Текст книги "Государь (СИ)"

Автор книги: Алексей Кулаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

– Гхм-гм…

Посмаковав на языке очередной мелкий глоточек превосходно согревающего и умеренно бодрящего напитка, Великий государь обратил внимание на архимандрита Афанасия – который под понукающим взором митрополита и его сторонников неохотно достал из глубин своей рясы книгу в обложке из зеленого сафьяна. Положив ее перед собой, настоятель Чудова монастыря осторожно покосился на Иоанна Васильевича, и нейтральным тоном пояснил:

– Вот, на прошлой седьмице подкинули в обитель…

Половина сидящих за столом церковников тут же уставилась на царя – коий упорно не желал проявлять хоть какую-то заинтересованность в разговоре со священноначалием. Пришлось архипастырю Филиппу добавить подробностей, смешав их с печальной укоризной:

– Книжица сия писана рукой твоей целительницы… Тайными письменами преотвратного вида.

Энергично закивав, епископ Сергий тут же добавил свое авторитетное заключение:

– Как есть богопротивная каббала!

Не смолчал и владыко Герман:

– Или вовсе чертокнижие!.. Кого держишь близ сердца своего, Великий государь? Уже и слухи дурные пошли о том, что больно много власти над тобой забрала эта Дивеева.

Огладив ухоженную бороду и изобразив на лице «как же вы меня утомили!», самовластный правитель отставил в сторону еще не опустевший кубок и лениво пошевелил пальцами – сподвигая архимадрита встать и с легким поклоном вручить ему сафьяновое доказательство грехопадения.

– Слухи, говоришь?

Сорокалетний царь был известен не только любовью к чтению разных книжных трудов, но и осторожностью – посему на его столе легко нашлась специальная костяная лопаточка, с помощью которой полагалось вскрывать и читать разные послания. Переворачивать страницы она тоже годилась: шелестя плотной дорогой бумагой, хозяин Московского Кремля меж делом допил свой кубок и все тем же обманчиво-рассеянным тоном уточнил у архиепископа Казанского:

– А их, часом, не те же людишки распускают, кои во мне любовь к астрологии углядели?

«Не заметив» быстрых переглядываний части своих гостей, Иоанн Васильевич ненадолго задержал взгляд на одной из схем в виде расчерченного на доли круга – разглядывая вполне понятные ему значки из Менделеевой таблицы первоэлементов. К слову, имя-отчество составителя этой таблицы было точь-в точь как у старшего сына, отчего любящий родитель и запомнил этого великого алхимика древности…

– Нет, Великий государь.

– Н-да? Будешь грамотку для Ваньши составлять, не сочти за труд – впиши и этих… Излишне языкатых.

– Как можно⁈ Тайна исповеди священна!!!

Подняв голову от заполненных красивым почерком Домны страниц, правитель Северо-Восточной Руси окинул казанского иерарха странно-насмешливым взглядом. Затем молча подвинул рукопись к младшенькому Федору – благо тот как раз закончил портрет архиепископа Леонида и с искренним огорчением разглядывал темную гущу на дне своей посудинки из тонкого костяного фарфора.

– Сыно, прочесть осилишь?

– Да, батюшка.

– Скажи тогда честным отцам, что это за книга, и о чем в ней писано.

– М-м?.. По виду это обычный рабочий дневник… Да вот и его порядковый номер в титлах выведен: одиннадцатый, прямо под знаком «только для глаз царской Семьи».

Скользнув глазами по оглавлению, написанному хозяйкой на одной из разновидностей санскрита, юный царевич высказался конкретнее:

– Содержит размышления и труды Домнушки в составлении новых лечебных отваров.

Задумчиво проведя иссохшей ладонью по окладистой и абсолютно седой бороде, епископ Савватий чуть наклонился вперед и полюбопытствовал:

– А ей это зачем, отроче? Для какой-такой надобности? Она ведь и без того… Справляется.

– Домна одна, владыко, а хворобых на Руси много: вот чтобы обычные лечцы и лекарки могли применять в своих трудах действенные снадобья, она и…

Раздраженно дернув головой, Рязанский епископ в полный голос заметил:

– Все болезни посылает нам Бог за грехи людские, и не дело роптать на промысел Божий! И наипаче – идти ему наперекор!!!

