Текст книги "Царская ложь. Итоги расследования"
Автор книги: Алексей Оболенский
Соавторы: Эмиль Агаджанян
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)
НЕПРИКАСАЕМЫЙ ГЛАВНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ
Пока же Соколов пытается понять принадлежность зубного протеза и фрагмента пальца, а также постигнуть тайный смысл зашифрованного послания приверженцев врага рода человеческого, явленного на обоях дома Ипатьева, по улицам Екатеринбурга в сопровождении конвоя и адъютантов, а порой и самого генерала Дитерихса продолжает разгуливать человек, который по долгу службы не мог не знать разгадку истории, которую расследовали офицеры Гришина-Алмазова, следователь Наметкин, член суда Сергеев, а теперь и следователь Соколов.
Генерал М.К. Дитерихс и следователь Н.А. Соколов в Екатеринбурге. 1919 г.
Этим человеком был начальник штаба Сибирской армии Борис Петрович Богословский (23.06.1885 —18.07.1920)[134]134
Богословский Борис Петрович. Из семьи врача, личного почетного гражданина Калужской губернии. Образование получил в Орловском Бахтинском кадетском корпусе. В службу вступил 30.08.1900 года. Окончил Михайловское арт. училище (1902). Выпущен подпоручиком (ст. 10.08.1902) во 2-ю гренад. арт. бригаду. Поручик (ст. 13.08.1905). Штабс-капитан (ст. 13.08.1910). Окончил Императорскую Николаевскую военную академию (1912; по 1-му разряду). По выпуску из академии приказом по Генштабу № 27 за 1913 год прикомандирован к 12-му гренад. Астраханскому полку на один год для командования ротой. Участник мировой войны. Капитан (пр. 16.11.1914; ст. 13.08.1911; со старшинством на основании ст. 445, VII, С. В. П. ред. прик. по воен. вед. 1914 № 1) с переводом в Ген. штаб и назначением обер-офицером для поручений при штабе 25-го армейского корпуса (16.11.1914 – 20.12.1914). Ст. адъютант штаба 25-го армейского корпуса (20.12.1914 – 02.10.1915). И.д. штаб-офицера для поручений отдела ген. – кварт. штаба 4-й армии (с 02.10.1915). Награжден Георгиевским оружием (ВП 16.08.1916). Подполковник (доп. к ВП 15.08.1916; ст. 06.12.1915; на основании прик. по воен. вед. 1916 № 379, 483 и 535) с утверждением в должности (15.08.1916 – 30.01.1917). Ст. адъютант отдела ген. – кварт. штаба 4-й армии (с 30.01.1917). Был тяжело контужен. По излечении ПАФ 21.10.1917 года назначен штаб-офицером, заведующим обучающимися в Военной академии офицерами. Вступил в РККА (02.1918). Формировал и возглавлял ген. – кварт. часть штаба Петроградского ВО. 17.04.1918 года командирован в Екатеринбург в распоряжение начальника Военной академии. 23.07.1918 года назначен командующим 3-й армии Восточного фронта. 25.07.1918 года при оставлении Екатеринбурга остался с частью штаба в городе и перешел к белым. Начальник штаба Средне-Сибирского корпуса (с 28.07.1918). И.д. начальника штаба Восточного отряда Р. Гайды вместо погибшего полковника Б.Ф. Ушакова. Занимал пост начальника штаба Екатеринбургской группы войск (12.10. – 24.12.1918). Генерал-майор (24.12.1918). С 24.12.1918 года (по другим данным, с 04.01.1919) – начальник штаба Сибирской армии. В 01.1919 году награжден орденом Св. Георгия 4-й степени и французским Военным крестом с пальмовой ветвью. Приказом Верховного правителя и Верховного главнокомандующего А.В. Колчака от 24.02.1919 года объявлена благодарность. С 17.03.1919 года некоторое время исполнял должность начальника штаба Западной армии, являлся членом думы георгиевских кавалеров Западной армии. 01.07.1919 года откомандирован в Омск в распоряжение штаба Верховного главнокомандующего. Со 02.08.1919 года назначен инспектором воинских пополнений Восточного фронта. 02.10.1919 года ему было подчинено управление генерала для поручений при начальнике штаба Верховного главнокомандующего. Формально все это время, с 22.07.1918 года, считался в должности штатного преподавателя военной академии. 