Текст книги "Государь (СИ)"
Автор книги: Алексей Кулаков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)
– Наставник?
Димитрий нашелся в кресле близ пышно разросшегося куста каких-то красивых, и явно заморских цветов. Неуверенно приблизившись, зеленоглазая брюнетка встала за спинкой, чуток помялась, и тихо-тихо спросила:
– Я… Заслужила твое прощение?
Еще совсем недавно смелая и весьма смертоносная, в малой оранжерее она превратилась в прилежную ученицу, выискивающую на лице наставника малейшие признаки недовольства. Меж тем, молодой мужчина не торопился отвечать, подхватив небольшие ножнички и сняв с их помощью несколько привядших стебельков и соцветий.
– Мое недовольство вызвало не то, как ты себя повела с этим дураком – а твои сомнения.
Склонив голову, слепец пригляделся к зыбким линиям цветочного Узора и снял ножницами еще один лишний стебель.
– Довольно скоро отец потеряет терпение и начнет приискивать мне жену: он спит и видит, как качает внуков на своих коленях. Но будущие дети не отменяют того, что ты и Домна для меня – суть не родные по крови, но любимые дочери, наследницы знаний моих и сил. Этого даже смерть не в силах изменить, только вы сами.
Порозовев, Аглая подождала, пока ножницы щелкнут в последний раз и лягут на полку – после чего на манер маленькой девочки устроилась на коленях наставника, чуть повозившись в поисках большего удобства и блаженно затихнув в исходящем от него незримом жаре и со-чувствии, словно закутавшем ее со всех сторон в ласковое пушистое покрывало.
– Знай свое место, и никогда его не забывай…
[1]Духовная грамота – юридический документ (завещание), имевший употребление на Руси с XIII по XVIII век, в котором содержались распоряжения и указания родственникам и близким человека на случай его смерти.
Глава 7
Глава 7
– В день третий месяца июня, года от Сотворения Мира семь тысяч семьдесят девятого[1]– да начнется Вальный Сейм!..
В полнейшей тишине и почтительном внимании поветовых депутатов и допущенных до заседания шляхтичей-свидетелей, скипетр в руке молодого Великого князя указал на небольшой столик по левую сторону от трона, где лежало два тубуса с высунутыми наполовину грамотами.
– И начнется он с добрых вестей: великий канцлер литовский Радзивилл вскоре вернется в Вильно с мирным договором меж нами и королевством Польским – на следующие десять лет.
Переждав волну довольных голосов, государь продолжил:
– Так же пять дней назад гетман Григорий Ходкевич в решающей битве близ замка Лоде разгромил войско ливонских баронов-изменников; многих пленил, а тако же схватил и заковал в железа пытавшегося бежать Кеттлера. Мятежная Рига взята в полную осаду русским воеводой Безниным и касимовским ханом Саин-Булатом, и ее падение лишь вопрос времени. Бог на нашей стороне!