Размеренно проглядывая одну страницу за другой, царевич Федор негромко напомнил отцу:

– Авва Макарий говорил, что все болести настылает Лукавый на погибель рода людского… А еще, что знахари и травники помогают людям побороть хвори, и потому стоят на стороне Света.

Хоть и тихо он говорил, но нынешний архипастырь его услышал, почувствовав едва ли не изжогу от очередного напоминания о предшественнике. Кое-что расслышал и владыко Казанский, тут же недовольно поджав губы, и всем своим видом выказывая неодобрение и несогласие с речами покойного митрополита. Но вступать в полемику с младшим царевичем не стал, еще не отойдя толком от внезапного бунта кишок в собственной утробе. Вместо этого Герман довольно осторожно укорил Великого государя:

– Целительница твоя в Аптекарском приказе такие порядки завела, что девки молодые и незамужние разными непотребствами занимаются; а то и вовсе надолго уезжают по ее наказам, заготавливать сено лечебное. Да службу исполняют вместе со служителями приказными из недорослей и молодых парней, пребывая под присмотром всего лишь десятских своих – оттого возможен блуд всяческий, и поругание веры! Да и самого тебя, царя православного, каждую субботу добрых полдня в бане тешит…

Запнувшись на половине фразы, архиепископ все же решил свернуть с обсуждения царских привычек на более безопасную тему. Не так, чтобы прям уж совсем, но там хотя бы надежные видаки-свидетели имелись:

– А еще слухи ходят по Москве, что Дивеева сбила с пути истинного царевну Евдокию, приохотив ее к зельеделию!

От дальнего оконца совсем некстати донесся смешок царевича Ивана, невольно смазавший обличительную речь казанского иерарха. Впрочем, и без того оная не произвела ожидаемого впечатления на боголюбивого царя, начисто проигнорировавшего слова о дочери и всего лишь заметившего в ответ:

– Каждый подданный имеет право послужить трону, и всяк может принести пользу, будучи правильно применен. Сыно, мы ждем…

Ускорившись, Федор в быстром темпе долистал оставшиеся страницы и доложил батюшке:

– По большей части записи – о попытках Домны подобрать верный набор трав для лечения Чумы, известной как Оспа; еще часть занята рецептами молочного шоколада, и в конце должны были быть размышления об изменениях, кои желательно внести в состав выделываемого стекла и фарфора для улучшения свойств алхимической посуды…

Благожелательно кивавший на каждое второе слово сына, Иоанн Васильевич разом утратил прежнее спокойствие и резковато вопросил:

– Что значит – были⁈ А ну-ка, укажи!

Послушно развернув рабочий дневник к отцу, царевич показал место на развороте, откуда безжалостно выдрали не меньше десятка страниц.

– Каждая страница размечена своей цифирью – и ежели выдрать часть листов, то это сразу же…

– Дай сюда!!!

Подхватив дневник, хозяин Кабинета быстро ушел к Домне и среднему сыну, бросив вставших вслед за ним гостей на младшенького. Священноначальники же, постояв немного, расселись обратно и за неимением Великого государя завели разговор с Федором – причем и в этом случае митрополит Московский и всея Руси предпочел отмалчиваться, ибо его отношения с царевичем в последнее время были далеки от благостных. Владыко Филипп несколько раз проявлял большую настойчивость, стремясь донести до юного зодчего неразумность кое-каких градоустроительных новин – и наоборот, крайнюю нужду Москвы в тех же дополнительных богадельнях, новом женском монастыре и странноприимных домах для паломников. Не помешало бы отстроить новые добротные церкви из светлого кирпича вместо порушенных малых и ветхих деревянных храмов… Да и помимо этого были у митрополита кое-какие мысли о том, как должен выглядеть русский Третий Рим: однако младший царевич мало того что пропускал все архипастырские наставления и пожелания мимо ушей, так еще и не желал хлопотать перед старшим братом-государем и царственным родителем об столь необходимых Церкви изменениях в Великом каменном устроении.

