводу, люди которого никак не могли найти крышки загодя устроенных тайных колодцев, как оказалось слишком хорошо укрытых от чужих взглядов. Затем, как служилые дворяне, скинув с себя новомодные кирасы и поддоспешники, ровно простые мужики таскали из близкого леса ошкуренные бревна – благодаря которым обычный гуляй-город вскоре начал превращаться в крепкий орешек. С высоким тыном на особо опасных местах, рвом, и двумя башенками для наблюдения и стрельбы! Всплыла в голове и длинная цепочка больших костров, при свете которых стрельцы всю ночь и половину следующего дня исступленно грызли стальными лопатами и кайлами неподатливую землю, перегораживая проход мимо холма сразу двумя линиями широких и глубоких канав. То-то радости было после пушкарям – невозбранно палить каменным дробом и ядрами в удобно скучившихся перед ними степняков! Столько басурман там навалили, что они сами по себе стали еще одним препятствием для нечестивого воинства Девлет-Гирея… Однако, что не удалось крымчакам, легко получилось у их победителей: ныне на холме из всех укреплений остались лишь куски изрядно потрепанного тына, и одинокая башенка – которую как раз усердно разбирали обратно на бревна. Тела и лошадиные туши куда-то убрали, старательно накопанные ямы и канавы засыпали, расчистив широкий путь: и теперь по нему двигалась живая река поместной конницы, шум которой сливался в один тяжкий низкий гул. Долг ведь платежом красен: и нынешней осенью об этом предстояло вспомнить степнякам Большой и Малой ногайской орды…

– Что там, Томилко: спит князь-батюшка?

– Спит, сердешный!

Услышав низкий голос старшего над своими послужильцами, Хворостинин хотел было перевернуться на другой бок и поговорить с одним из спасителей, но его тело имело свое мнение на сей счет. В том смысле, что ему и так хорошо лежалось, и сменять покой на движение было откровенно лениво! Да еще ко всему разум подкинул идейку послушать разговор ближника и подручного слуги: вдруг при спящем хозяине нечаянно сболтнут что-нибудь интересное?

– Экая силища в Дикое поле идет! Как думаешь, Трофим Андреич, осилим ногаев?

– Сомневаешься?

– Да бог с тобой… И-эк⁉

Вместе с резким щелчком кнута фургон дернулся и заметно ускорился, вслед за остальными повозками втягиваясь-встраиваясь в попутный поток, составленный из какого-то несуразно большого числа пустых фургонов и крестьянских телег. Пронырливый Томилко тут же со знанием дела заметил:

– Это они от старого Ельца возвращаются. Я краем уха слыхивал, что царь и Великий государь Иоанн Васильевич повелел устроить вдоль всего Пояса Богородицы большие порубежные крепости на месте некогда разоренных крымчаками городков. Поди, сейчас посошная рать[7]вовсю лопатами и пешнями воюет, чтобы стены до первых снегов поднять…

– Доболтаешься ты когда-нибудь, Томил, язык подрежут.

– Да об этом только ленивый не слыхивал!

– Вот так и говори, когда тебя к катам на дознание потянут.

Запыхтев от возмущения, подручный княжий холоп тут же и увял, ибо фургон добрался до перепаханного многими тысячами копыт поля, на котором расстреляли, потоптали и порубили превеликое множество крымчаков, ногаев – и всех тех, кто словно шакалы присоединился к войску покойного ныне Девлет-Гирея в его большом походе на Москву. Шли за полоном и богатой добычей, при удаче рассчитывая получить себе и землю: с первым не получилось, второго не добыли, но с третьим у степняков все сладилось и никто не ушел обделенным. Когда князь-воевода Хворостинин вел свое войско занимать указанное место, он обратил внимание на череду здоровенных ямищ, отрытых никак не меньше пяти лет назад. Длинные и глубокие, с оплывшими от дождей и снега покатыми стенками, поросшими травой – они послужили хорошей преградой, усилив малые засеки-буреломы. И пригодились затем еще раз, став местом последнего упокоения незваных гостей, которые таким образом все же приобрели для себя немного русской землицы.

– Томилко, давай-ка пологи опускай обратно, а то от пыли дорожной скоро перхать начнем. Давай-давай, шевелись!

Прикрыв глаза и слушая начавшуюся возню вдоль бортов фургона, князь Хворостинин внезапно подумал, что так расчетливо воевать ему, пожалуй, нравится. В три дня остановить, загнать в ловушку и с малыми потерями истребить почти стотысячное войско крымского хана – да еще полгода назад он бы просто не поверил, что подобное вообще возможно! Впрочем, Великому государю и царевичам их вера и не требовалась. До каждого из воевод предельно подробно и доходчиво довели, что и когда им надобно делать; к каждому приставили постельничих стражников, чтобы не допустить небрежения приказами, или самовольного их толкования. Так что когда настало время, все русские и союзные рати, гарнизоны и воинские обозы, и даже отряды ополчения-посохи внезапно уподобились фигуркам любимой игры царской Семьи. Ровно как в тех же тавлеях, полки Русского царства перемещались по назначенному им полю, сначала останавливая, затем оттесняя-окружая, и наконец – гоня крымчаков в назначенное им место, где тех и растоптали, уложив пострелянные-порубленные «фигурки» в загодя отрытые могильники. Уверенная, долгожданная, такая сладкая победа!!! Еще бы самому Хворостинину при этом не поддаваться азартному желанию взять знатный и богатый полон – и не наскакивать под самое завершение битвы откровенно малыми силами на озверевших капыкулу… Мда. Все же хорошо, что царевич Иоанн тогда успел!.. Глубоко вздохнув от одолевшей его вдруг досады и тяжелых мыслей, князь-воевода чуть покривился от ноющей ломоты в ребрах и начал молиться вслух:

– Спаси, Господи, люди твоя и благослови достояние твое; победы православному христианству над супротивным даруя…

Чуть помедлив и быстро переглянувшись, ближник и слуга подхватили-поддержали хозяйский почин: правда завершение молитвы их немного удивило, ибо вместо соблюдения канона Дмитрий Иванович вдруг замолчал, затем размашисто перекретился и выдохнул:

– Спасибо те, Боже, что он успел!

[1] Специальная воинская должность, в обязанности профосов входило наблюдение за порядком и чистотой в местах расположения войск, надзор за арестантами и исполнение наказаний.

[2]Дже́нтри – английское нетитулованное мелкопоместное дворянство.

[3] Пра́пор (флажок) – небольшое персональное знамя с длинными хвостами, личный знак родовитых людей.

[4] «Капы-кулу» (буквально: «рабы Порога», что можно толковать шире как «служители при главных воротах Дворца») – так назывался конный корпус ханской гвардии. В отличие от большинства крымского войска, которое составляли обычные пастухи-лучники в стеганых халатах, дополнительно вооруженные дубинками и (гораздо реже) саблями – эти бойцы были профессиональными военными, наподобие османских янычар.

[5] Воины на службе у русских аристократов – боевые холопы, помещики, дети боярские и дворяне.

[6]Титул второго по значимости после хана лица в иерархии Крымского ханства. Поскольку должность калги занимали только княжичи из ханского рода Гераев, именовавшиеся в Крыму султанами, по отношению к калгам часто использовалось название «калга-султан».