Громче всех радовались допущенные в Тронный зал видаки, но и депутаты выкрикнули немало здравниц. Начали с гетмана, продолжили канцлером и напоследок дружным ревом сотни глоток провозгласили долгие лета хозяину ее престола. Вообще, избранники поветовых сеймиков с самого своего приезда в Вильно демонстрировали всем и каждому, согласному подставить уши под их речи, весьма благожелательный (если не сказать воодушевленный) настрой – и не в последнюю очередь он был вызван содержимым небольших книжечек с перечнем вопросов, кои предлагалось рассмотреть и разрешить на нынешнем Вальном Сейме. За номером один шел самый волнующий все благородное сословие: подписание и оглашение Привилея о переводе поместных и чиншевых земель литовской шляхты в их же наследственные владения. Следом собрание лучших людей земель литовских должно было обсудить со своим правителем вопрос тех шляхтичей и панства, что были не в состоянии нести положенную им воинскую службу на благо Великого княжества. Из-за плохого здоровья, почтенного возраста или иных уважительных причин – но при этом имели тугие кошели, монеты из которых можно было направить на содержание новых ратников кварцяного войска, и полков порубежной стражи. Раз так, то почему бы и не узаконить подобную практику? Там паче что многие «хворобые и ветхие годами» подперли избранных в своих поветах депутатах щедрыми вливаниями злата и серебра. Впрочем, великокняжеский секретарь князь Острожский и союзные ему члены Пан-Рады были непривередливы и брали все, что им подносили в качестве даров – взамен помогая нестроевому шляхетству получить разрешение от обязательной воинской службы. Не напрямую, конечно, боже от того упаси! Тут вовремя прозвучавшая пара-тройка слов, там правильно составленные бумаги, и молодой правитель уже и сам начал склоняться к правильному решению на благо всего благородного сословия своего государства…
Третий вопрос на повестке Сейма был о строительстве новой Засечной черты на границе с Диким полем, что позволило бы прирезать к Литве хороший кусок плодородных земель для новых шляхетских поместий, и с ним никаких неожиданностей не предполагалось от слова совсем. В смысле, все депутаты получили на сеймиках строго конкретные наказы – по этому делу открывать рот только для того, чтобы крикнуть категоричное «Да!». Дозволялось и более длинное «Одобрям!»: можно было даже и промолчать, но перед этим обязательно поднять над головой малую булаву, отдавая свой голос за правое дело. И наконец, четвертым вопросом к рассмотрению и обязательному разрешению к всеобщему благу было назначено обсуждение новых дорог. Вернее даже, настоящих каменных большаков наподобие знаменитых общественных дорог Древнего Рима, коми молодой правитель желал еще крепче скрепить земли своей державы, и заодно связать ее с уже строящимися царскими трактами Московской Руси. Очень хорошее, правильное и нужное всем начинание, вот только два момента смущали поветовые сеймики земель литовских. Во-первых, шляхетство сильно интересовал денежный вопрос – нет, что строительство дорог будет вести великокняжеская казна, было понятно изначально, но хотелось как-то пристроиться к денежным потокам и поставкам необходимого для строительства и прокормления работников. Во-вторых, местечковых магнатов-землевладельцев немножко душила жаба и жало в кошельке, ибо сотня саженей в каждую сторону от обочин каменных большаков навсегда выпадала из их жадных и крепких рук, навечно переходя в собственность Трона. Конечно, взамен подскарбий Волович сулил справедливое возмещение и щедрые компенсации, но… Гм, справедливость и щедрость казначея всея Литвы вызывала у знающего его почтенного панства вполне закономерные сомнения.
– Однако же, эти хорошие вести несут за собой и необходимость решения дальнейшей судьбы наших ливонских земель. Тамошние бароны и прочие владетели земли запятнали себя изменой и гнусным предательством… По делам их и награда: остаток жизни они будут ломать камень для нужд Литвы.
Депутаты очень тихо зашептались, обсуждая неоднозначное решение слепого властителя в шапке Гедимина. Хотя, собственно ее-то Димитрий Иоаннович как раз и снял, вместе со скипетром положив на поднесенную княжичем Скопиным-Шуйским подушку с вышитым на ней гербом Великого княжества, и оставшись в простом золотом венце, «скромно» украшеном одиноким рубином очень нескромного размера.
– Посему мне потребен добрый совет.
Даже самые говорливые поветовые избранники моментально онемели, насторожив взамен уши.
– Поместьям и чиншевым землям Ливонии требуются новые хозяева из верной трону шляхты и панства. Но как же мне выбрать воистину достойных?
Выдержав мучительно долгую для слушателей паузу, властитель Литвы негромко предположил:
– Возможно, у благородного собрания есть какое-то предложение, кое устроит нас всех?