– Скажи, царевич: а откуда ты сию тайнопись ведаешь?

Кинув мимолетный взгляд на рисованного архиепископа Леонида, четырнадцатилетний художник чуть подумал, но все же пояснил своему невольному натурщику:

– Это не тайнопись, а грамота одного из далеких народов.

Покивав (и помыслив про себя, что хрен редьки не слаще, и все одно сходу такое не прочесть), владыко мягко уточнил:

– И те буквицы и странная цифирь, что писаны в разных рисунках – тоже?

– Нет, это уже язык Высокой алхимии.

Пока архиепископ Новгородский и Псковский соображал, чтобы еще интересного выспросить у синеглазого отрока, в разговор с грацией медведя вступил владыко Сергий:

– А ты откуда его знаешь⁈ Тоже этому делу выучен?

Покосившись в сторону отца и брата, бросивших его на поживу надоедливым чернецам, Федор легонько пожал плечами:

– Знание десятка лечебных отваров еще никому не повредило.

– На Бога надо полагаться, а не в сомнительных делах усердствовать!.. Все мы в руце Его, и лишь Он отмеривает, сколько и кому жить! И тебе бы, отрок, от этом крепко помнить и в храмы заходить почаще. Глядя на тебя, недоросли из хороших семей сворачивают с пути прямого, начинают иноземные языки учить и иных знаний алкать; другие же вовсе себя розмыслами видят – и через то в вере православной слабеют!

Дернув головой так, что клобук на ней немного съехал на лоб и закрыл глаза, епископ Сергий вынужденно замолчал – однако увещевания его пастырские не пропали даром, зацепив кое-что в царевиче.

– А скажи-ка мне владыко: когда отравили бабушку мою Елену, это ведь Господь так отмерил? Потому-то и церковь никого из виновных анафеме не предала – хотя те особо и не скрывались⁉ А с матушкой моей, и сестрами? Не рука ли попа Селиверста подливала им…

– Федька!!!

Вернувшийся к гостям так же стремительно, как и прежде их покинул, Иоанн Васильевич для начала отослал порядком разозлившегося младшенького вслед за средним сыном к Домне. Затем, усевшись во главе стола и положив унизанные перстнями пальцы на зеленый сафьян книжной обложки, недобро улыбнулся:

– Труд сей пропал еще прошлой осенью: та же, кого Домна заподозрила в покраже, теперь послушница в одном из тверских монастырей.

Дав иерархам переварить новость, царь продолжил:

– Ежели по вине церкви тайна русского стекла и фарфора утечет в соседние державы, то в возмещения убытка великого для казны государьской… Нет, не мне, многогрешному и окаянному, требовать что-то от вас, предводителей полков Христовых! Но вот ежели не представят мне ВСЕХ виновных и покраденые страницы из сей книжицы, то созову я по осени Земской собор, да и поведаю выборным обо всем, что открылось мне ныне. А там уж пусть они и приговорят всем миром – кто прав, а кто… Козлище поганое, в чужой огород рыло сунувшее.

Не на такой исход рассчитывали иерархи, собираясь на разговор к Великому государю: желали прощупать его и вызнать, чем дышит и о чем думает; немного устыдить разными винами и негораздами, чтобы на Освященном соборе царь был скромнее в желаниях и речах. Получилось… Не очень хорошо, и теперь уже управителям Церкви следовало спешно разгребать то, что свалилось на их покрытые клобуками головы.

– Ступайте себе с Богом!

Несмотря на ясный посыл, митрополит Филипп так и остался сидеть за столом: не дожидаясь, пока остальное священноначалие покинет Кабинет, его хозяин с нескрываемой насмешкой поинтересовался у главы Русской поместной церкви:

– Что, отче? Уже измыслил, как будешь объяснять мирянам, почему им должно смиренно принять все прежние подати, кои с них сняла казна из-за доброй торговлишки зеркалами, фарфором и стеклом?..