12.12.1919 года назначен начальником штаба Восточного фронта. 29.12.1919 года был ранен на ст. Ачинск при взрыве эшелона со снарядами. 06.01.1920 года, бросив главнокомандующего и штаб, прибыл по собственной инициативе в Красноярск, в штаб 30-й стрелковой дивизии РККА. 23.01.1920 года направлен в особую комиссию по регистрации военнопленных и перебежчиков, арестован сотрудниками Особого отдела 5-й армии. Содержался в Омской тюрьме, где по приговору президиума полномочного представительства ВЧК по Сибири от 17.07.1920 года был приговорен к расстрелу. Расстрелян в Омске. Награды: ордена Св. Станислава 3-й степени (1907); Св. Анны 3-й степени (19.05.1912); Св. Станислава 2-й степени с мечами (ВП 07.01.1915); Св. Анны 2-й степени с мечами (30.01.1915); Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом (ВП 18.05.1915); мечи и бант к ордену Св. Станислава 3-й степени (1915; утв. ВП 03.07.1916); Св. Анны 4-й степени (утв. ВП 28.08.1915); Георгиевское оружие (ВП 16.08.1916); мечи и бант к ордену Св. Анны 3-й степени (04.03.1917).
[Закрыть]. Тот самый Богословский, который, как мы помним, отдал приказ Военному контролю и Кирсте вести расследование по делу Романовых в Перми. Сохранились фотографии, запечатлевшие полковника (а впоследствии – генерал-майора Богословского) с генералами Дитерихсом и Гайдой.
В томах дела Соколова есть уже приведенный нами выше отчет Кирсты на имя Богословского о результатах следствия и предложениях Кирсты по дальнейшему поиску семьи.
Самое же интересное заключается в том, что полковник Богословский перебежал в ночь на 24 июля 1918 года к белым от красных. Изначально Богословский преподавал в Академии Генштаба в Екатеринбурге, а потом командующий Урало-Сибирским фронтом Рейнгольд Берзин (тот самый, которому лично Ленин поручил курировать вопрос с Романовыми в конце июня) взял его начальником штаба армии к себе. То есть Богословский на момент событий в доме Ипатьева был в самом центре принятия решений красных, обладал всей их оперативной и секретной информацией.
Мало того, 20 июля 1918 года в Казани главнокомандующий красным Восточным фронтом И.И. Вацетис подписал директиву № 0522 о создании из частей Северо-Урало-Сибирского фронта Берзина 3-й армии под командованием Богословского, приказав последнему вступить в должность в течение 24 часов: «Все отряды бывшего главкома Берзина составляют 3-ю армию, командующим которой назначается преподаватель академии Генштаба Богословский. Генштаба Богословскому вступить в командование в течение 24 часов и об исполнении донести. Командарму 3 подчиняются все войска и советские части, имеющиеся в тылу Екатеринбурга, в районе Вятки, Глазова, Перми и Екатеринбурга»[135]135
Собрание оперативных телеграмм, приказов и распоряжений главнокомандующего Восточным (чехословацким) фронтом тов. Вацетиса. 18.07–07.09.1918. М., 1918. С. 43.
[Закрыть].
23 июля 1918 года, в 12 часов 30 минут, Богословский телеграфирует в Казань Вацетису: «В тяжелую минуту принял третью армию. Насколько успел познакомиться с обстановкой, центр тяжести операций противника перенесен на станцию Кузино, что является уже угрозой Перми. Двухмесячный отпор противнику на растянутом фронте создало то, что в моих руках нет ни одной свежей части, которой я мог бы проявить активность. Состояние частей армии позволяет лишь сдерживать противника на подступах к Екатеринбургу, удерживать который не имею надежды. Основывая свои действия на активной обороне, предполагаю отходить широким фронтом к северо-западу. Хотел бы получить директиву и ориентировку, как военную, так и политическую… Екатеринбург. Командарм 3 Генштаба Богословский»[136]136
РГВИА. Ф. 176. Оп. 3. Д. 66. Л. 76 об. -77.