О да, предложения были! Причем в превеликом множестве: хай поднялся такой, что в распахнутые двери Тронной залы с разных сторон проема разом заглянули государев ближник Мишка Сальтыков и голова Постельничей стражи боярин Дубцов, подпертые со спин десятниками черной стражи. Что странно, но восседавшая чуть наособицу Пан-Рада почти полным своим составом уклонилась от обсуждения столь животрепещущего вопроса, как справедливое (в понимании шляхты) перераспределение ливонских земель. Ибо радные паны доподлинно ведали, что после кварцяного войска и московского экспедиционного корпуса в Ливонии сплошная разруха и повсеместное разорение пополам с запустением: в кои-то веки литовская шляхта и русские дворяне действовали как две руки одного тела! В смысле, гребли все и всех подряд, и были едины в своем стремлении набрать как можно больше живого полона и разного скота с домашней утварью – для скорейшего освоения пожалованных им земель близ новых Засечных черт. Понимали это и рядовые депутаты, но магическое словосочетание «новые хозяева» застилало им глаза и развязывало языки. К тому же, в Литве хватало обеспеченных семейств и родов с подающими надежды вторыми-третьими сыновьями, коих можно было отделить в младшую ветвь, снабдив деньгами и обеспечив хлопами-землепашцами из родительских имений…
– Голосовать на поветовых сеймиках!
– По заслугам!.. Я в Крыму десять лет воевал!!!
– По знатности рода!
– Магнатерия своего не упустит, а? Не позволям!..
В нескольких местах среди поветовых избранников начались горячие дискуссии с хватанием за праздничные жупаны, и переходом на личности. Глядя на них, разгорячились и стоящие на ногах наблюдатели-шляхтичи: кто-то кого-то неловко толкнул локтем, получив за это в зубы; тут же звучно треснул ворот венгерского кунтуша, в который вцепился в пылу спора обладатель нарядного русского кафтана… Когда наиболее задиристый и крикливый «политик» упер рукоять своей сабли в нос непонятливому оппоненту, предлагая тому хорошенько понюхать увесистый аргумент, в Тронную залу молчаливой волной нахлынула дворцовая стража, разом скрутившая расшумевшихся горлопанов. Вид согнутых в три погибели видаков, выводимых прочь с заломанными за спину руками, благотворно подействовал на собрание и вновь настроил его на мирный лад. И хотя никто из депутатов так и не попросил отдельного слова, устраивающее всех решение нашлось словно бы само собой: обменявшись мнениями и заткнув десяток несогласных, большинство выдвинуло на передний план воистину достойного представлять их пана, цветастый жупан которого распирали не только могучие плечи, но и весьма объемистый живот. Степенно огладив пышные усищи, кончики которых касались груди, депутат под многочисленные одобрительные кивки остальных поветовых избранников поклонился и почтительно провозгласил:
– Государь, хорошо было бы определить достойных на сеймиках, а затем направить их в Вильно для окончательного твоего решения.
– Это… Добрый и дельный совет, и я с благодарностью его принимаю.
Отвечая глашатаю шляхетского собрания, Дмитрий без труда уловил характерную «смешинку», прилетевшую со стороны недавно прорубленного под потолком залы прямоугольного смотрового оконца. Там, скрытая частой узорчатой решеткой и полупрозрачной шелковой занавесью-кисеей, сидела незримой наблюдательницей и участницей Вального Сейма царевна Евдокия – не удержавшаяся от смеха над напыщенно-важными поветовыми депутатами. Вернее, над их святой уверенностью в том, что они и в самом деле что-то там решают и советуют.
– Сим повелеваю: Пан-Раде собрать и послать в Ливонию комиссию, дабы определить точное число будущих поместий, разделив затем их по количеству гербовых земель нашего Великого княжества. Шляхте после этого надлежит собраться на сеймиках и самим честно и справедливо избрать меж себя новых помещиков! Так же приказываю пять хороших поместий исключить из общего числа, ибо они, вместе с золотыми монетами, будут наградой…
Сейм в какой уже раз затих, ловя каждое движение губ правителя. Молодого, да, но на диво разумного и понимающего нужды своих подданных – впитывая каждое его слово, кои он словно жемчужины неторопливо нанизывал на нить своей речи.