Проигнорировав неудобный вопрос, митрополит дождался второго: когда служитель царских покоев осторожно притворил толстую створку резной двери за последним из иерархов, Иоанн Васильевич спокойно (легкая усмешка в глазах была не в счет) поинтересовался:

– Ну что, Филипп, оно того стоило?

– О чем ты, Великий государь?

– Ну как же: сынов моих порядком разозлил, хулу на меня – мне же в вину и ставил, да еще и на целительницу мою напраслину возводил. Вот только ради чего все эти труды?

Вздохнув, архипастырь наконец-то поделился тем, что его тревожило последние три седьмицы:

– Скажи, Великий государь, для чего ты приучаешь царевича Иоанна к делам правления? И знаешь ли ты, что государь Димитрий Иоаннович митрополита Литовского начал прилюдно величать пастырем всея Руси?

Сдвинув книгу раздора меж Троном и Церковью на край своего массивного стола, сорокалетний правитель весьма неласково поинтересовался:

– Что тебе, чернецу, интерес до наших царских забот? Или ты забыл о нашем уговоре, что власть духовная и мирская не вступаются в дела друг друга?

– Я для Христа чернец. А для тебя, благочестивого царя, по твоему же царскому изволению, а более того – по заповеди Христовой, отец и учитель! И мы вместе с тобой должны иметь попечение о православии, как Божии слуги.

Однако Иоанн Васильевич забот митрополита и его шагов к примирению понимать не пожелал:

– Оно и видно, какое попечение о вере имеют твои епископы и архимандриты: а уж доносов на беззакония иных игуменов столько, что они в сундуках не помещаются! Наведи уже порядок в Церкви, отче Филипп, и проводи скорее Освященный собор – тогда вновь вернется меж нами мир и согласие. Теперь же ступай себе с Богом и моими добрыми пожеланиями, и дай мне, наконец, провести остаток вечера с семьей…

[1] Часть доспеха, закрывающего внешнюю сторону бедра у всадника.

[2] Гвардеец-пехотинец крымского хана.

[3]Иосифля́не (Осифля́не) – последователи Иосифа Волоцкого, представители церковно-политического течения в Русском государстве в конце XV – середине XVI века, отстаивавшие право монастырей на землевладение и владение имуществом в целях осуществления монастырями широкой просветительской и благотворительной деятельности. Резко полемизировали с другими группами и течениями.

[4]Нестяжа́тели – монашеское движение в Русской православной церкви конца XV – первой половины XVI веков, выступавшее против церкового землевладения, злоупотребления милостыней, излишнего украшения церквей и икон в византийской манере золотом и драгоценными камнями. В этом вопросе им противостояли иосифляне, однако спор между ними не исчерпывается вопросом о монастырских вотчинах и вообще имущественными вопросами: различия во взглядах касались отношения к раскаявшимся еретикам, отношении к поместному (национальному) и общецерковному преданию, ряду других вопросов.

[5]Иосиф Волоцкий – церковный деятель, духовный писатель, святой Русской православной церкви, выступавший за всемерное усиление ее влияния на светскую власть и главенствующее положение РПЦ в государстве. Во время жизни проявил себя хорошим хозяйственником и политиком, основал собственный Иосифо-Волоцкий монастырь, который после его смерти печально прославился жестокой эксплуатацией монастырских крестьян – волнения которых пришлось жестоко подавлять силой оружия.

[6]Нил Со́рский – православный святой, преподобный, крупный деятель Русской церкви, основатель скитского жительства на Руси, автор «Предания», «Устава о скитской жизни», а также ряда посланий, известный своими нестяжательскими взглядами. Проповедал веротерпимость, отказ монастырям от земельных угодий (иметь во владении не более того, что могли обработать своими руками сами монахи и послушники), разумного исполнения Священного Писания.

Глава 10

Глава 10

Десятилетняя ученица знахарки по имени Луша была девочкой умной и очень самостоятельной – настолько, что наставница вполне доверяла ей самостоятельный сбор кислицы[1]в лесу. Еще она была очень осторожной – и только услышав стук топора и голоса чужаков, шедшая в сосновый бор лесовичка сразу же присела, растворившись в высоких зарослях травы.

– Лови!..