[Закрыть].
Вступив в командование фронтом 23 июля, приняв дела и выслушав доклады штабных работников, в ночь на 24 июля Богословский перешел к белым, прихватив с собой начальника штаба капитана А.Л. Симонова, начальника разведывательного отдела штаба фронта штабс-капитана А.А. Бурова и целый ряд других работников штаба с секретной оперативной и разведывательной информацией[137]137
Ганин Л.В. От красного командарма до белого генерала: Б.П. Богословский в годы Гражданской войны // Гражданская война на Востоке: взгляд сквозь документальное наследие. Омск, 2019. С. 55–70.
[Закрыть].
У белых Богословский сразу же получает ответственное назначение: приказом по Сибирской армии от 28 июля 1918 года он занимает должность начальника штаба Средне-Сибирского армейского корпуса[138]138
Там же. Ф. 33892. On. 1. Д. 3. Л. 249.
[Закрыть].
Генерал Б.П. Богословский
В дальнейшем в Сибирской армии и позднее у Колчака Богословский получает звание генерал-майора, занимает пост начальника штаба Восточного фронта, фактически возглавляет колчаковскую контрразведку. С Богословским к белым сбежал и упомянутый выше капитан Андрей Леонидович Симонов[139]139
Симонов Андрей Леонидович (род. 11.10.1887). Окончил Михайловское артиллерийское училище. Участник мировой войны. Штабс-капитан 3-й Сибирской стрелковой артиллерийской бригады. Обучался на ускоренных курсах Николаевской военной академии. Состоял председателем комитета младшего курса слушателей академии. По окончании курсов причислен к ГШ приказом Генерального штаба № 22 от 23.03.1918 года. Переведен в ГШ приказом Всероглавштаба № 18 от 27.06.1918 года. Назначен в штаб Приуральского ВО. Начальник штаба Кыштымской группы войск. Позже начальник штаба 3-й армии. В 07.1918 году вместе с командующим армией Б.П. Богословским при оставлении Екатеринбурга перешел к белым. Участник переворота, в итоге которого власть в Сибири перешла от Директории к адмиралу Колчаку. Сотрудник разведотдела Генерального штаба армии адмирала Колчака. Участвовал в боях с красными в Семиречье.
[Закрыть], занявший вскоре у Колчака должность начальника отдела контрразведки Ставки Верховного главнокомандующего.
Разумеется, ни Симонов, ни Богословский, ни другие офицеры их штаба допрошены ни Сергеевым, ни Соколовым не были. Табу на поиск истины в лагере Колчака никто не отменял! Никто не допросил и тобольского дантиста Марию Рендель, лечившую зубы Николаю II. Впрочем, Рендель все же была арестована (по совершенно другому делу), но расстреляна колчаковцами без суда и следствия.
Генералы М.К. Дитерихс и Б.П. Богословский. Екатеринбург, июль 1919 г.
Командующий Чехословацким корпусом Р. Гайда (слева) и начальник штаба полковник Б.П. Богословский. Екатеринбург, 1918 г.
Поэтому видится вполне логичным, что офицерская комиссия и Наметкин, действовавшие по относительно горячим следам и явно располагая некоей внутренней информацией, полученной в том числе от таких осведомленных перебежчиков, как ближайшие соратники Рейнгольда Берзина Богословский и Симонов, подписали свой протокол о фальсификации места преступления в доме Ипатьева и сожжении тел у Ганиной Ямы, а сам Богословский впоследствии инициирует поиск Романовых Кирстой в Перми.