– Вернее даже, призом. В Литве давно не проводилось турниров для благородного сословия. Думаю, никто не будет возражать, если после сбора урожая желающие соберутся в Вильно, и в дружеских поединках доподлинно узнают, кто из них наиболее умел? Участники сойдутся на ристалище в конном бою на затупленных копьях и клинках, посоревнуются в лучной стрельбе и пешем мечном поединке, и покажут свою телесную мощь и удаль в восхождении-штурме крепостной стены.
Повернув голову к столикам писцов, склонившихся над стопками плотной желтой бумаги… А, нет, как оказалось – Димитрий Иоаннович «поглядел» на грамоты с вестями о мире и победах в Ливонии, явно напоказ вспомнив о Радзивилле и Ходкевиче:
– Так же, на осеннем Вальном Сейме мы утвердим новых владельцев ливонских имений; и конечно же, воздадим должное канцлеру и гетману, силой разума и непреклонной храбростью добившихся славных побед во имя Литвы. Что скажет собрание?
Благородная общественность от таких новостей пребывала в нешуточном оживлении, местами впадая в легкий экстаз – ибо молодой государь в какой уже раз показал, что как никто иной понимает и разделяет духовные ценности простой шляхты. Наконец-то Литве повезло с достойным ее правителем!
– Слава!
– Добре!!!
– Благостно!
– Долгие лета Димитрию Иоанновичу!..
Что же до наблюдательницы-царевны, то она в это время как раз листала план сегодняшнего урока с Вальным Сеймом, торопливо внося короткие пометки-вопросы в свою книжицу для учебных записей. Кто бы сказал ей года этак два-три назад, что дела правления могут быть столь интересными и увлекательными – не поверила бы, и высмеяла такую дурочку… Гм, то есть конечно же дурака. А теперь вон оно как обернулось: чем больше изучает искусство политики, тем сильнее проникается прежде скучными ей «государевыми делами». И даже понемногу (под присмотром любимого брата, конечно же) делает первые неуверенные шаги самостоятельных решений и поступков.
– Тише!..
Однако обрадованная грядушей культурно-развлекательной программой шляхта так увлеклась предвкушающими разговорами, что даже зычный глас глашатая-распорядителя Сейма не смог их враз утихомирить.
– Тих-ха!!!
Дружно поглядев на мордатого крикуна с церемониальным посохом, депутаты так же разом повернули головы к трону – и послушно уселись на свои места, повинуясь плавному жесту великокняжеской десницы.
– Вместе с тем, я желаю поделиться с благородным собранием не только радостью от побед, но и своим огорчением.
Избранники шляхты и «самовыдвиженцы»-видаки разом насторожились и приготовились к неприятным вестям.
– Как знают некоторые из вас, недавно состоялся первый мой суд как Великого князя: и кое-что по его результатам стало для меня неприятным открытием.
Взгляды всех присутствовавших в Тронной зале разом сошлись на наперсном кресте седовласого правителя. Надо сказать, что для иных ясновельможных панов и особо хитроседалищных шляхтичей его чудесные свойства тоже были весьма и весьма огорчительным открытием… Хотя большинство родовитых христиан всего лишь просто и безыскусно вожделело чудесную реликвию. В смысле, мечтало о том, чтобы заиметь такое чудо персонально для себя, и превратить в фамильное сокровище.
– Я узнал, что не для всех благородных литвинов клятва на кресте есть что-то… Святое и непреложное. Посему обращаюсь через Сейм ко всему шляхетству и панству Великого княжества Литовского: перед церемонией возвышения мечом я дал клятву править ко всеобщей пользе и процветанию мои подданных – и во исполнение сей клятвы-на-кресте буду примерно карать любого, уличенного во лжи пред троном! Ибо нет, и не может быть справедливости и всеобщего благоденствия там, где царствует обман.