– Ай черт косорукий! Куда на голову сыплешь?

Тук. Тук-тук. Плюх!

– Подобрал?

– Да! Вон еще один гриб, на пару саженей повыше!..

– Вот сам за ним и лезь. Я тебе белка, что ли?

– Отожрал задницу…

А еще Луша была (как это и полагается в ее возрасте) очень любопытной: за последние три седьмицы по давно заброшеному большаку мимо их с наставницей леса проследовало два больших отряда дворянской конницы, и не меньше десятка мелких отрядцев помещиков Дмитровского уезда, торопившихся куда-то вместе со своими боевыми холопами. Ныне же в ее любимую березовую рощицу заехал настоящий обоз из целой дюжины больших пароконных фургонов, и праведное возмущение наглыми чужаками (понаехали тут!) боролось в ней с разыгравшимся любопытством (а зачем приехали?!?) – и понемногу проигрывало в изначально неравной борьбе. Посидев среди зарослей березняка в обнимку с корзинкой и почувствовав себя в полной безопасности, будущая травница рискнула привстать и рассмотреть все получше. Рассмотрела, сначала подивившись обилию молодых девок в одинаковых платьях: а затем возмущенно охнула, преисполнилась праведного негодования к недорослям в холщовых одежках – потому что они своими топорами ободирали ее любимую березовую рощицу на предмет чаги[2]едва ли не вчистую, не тронув только самые высоко расположенные наросты.

– Сёмка, пустые мешки остались? Там кислицы насобирали просто ужас сколько, да корней накопали изрядно.

– Сейчас поднесу. Опять все фургоны до верха забьем, а сами пёхом потопаем…

А ей? А как же она? Луше что, теперь за ягодами и корнями за пять верст бегать по их милости, раз эти все ближние заросли обобрали? Сволочи!!! Возмущенно шмыгнув носом и целиком уйдя в подслушивание и подсматривание, лесная дева не заметила опасности для самой себя:

– Ай!..

О чем и пожалела, резко вздернутая за шкирку крепкой мужской рукой.

– Гля, старшой, какую я зверушку поймал!

Повиснув в воздухе тощей и неказистой тушкой, ученица знахарки первым делом испугалась, а вторым – приготовилась пустить слезу.

– Молодец, хвалю.

Тот, кто ее словил, стоял позади, и его видно не было. А вот начального человека она разглядела хорошо – первым же делом же подметив добротные сапоги и серебряные накладки на рукояти сабли. Которая висела на богатом оружейном поясе, охватываюшем крепкую одежку из темной и явно недешевой ткани.

– Кто такая?

Ощутив под ногами землю, будущая травница тут же дернулась убежать и пискнула от боли в заплетенной с утра косе, за которую ее и дернули обратно.

– Немая, штоль?

Подметив, как нетерпеливо шевельнулась нагайка в мужских руках, отроковица нехотя призналась, что она Луша, бедная сирота и ученица местной травницы.

– Лукерья, значит? Хм, у меня дочка твоя погодка… Калачик медовый будешь?

Старшой, оказавшийся аж целым десятником Постельничего приказа, для начала расспросил ее об окрестных лесах. Затем пожаловался на боли в пояснице, мимоходом поинтересовавшись наличием у наставницы какой-то грамотки-разрешения – и долго выпытывал, легкая ли у нее рука в лечбе.

– А то помнет какая неумеха, потом седьмицу скрючившись ходишь!

– Не, у наставницы рука верная.

Вздохнув, мужчина для вида посомневался, но все же решил чуток поправить здоровьишко, раз уж выпал такой удобный случай. Правда, сразу пойти у них не получилось – десятнику требовалось дождаться какую-то барышню Колычеву. Ну и ладно! Недоросли и девки в одинаковых нарядах, оказавшиеся служивыми Аптекарского приказа, поделились с ней подсоленной горбушкой свежего ржаного хлеба, жареной рыбкой и малой крынкой густого молока. А когда она, разомлев от сытости, попеняла им на то, что они-де обобрали ее личную рощицу и все окрестные леса – посмеялись, но обещали отсыпать лекарственной добычи. В общем… К моменту появления той самой Колычевой юная лесовичка оттаяла настолько, что болтала с чужими ей людьми без малейшего смущения.