Имея такие источники информации, как Богословский и Симонов, однозначно посвященные в военные и политические тайны Урала, совершенно очевидно, что и Колчак, и Дитерихс уже изначально были прекрасно осведомлены о том, что в действительности произошло с Романовыми в Екатеринбурге. И то, что спустя полгода Соколов, вместо того чтобы допросить бывшего красного командарма и его начальника штаба, тратил время на поиск ничего не знавших и не видевших рядовых охранников (причем в основном из числа внешней охраны Дома особого назначения, которую после 4 июля вообще в дом не пускали), говорит лишь о выполнении им указаний Дитерихса и Колчака на разработку одной-единственной версии – убийства. При этом отсутствие фактов, свидетельствующих о нем, заменялось прямо-таки фанатичной уверенностью в их существовании.
СВИДЕТЕЛЬ, КОТОРЫЙ БЫЛ, НО КОТОРОГО НЕ БЫЛО
Основная информация же именно о расстреле Романовых попала в материалы следствия исключительно в результате допросов свидетелей по трем каналам:
1. Клещев и Дерябин – Якимов – сестра Якимова (со слов брата) – ее муж – М.В. Томашевский – Горшков.
Базовое звено первой цепочки – Клещев и Дерябин, охранники, якобы наблюдавшие происходившее в «расстрельной» комнате через окна.
2. Стрекотин – Летемин (умер в тюрьме).
3. Павел Медведев (умер в тюрьме) – его жена (со слов мужа). Павел Медведев – Проскуряков (умер в тюрьме) и – Павел Медведев – Гусева (со слов Медведева).
Таким образом, единственным (!) непосредственным очевидцем и участником расстрела был только один Павел Спиридонович Медведев.
Своими предписаниями от 28 января и 6 февраля следователь Сергеев, над которым, по выражению Дитерихса, уже навис «дамоклов меч ответственности», дает указания полицейскому агенту в Перми Алексееву, который уже 11 февраля берет под арест бывшего начальника охраны Дома особого назначения.
Но еще 7 февраля в Омске подписано решение об отстранении Сергеева от производства следствия:
«Министр юстиции 7 февраля 1919 года № 28 а. 2623 г. Омск.
Члену Екатеринбургского окружного суда Сергееву.
Поставляю Вас в известность, что Вы освобождены от производства следствия по делам: 1. об убийстве бывшего Императора и его семьи, 2. об убийстве великих князей Сергея Михайловича, Иоанна Константиновича, Игоря Константиновича и великой княгини Елизаветы Федоровны, а равно графа Палей, и предлагаю Вам означенные дела сдать судебному следователю по особо важным делам при Омском окружном суде Н.А. Соколову.
Министр юстиции С. Старынкевич
Директор 1 департамента Кондратович
Исп. об. начальника 2 отделения Лукин».
Еще неделю назад заявлявший в интервью «Нью-Йорк трибьюн» во всеуслышание о том, что имела место лишь «СИМУЛЯЦИЯ УБИЙСТВА», «в доме Ипатьева не были казнены императрица, царевич и великие княжны», а в районе Ганиной Ямы «реальных признаков убийства или вещественных данных, указывающих на сожжение, НАЙДЕНО НЕ БЫЛО», следователь Сергеев 20 февраля 1919 года резко меняет свое мнение на диаметрально противоположное, записав в «Постановлении»:
«Задержанный 11 февраля сего года в городе Перми Павел Спиридонович Медведев объяснил при дознании, что в ночь на 17-е июля действительно были расстреляны: б. Император, его супруга, Наследник, четыре царские дочери, доктор, служанка, повар и лакей.
Расстрелом руководил комендант Юровский, а он, Медведев, доставил для этой цели оружие и распоряжался переноской трупов убитых на автомобиль и уничтожением следов преступления путем смывания и стирания крови как в месте расстрела, так и во дворе.
Объяснение Медведева вполне совпадает с установленными следствием объективными данными и показаниями свидетелей».