Неприятно, но ожидаемо – примерно так можно было выразить отношение поветовых избранников и радных панов к прозвучавшим словам.
– Вторым прискорбным известием для меня стало отсутствие в Литве свода общепринятых законов и обычаев для поединков чести. Мне донесли, что часто это и не поединки вовсе, а подлое смертоубийство или грабеж, где многие нападают на одного; либо нарочито раздувают ссору и выставляют заведомо слабейшего своим обидчиком. Шляхта есть сословие благородное, и подобное ей не просто не пристало, но и вовсе нетерпимо! Посему повелеваю: поветовым сеймикам обсудить и предложить для следующего Вального Сейма простые и ясные правила о поединках в защиту чести и достоинства шляхетского! Будет составлен и отпечатан в достаточном числе особый трактат, где будут подробное расписаны права и обязанности вызывающего и вызываемого; условия поединков и места их проведения, указано допустимое оружие и все прочее, что сочтут необходимым предложить сеймики.
Устроив тягучую паузу, наполненную многозначительной тишиной, Великий князь Литовский, Русский и Жмудский вдруг доброжелательно улыбнулся:
– Теперь же нам стоит приступить к более приятным делам.
Седовласый монарх властно повел рукой в шелковой перчатке, пошитой в один тон с его обманчиво-скромным атласным жупаном цвета старого вина – и в Тронную залу тут же вступил князь Старицкий, внесший покрытый искусной резьбой ларец из драгоценного сандалового дерева. Из коего, под внимательными взорами сеймовых депутатов, извлек на доставленный следом дворцовыми служками круглый столик – одну за другой три одинаковых грамоты, скляницы с простыми и пурпурными чернилами, и напоследок богато изукрашеную чернильную ручку с золотым пером. Развернул один свиток, и со значительно-одухотворенным лицом медленно прошествовал вдоль лавок с поветовыми избранниками, давая тем разглядеть красивую темно-синюю вязь новой русской скорописи на беленой коже, и четкие оттиски печатей. Сургучной с золотой посыпкой, полыхавшей застывшим огненным фениксом на тончайшей глади веленевого пергамента; и золотой, с государственным гербом «Погоня», что плавно раскачивалась понизу грамоты на витых шелковых шнурках. Наиболее образованным подданным Димитрия Иоанновича, вид вожделенного Привилея внезапно напомнил знаменитые византийские хрисовулы[2]– а еще то обстоятельство, что именно Московская Русь всегда заявляла о себе, как о законной и единственной наследнице Восточной Римской империи. Странное дело, но столь явное стремление молодого правителя к древней старине пришлось по душе и радным панам, и простой сеймовой шляхте…
– Призываю благородное собрание в свидетели того, что я, Великий князь Литовский, Русский и Жмудский, дня третьего месяца июня, лета от Рождества Христова тысяча пятьсот семьдесят первого – дарую сей Привилей…
– Прошу слова, паны-депутаты!!!
От наблюдательного оконца с царевной резко плеснуло удивлением и беспокойством. Ибо вставшего в горделивую позу шляхтича, насупленно взирающего на изображающего легкое удивление брата, и упрямо игнорирующего вопросы соседей по сеймовой лавке – в планах урока Евдокии не было от слова совсем.
– Кто ты, позволяющий себе вступать в речи государя?
Вздернув вверх чисто выскобленный подбородок, и умудрившись слегка вздыбить щегольские усы, нарушитель спокойствия громко представился, ответив на негромкий вопрос хозяина литовского трона:
– Я есть пан Тадеуш Загоровский герба Корчак!
Послав сестре ответно-успокаивающую эмоцию, Дмитрий поднял руку, призывая недовольно загудевшее сотней недовольных голосов собрание к тишине – и с неподдельным интересом осведомился:
– Что же, раз у тебя такая большая нужда, что ты не в силах дотерпеть до конца оглашения Привилея, то… Говори, мы все тебя слушаем.