– Ишь какая бойкая! И откуда только взялась.

– Из тех же ворот, что и весь народ!

– Га-га-га!!!

Кстати, боярышня Лушу совсем не впечатлила. Платье такое же как и у подручных девок, руки в царапинках, украшений нету… Разве что серьезная очень.

– Ну что, зверушка, веди в свое логово. Или вы с наставницей в норе обитаете?

– Ты чо, Сафрон, знахарки же в гнездах живут!..

– Ха-ха-ха!!!

Как и было обещано, ей щедро отсыпали и чаги, и ягод кислицы – но нести все это юной травнице было совсем не тяжело. Так как груз этот тащили на себе служивые, а ей только и оставалось, что указывать путь к дому да слушать их добродушные шутки. Довольно быстро показалась небольшая полянка, на которой возвышались два навеса из жердей и крытая корой и дерном крыша полуземлянки, в которой девочка жила столько, сколько себя помнила. А вот оружного татарина и еще одного коня с пустым седлом она совсем-совсем не помнила – хотя бы потому, что когда уходила за ягодами, их на полянке не было.

– Ну что, крыса старая, готово ли снадобье?

Услышав незнакомый голос из продыха[3]кровли, и почувствовав тяжелую мужскую ладонь на своем плече, ученица знахарки послушно остановилась. Собственно, она и не рвалась поперед барышни и ее сторожей, которые отнеслись к ней очень даже неплохо – а вот кто там в гости к наставнице пожаловал, еще поди разбери.

– Кто таков, чьих будешь?

Встрепенувшийся при виде новоприбывших всадник ухватился было за рукоять клинка – но тут же передумал, увидев изготовленный к стрельбе двуствольный пистоль.

– Ну? Аль те помочь язык развязать?.

– Керимкой кличут…

Продолжить татарин не успел, потому что из полуземлянки на свет божий вывалился его товарищ, уже с саблей наголо. По всему было видно, что спешил сердешный на диковинный самопал глянуть – потому что стоило второму постельничему сторожу вскинуть пистоль, как торопыга резко остановился и прямо-таки прикипел к огнебою глазами.

– Ты говори, не стесняйся. Так чьих будешь?

– Боярина Прокудина боевой холоп.

– Ты?

Опустив клинок к ноге, и задиристо выставив вперед пегую бороденку, второй мужчина обозначил себя как Евсевия, ближнего слугу ажно САМОГО боярина Прокудина. Который, между прочим, числится в друзьях-приятелях у дмитровского воеводы!.. Перестав целиться во всадника (что было воспринято тем как очень хороший знак), владелец дорогого оружия глубокомысленно хмыкнул и представился в ответ:

– А я, стало быть, холоп царский[4], десятник второй сотни Постельничего приказа Илья Ласкирев. Это…

Пистоль слегка качнулся стволами в сторону девушки, спокойно ожидающей чем же все закончится:

– Госпожа алхимик Аптекарского приказа барышня Колычева.

Побледневший еще после «холопа царского», боярский ближник со второго раза попал сабельным острием в устье ножен, затем согнулся в почтительном поклоне и рассыпался в извинениях – что не признал сразу столь важных людей.

– Уважение, это правильно. А сам тут что делаешь?

– Матушка-боярыня ножками приболела, меня и послали за снадобьем.

Пистоль щелкнул осторожно спускаемыми курками и вернулся в бедренную кобуру, вызвав вздох неподдельного облегчения у служилого татарина. В дверном проеме мелькнул и тут же пропал неясный силуэт встревоженной травницы…

– Мазь вот забрал. А плату, значиться, привез.

– И много?

– Да не!.. Куль ржицы, да полгуся вареного, да яиц дюжинка.

– Негусто. А что, Овсейка, часто ли твой боярин к знахаркам обращается? Не балуется ли насыланием порчи, или каким другим чернокнижничеством, не водит ли знакомства с ведуньями да волховками?..