Далее следуют слова:
«Обсудив изложенное и обращаясь к разрешению вопроса об ответственности лишь одного задержанного Медведева, надлежит признать:
1) что, по собранным следствием данным, событие преступления представляется доказанным;
2) что бывший Император Николай II, б. Императрица Александра Федоровна, Наследник Цесаревич, в. княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия Николаевны убиты одновременно в одном помещении, многократными выстрелами из револьверов;
3) что тогда же и при тех же обстоятельствах убиты состоявший при Царской семье лейб-медик Евгений Сергеевич Боткин, комнатная служанка Анна Демидова и слуги Харитонов и Трупп;
4) что убийство задумано заранее и выполнено по выработанному плану, что сопровождалось оно такими действиями, которые носили характер жестокости и особенных мучений для жертв преступления, причем убийцы завладели имуществом убитых;
5) что соучастие Павла Спиридоновича Медведева в совершении означенного преступления по уговору и сообща с другими лицами представляется доказанным…»
Затем следует само постановление о привлечении П.С. Медведева к следствию в качестве обвиняемого.
Напомним: это постановление было вынесено 20 февраля 1919 года следователем Сергеевым, уже отстраненным на тот момент от ведения следствия за отсутствие результатов работы и обвиненным генералом Дитерихсом в некомпетентности. «Дамоклов меч ответственности» в переводе с языка колчаковской контрразведки означал лишь одно – пытки и расстрел.
Зато сам Дитерихс с удовлетворением прокомментировал это постановление в своей книге, вероятно, как образец собственного «эффективного менеджмента»: «Сергеев только 20 февраля, после того как над ним повис дамоклов меч ответственности, впервые отметил, что убийство Царской семьи было совершено по предварительно разработанному плану».
Однако, по сути, политический куратор следствия генерал Дитерихс принудил следователя Сергеева перед передачей дела Соколову официально признать «факт расстрела Царской семьи», несмотря на отсутствие трупов, мотивов преступления и мало-мальски значимых доказательств.
Как мы видим, ключевую роль в этом сыграли именно показания П.С. Медведева, которые, кстати, как две капли воды напоминают появившиеся много позднее «записку Юровского» и «Воспоминания» Ермакова, Никулина и Медведева-Кудрина. Однако и к этим показаниям, как и вообще к появлению Медведева в кабинете Сергеева (если оно вообще было), есть немало вопросов. Все имевшиеся ранее в распоряжении следствия свидетельские показания об убийстве были взяты у очевидцев или даже у собеседников очевидцев, но не у участников событий в доме Ипатьева. Ведь, как уже было сказано, вплоть до февраля 1919 года следствие располагало помимо показаний супруги того же П.С. Медведева (якобы слышавшей рассказ мужа) лишь показаниями Федора Горшкова (со слов Томашевского), которые И.А. Сергеевым были признаны «фабрикацией» и рассказом, услышанным в октябре 1918 года от М.И. Летемина, который уже на другой день выразил сомнение в собственных словах, точнее в достоверности своего источника. И… вскоре умер.
Сама история появления Медведева (называвшего себя до ареста Бобылевым) у белых следователей весьма странная. Вот как это событие отражено в протоколе проведенного Алексеевым первого допроса (12 февраля 1919 года):
«They [the Bolsheviks] took him to the Kama Bridge over the River Kama near Perm. They showed him the equipment installed for blowing up the bridge… He stayed there till the occupation of Perm by government troops, that is until 24 December… at about 4 pm the commissar arrived with four packages and ordered him to blow the bridge… government troops were already approaching the bridge from the right bank and had already started firing… he, Medvedev, was sitting in his hut, and had done nothing, having decided not to dynamite the bridge and to go across to the side of the government forces. He stayed sitting in his hut for around twenty minutes, then came out of the hut, with the detonator in his hand, along with a Nagant revolver. It was now already dark. He was spotted from the bridge by the government troops on watch and they called to him, asking who he was. He replied that he was a Red Army soldier. They ordered him to come closer… and together with a number of Red Army men who had voluntarily given themselves up, sent him to the barracks near Perm… then to the dressing station at evacuation post 139… At the evacuation post he told one of the nurses working in the dressing station about the shooting of the former Emperor Nicholas II and his family; he did not know her name, she was red haired – the only redhead at the post».