Покосившись на дворцовую стражу, что вновь начала понемногу накапливаться в раскрытых дверях Тронного зала, шляхтич кашлянул, явно опасаясь «дать петуха» в столь ответственный момент. Приосанился, упер правую руку в бок и возвысил голос едва ли не до крика:
– Милостивое панство, славная шляхта литовская! Неужель один лишь я вижу попрание законов и обычаев нашего великого княжества? Или, может быть, ваши глаза ослепило золото печатей?
Ничего пока еще не понимающие участники Вального сейма начали свирепо топорщить усы – а некоторые так и вовсе оглаживать оголовья своих депутатских булав и рукояти поясных ножей. Правда, все их недовольство было направлено исключительно на вздорного горлопана, вздумавшего прервать волнительную церемонию дарования Привилея литовской шляхте. И все ради того, чтобы позагадывать какие-то тупые загадки⁉
– Говори яснее!
– Или убирайся прочь!..
– Да, вывести его вон!
– Нет, пусть скажет!?!
Великий князь начавшуюся дискуссию не прерывал, давая депутатам и оживившемся в «свидетельском» углу Тронной залы шляхтичам-видакам высказать свои драгоценные мнения. И лишь когда руки наиболее активных крикунов потянулись к своим оппонентам, лениво подал знак напряженно взирающему на него глашатаю-распорядителю Сейма: тут же ухватил специальную колотушку-било и от души приложился ей к бронзовому гонгу, тут же страдальчески поморщившись от хлынувшего во все стороны мощного звукового удара. Хватило и остальным: что тут говорить, если даже Евдокия в своей комнатушке поневоле подскочила на лавочке и тряхнула головой, прогоняя прочь из головы густой продолжительный звон, напоследок выродившийся в мерзкое дребезжание?
– Продолжай, пан Загоровский.
Потеряв часть уверенности, упорства в достижении цели оратор не утратил – сходу вывалив на только-только успокоившийся Вальный сейм терзавшее его сомнение, и для большей убедительности удачно ввернув одно из заученных в отрочестве изречений древних римлян:
– А я и скажу!!! More majorum[3], Привилеи и Статуты может давать только законный Великий князь Литовский. Так?
Шляхта, в основной своей массе отнюдь не блиставшая высокой ученостью и хорошим знанием мертвых языков, настороженно пошепталась с куда лучше образованными ясновельможными панами из Рады, и присутствующими на Вальном сейме духовными иерархами – после чего нехотя согласилась с прозвучавшим утверждением. И то, от силы половиной от сотни громогласных голосов, ибо часть депутатов молча поглаживали оголовья малых булав на поясах, планируя в скором будущем переговорить накоротке с возмутителем их спокойствия. Дабы объяснить чересчур умному собрату по сеймовой скамье кое-какие простые, но важные для сохранения здоровья истины…
– А раз так!!!
Вдохнув поглубже, подпираемый с левого бока явным соратником или другом, пан Тадеуш по примеру сенаторов Древнего Рима простер правую руку в сторону тронного возвышения – и торжественно провозгласил поистине обжигающую правду:
– Скажите мне, милостивые паны, как может быть Великим князем слепой калека?!? Это невозможно, так как contra jus et fas![4] Dixi![5]
Не успели затихнуть его слова, как Тронная зала взорвалась удивленно-возмущенным многоголосьем шляхтичей-видаков и разом вскочивших на ноги депутатов; а вот тихо переговаривающиеся ясновельможные паны Рады, и два хмурящихся церковных иерарха некогда единой Христианской церкви свое отношение высказывать не торопились. Да и вообще, все больше поглядывали на Великого князя Литовского, который на диво терпеливо ждал окончания внезапно вспыхнувших бурных дебатов. Собственно, царственный слепец даже утрудился изобразить на лице легкую скуку, вид которой утихомирил Сейм куда лучше любого глашатая, бронзового гонга и вида изготовившейся к любому действу стражи: вдоволь помучив подданных тягучими мгновениями долгой тишины, Димитрий Иоаннович наконец-то шевельнулся на троне и лениво заметил на языке Цицерона и Овидия:
– Scire leges non hoc est verba earum tenere, sed vim ac potestatem[6].