Только-только успокоившийся слуга враз спал с лица и забормотал что-то невразумительное.

– Пойдем, это у них надолго.

– А? Ага.

Шмыгнув носом (ну интересно же!), девочка провела барышню сквозь щелястую дверь, болтающуюся на кожаных петлях – тут же получив от наставницы хмурый взгляд, обещавший кое-кому множество разнообразных наказаний. Кое-как представив именитую госпожу, Луша шмыгнула на устроенные в дальнем углу нары и затихла как мышка – чтобы не прогнали прочь. Меж тем, сухо представившаяся хозяйке гостья вела себя в чужом жилище ровно как в своем: без малейшего стеснения трогала метелки лекарственных трав, развешанных под низеньким потолком, заглядывала и нюхала содержимое всех туесков. Как-то неопределенно качнула головой при виде корчажки с медвежьим жиром, и с недовольным выражением осмотрела потрескавшуюся печурку в правой половине полуземлянки…

– Отвечай как на духу, без утайки. К тебе обратился хворобый. Жар, озноб, мокрый кашель. Как будешь лечить, какими травами?

Выслушав сдержанный ответ, девушка нехотя присела на пенек, накрытый вытертой заячьей шкуркой. Брезгливо осмотрела стол, кое-как сбитый (а частью и вовсе связанный) из расколотых вдоль сосновых плашек, и продолжила допытываться:

– Как роженицу пользовать будешь, коли она от бремени тяжело разрешится?

Ответили ей и на это.

– У младени животик болит – чем успокоишь?

– А ежели зубки режутся?

Увидев, как родовитая дева из свиты самой царевны Евдокии (наверняка ведь так и есть, раз ее постельничие сторожа охраняют!) после очередного ответа нахмурилась в явном недовольстве, травница внутренне сжалась.

– А вот, к примеру, сердце у человека как бешеное колотится, или словно вразнобой идет?

– Если кто с отхожего места не слазит. Как сию беду уймешь?

– Колени и локти от сырости ломит и выворачивает. Чем поможешь?

Выслушав последний из ответов, царский алхимик надолго замолчала, бездумно растирая между пальцев сушеные верхушки полыни.

– Крещена ли ты?

Выслушав начальные слова Символа Веры, а затем и заверения в том, что Иудифь и ее воспитанница Лукерья примерные христианки, неукоснительно исполняющие все посты и церковные установления, барышня удовлетворенно кивнула. Затем нашла глазами десятника Постельничего приказа и непонятно высказалась:

– Прошла.

Скрипнула тисненой кожей невиданная доселе знахаркой плоская сумка, раскрывшаяся в мужских руках словно книга. В полном молчании на скобленый стол из нее последовательно положили прямоугольник телячьей кожи, украшенный синим оттиском державного орла, затем походную чернильницу, и наконец, коротенькое гусиное перо. Минуты тишины, заполненные еле слышным сопением мучимой любопытством Луши и улыбкой обманчиво-добродушного охранника служилой девы…

– Засвидетельствуешь, Илья Григорич?

– Это мы завсегда пожалуйста.

Скучавший до этого постельничий поправил кафтан, осторожно (не сломать бы!) принял обмакнутое в чернила перышко в мозолистую от оружия руку и медленно расписался. Оглядел напоследок строчки новой скорописи, выискивая возможный непорядок, и ехидно заухмылялся в густые усы:

– Девица?

– Раз не замужем, и не вдова, значит – девица!

– Ну-ну.

Из сумки появился странный металлический «грибок», оказавшийся небольшой печатью в медном винтовом поддоне-стаканчике.

Шлеп!

– Сим удостоверяется, что девица Иудифь успешно прошла испытание Аптечного приказа на знахарку-травницу. Отныне ей дозволяется пользовать хворобых по всему Дмитровскому уезду за исключением тех городов, в коих имеются Лекарские избы; ее труды должны быть справедливо оплачены; беззаконно покусившиеся на ее имущество и самую жизнь подлежат торговой казни![5]

Поглядев на пискнувшую что-то невнятное девчонку, девушка в посконной накидке-платье продолжила:

– Писано в день третий месяца августа года Семь тысяч семьдесят девятого[6]от Сотворения Мира, алхимиком Аптекарского приказа Есфирью Колычевой, в присутствии и при свидетельстве десятника второй сотни Постельничего приказа Ильи Ласкирева.