Следующие его слова тоже заметно отличались чистотой произношения и мелодичностью от звучавшей прежде простонародной вульгаты, но по чести говоря, мало кто из затаивших дыхание слушателей смог понять даже первую фразу. То же самое относилось и к потрепанному, но несломленному энергичным обменом мнениями с соседями по сеймовым лавкам правдорубу Загоровскому, начавшему озадаченно хмурится и поглядывать по сторонам в поисках возможного переводчика. Меж тем, молодой государь, выждав краткое время, повторил три последних слова со столь явно-вопрошающей интонацией, что заставил своего обличителя чуть побуреть лицом и честно признаться:
– Н-не понимаю?..
Насмешливо фыркнув, венценосец так же легко перешел обратно на язык Руси и Литвы:
– А я уж было обрадовался, что среди моих подданных обнаружился хороший знаток древних языков… Не будет ли Его преосвященство епископ Виленский так добр, чтобы донести до благородного собрания дословный смысл прозвучавшего?
Машинально огладив аккуратную бородку, римский каноник скосил глаза на сидевшего мрачным сычем православного митрополита Иону. Между прочим, пусть и дальнего, но родича: если сам Валериан когда-то в миру носил фамилию Протасевичей-Шушковских, то будущий владыка Киевский, Галицкий и всея Руси родился в семье Протасевичей-Островских… Оба они далеко не сразу вступили на путь служения Богу, но почти сразу же меж ними началось соперничество за влияние на умы и души христианской паствы Великого княжества – и посему сухощавый епископ легко встал со своего места, и со зримым всем удовольствием поработал для Вального сейма толмачом:
– Сначала сей шляхтич сказал: «По обычаю предков». Вторая цитата дословно переводится как «Против закона и справедливости!». На что Его Величество ответил, что знание законов состоит не в том, чтобы дословно помнить их слова, но в верном понимании их смысла; затем вопросил, в каком именно университете шляхтич изучал римское право и литовские законы.
Сквозь покатившуюся по лавкам с депутатами волну тихих шепотков, тут и там начали прорываться звучные пофыркивания и сдавленные смешки. Меж тем, Дмитрий на троне и в самом деле скучал, старательно отгоняя прочь мысли об уютном кресле в малой оранжерее, чашке кофе со сливками и увлекательно-длинном списке запланированных опытов – пункты в коем он сокращал гораздо медленнее, нежели вписывал новые. Речи о его слепоте и невозможности занимать трон предсказал еще батюшка в осыпанной февральским снегом Москве, потому как это было первое, что приходило на ум из просто возможных, и обязательно-гарантированных ходов многочисленных недоброжелателей Дома Рюрика…
– Тих-ха!
Зычный баритон глашатая-распорядителя потихоньку начал похрипывать, тем самым показывая, что даже у железных глоток имеется свой предел. Незаметно вздохнув, молодой властитель чуть возвысил голос:
– Ты так хорошо начал, и говорил весьма разумные слова. Но отчего же остановился на половине? Раз уж начал обличать, то раскрой благородному собранию всю правду.
У поветовых избранников от такого натурально зашевелились уши и усы: не в силах стоять спокойно под напором сотни требовательных взоров, пан Загоровский машинально поискал на поясе успокаивающий холодок сабельной рукояти. Увы, но его ладонь загребла лишь пустоту, отчего мужчина еще больше занервничал – вспомнив, что все длинноклинковое оружие у депутатов еще с утра приняла на ответственное сохранение дворцовая стража.
– Я не… Не понимаю?
Подумав, правдоруб нехотя поклонился, и выдавил из себя должное обращение – потому как сразу десяток воев в черненых бахтерцах смотрел на него их глубины распахнутого дверного проема Тронной залы. Этак ожидающе-предвкущающе, только лишь и дожидаясь любого его неудачного слова либо жеста.
– Я сказал все, что хотел донести до Вального сейма!.. Государь.
Лениво махнув ладонью, царственный слепец с неожиданным любопытством поинтересовался:
– Ты урожденный герба Корчак, или же вошел в семью через жену?
Посчитав вопрос плохо завуалированным оскорблением, побагровевший шляхтич катнул желваки, кинул на правителя поистине пламенный взгляд и с определенной натугой в голосе ответил:
– Я природный литвин! Как и мой отец, и родитель отца моего, и все прадеды мои!..
«В отличие от тебя» не прозвучало, но уловили это многие.
– Вот как? Тогда почему я слышал от тебя речи, более приличествующие ляху? Это у них в королевстве шляхта и панство имеют привычку дополнять свои слова цитатами на латыни; в Литве же и на Руси благородное сословие предпочитает изречения из Священного писания… Как то и надлежит делать благочестивым христианам.
Побагровев шеей еще сильнее от столь обидного (и опасного) намека, пан Тадеуш громко и внятно огласил Символ Веры, дополнив его размашистым крестом – каковой тут же наложили на себя и все остальные депутаты с видаками.
– Ты унял мои тревоги: а теперь все же поведай Сейму, по какой причине я на время лишился зрения?
Причина та была столь большим секретом, что в Литве его хранили сразу всем шляхетским сословием: да и остальные жители Великого княжества помогали в сохранении как могли – начиная с профессионально-любопытного духовенства, и заканчивая мелкими торговцами и наиболее любознательными пахарями. Особая комиссия во главе с великим канцлером литовским Николаем Радзивиллом так деликатно и осторожно вела тайное расследование, что даже в самых дальних и глухих воеводствах доподлинно узнали имя-фамилию и герб шляхтича-отравителя. Как и то, что свое место во дворце убийца получил стараниями близкого родича канцлера Юрия Радзивилла, сбежавшего из страны вскоре после неудачного покушения, и приславшего дядюшке весьма дерзкое и обидное письмо. Про удивительно своевременное исчезновение аббата монастыря бернардинцев, которого хотели расспросить об источнике яда; о попытках каноника Вильны и великого канцлера как-то все уладить, и их же усердных стараниях успокоить закономерный гнев Димитрия Иоанновича… Воистину, нет ничего тайного, что не стало бы явным!
– Я… Не ведаю правды, а слухам веры нет.
Понимающе покивав, восемнадцатилетний слепец вдруг подхватил в руку свой посох и сошел с трона, заставив всех депутатов резко встать – ибо сидеть, когда правитель стоит, могли себе позволить очень немногие. Однако стоило венценосцу плавно-выразительно повести рукой, как поветовые избранники так же дружно опустили зады обратно на крепкие дубовые лавки – все, кроме пана Загоровского, к которому весьма уверенно и подошел Димитрий Иоаннович.
– Правда в том, что если человеку поднести яда, то он обычно умирает.
Стянув с глаз прикрывающую их шелковую тряпицу, Великий князь уставился на побледневшего обличителя страшными мутно-белыми бельмами слепых глаз. По Тронной зале пронесся многоголосый вздох-стон, в котором вновь зазвучал спокойный голос правителя:
– Если же сей человек природный государь, то он просто слепнет – и исцеляют его молитвы подданных и народная любовь. Не буду лукавить…
Молодой властитель небрежно шевельнул посохом, едва не ткнув его оголовьем себе в лицо – и заодно привлек внимание благородного собрания к одинокому, и до этого момента слабо различимому перстню на правой руке. В оправе которого скромно блистал темно-багровыми искрами младший брат рубина в великокняжеском венце: вот только у «младшенького» была достойная его свита из крохотных диамантов, коими на его теле выложили прекрасно различимый вблизи герб «Погоня»!