Выдержав паузу, приказная служащая осведомилась у растерянной донельзя травницы:

– Все ли поняла? Тогда подойди.

Смочив хозяйке чернилами большой палец правой руки, и прижав затем его к пергаменту, именитая дева подула на получившийся оттиск.

– Собирайся, поедешь с нами в Дмитров. Надобно тебя в роспись Лекарской избы внести, к жалованию приписать и знак учетный выдать, да подьячему Разбойного приказа представить – чтобы впредь присматривал и в обиду не давал. Эту зиму поживешь в ближнем селе, а как снег сойдет, людишки мастеровые срубят тебе избу с банькой, да амбар для лекарственных трав. Чего на отшибе жить – и самой в этой глухомани нелегко, и болезным до тебя далеко добираться…

Подметив, как знахарка силится разобрать буквицы новой скорописи, гостья несказанно удивилась:

– Да ты никак грамоту разумеешь?

Опасливо поежившись в сторону насмешливо хмыкнувших мужчин и явно-привычно уткнув глаза в земляной пол, женщина тихо подтвердила:

– Разумею.

Чуть помедлив, царский алхимик подала грамотейке гусиное перо – и с любопытством проследила за тем, как на пергаменте появляются неровные значки угловатого старославянского письма, складывающегося в немудреную подпись «Ыудифь».

– Глаголица?

Повернув лист к себе, девушка еще раз внимательно все освидетельствовала и мягко поинтересовалась:

– Может и книга какая у тебя имеется?

Покосившись на скучающих воинов и переглянувшись со своей ученицей, потрепанная и не раз битая жизнью и «добрыми христианами» женщина тяжело вздохнула и призналась – так, словно готовилась броситься в глубокий омут:

– Псалтырь[7]от матери покойной достался.

– Покажи.

Недолго повозившись за нарами, хозяйка положила перед гостьей небольшую книжицу, изрядно рваную и с напрочь отсутствующей обложкой.

– Досталось бедной.

Бережно полистав истрепанные страницы с псалмами, Есфирь отправила свое сопровождение на свежий воздух – после чего повторила вопрос еще раз:

– Четыре года назад, Великий государь, царь и Великий князь Иоанн Васильевич всея Руси в мудрости своей повелел следующее: буде найдутся у кого из знахарей записи о деле лекарском – непременно переписать для сохранения знаний, в них изложенных. Каждый служивый Аптекарского приказа неустанно ищет такие рукописи, ибо за каждую находку положена ему награда в рубль серебром и похвала по службе. Впятеро больше назначено наградой владельцу такой редкости, и за честностью выплат следят Сыскной и Постельничий приказы. Прошу. Если у тебя есть что-то подобное – не бойся, покажи мне. Если сомневаешься, сей же час поклянусь на кресте, что все сказанное мной есть чистая правда…

Иудифь на эту просьбу лишь внутренне поежилась – жизнь давно уже отучила женщину от лишнего доверия. Попы ее вечно подозревали во всем плохом и всячески утесняли, селяне через одного норовили обмануть, или вовсе ничего не заплатить. Родовитые?.. Каждый раз, когда они к ней обращались, она внутренне обмирала. Ее матери ведь и яды заказывали, и приворотные, и такие зелья, чтобы нежеланный плод скинуть – никому не отказывала, за все бралась! Все усмехалась… Дочке же пришлось плакать, когда нашла упрямую родительницу на пороге дома, лежащую навзничь с пробитой головой. Хоронить в одиночку, горевать днем и вздрагивать от страха одинокими ночами – а затем и вовсе уезжать в другие края. Сразу после того, как одним недобрым вечерком к молодой тогда еще знахарке пришли в поисках надежной отравы!..

– Если опаску имеешь до церковного суда, то розыск книг лекарских есть дело государственное, и попы к нему никак не касаемы.