(«Они [большевики] привели его к Камскому мосту через реку Каму около Перми. Они показали ему установленное оборудование для взрыва этого моста… Он оставался там вплоть до занятия Перми правительственными войсками, то есть до 24 декабря… около четырех часов пополудни прибыл комиссар с четырьмя пакетами [взрывчатки] и приказывал, чтобы он взорвал мост… [К этому времени] правительственные войска уже приближались к мосту со стороны правого берега и уже начали обстрел… Он, Медведев, сидел в его избушке и не стал ничего делать, решив не взрывать мост и пересечь его, направляясь в сторону расположения правительственных сил. Он продолжал сидеть в своей избушке на протяжении приблизительно двадцати минут, затем вышел из нее, держа в руке детонатор и револьвер «наган». К этому времени было уже темно. Он был замечен с моста часовыми правительственных войск, и они обратились к нему, спрашивая, кто он такой. Он ответил, что был солдатом-красноармейцем. Ему было приказано приблизиться… и вместе со множеством красноармейцев, которые сдались добровольно, он был послан в бараки [для пленных] около Перми, а затем на перевязочный пункт при эвакуационном центре [госпитале]… Там он сказал одной из медсестер, работающих на перевязочном пункте, о расстреле бывшего императора Николая II и его семейства; он не знает ее имени; она была рыжая – единственная рыжая в этом госпитале».)
В протоколе второго допроса, проведенного И.А. Сергеевым, версия перехода к белым практически аналогична:
«В Перми комиссар Голощекин назначил меня в охрану приспособлений для взрыва Камского моста в случае появления белогвардейцев. Подорвать мост, согласно полученному приказанию, я не успел, да и не хотел, решив добровольно сдаться. Приказание о взрыве моста пришло мне тогда, когда уже сибирские войска стали обстреливать мост, и я пошел и сдался добровольно».
Далее известно, что Алексеев, будучи профессиональным полицейским, в первую очередь решил найти эту рыженькую сестру милосердия. Ее звали Лидия Гусева, и на очной ставке она подтвердила, что подобный разговор между нею и красноармейцем Бобылевым действительно был.
Имевший доступ к материалам дела Роберт Вильтон описывает ситуацию несколько иначе:
«В Перми он жил под чужим именем. В лагерь пленных он прошел незамеченным, был освобожден и поступил служителем в госпиталь, так как боялся идти домой, но он имел неосторожность написать жене в Екатеринбург. С некоторого времени за ним следили, он этого не замечал. Судебная власть узнала о присутствии Медведева в Перми, и его арестовали». Эти слова говорят об агентурной работе и о перехваченном письме. Но в следственном деле об этом ничего нет.
После задержания (11 февраля 1919 года) Медведева-Бобылева его допрашивает агент Алексеев (12 февраля) и этапирует в Екатеринбург. Точное время появления Медведева в екатеринбургской тюрьме не зафиксировано. Можно предположить, что оно состоялось не позднее 15–16 февраля. Немаловажно, что за все время следственных действий (с 11 февраля по 25 марта 1919 года) не было сделано ни одной фотографии задержанного, не было проведено его опознание в присутствии свидетелей и личность П.С. Медведева ничем и никем, кроме его слов, не подтверждена.
Из письма министра юстиции Старынкевича управляющему министерством иностранных дел о данных предварительного следствия по делу об убийстве Николая II и его семьи, Омск от 19 февраля 1919 года:
«[…] Кроме того, в самом ближайшем времени будет допрошен один из главных участников преступления – непосредственный убийца царской семьи, упомянутый выше Павел Медведев, только что задержанный. Допросу этого свидетеля следственная власть придает большое значение, так как путем его полнее будут освещены обстоятельства убийства бывшего императора и его семьи и, весьма возможно, будут получены указания на место нахождения трупов, розыск которых, несмотря на все принятые меры, не дал положительных результатов. Придавая вообще особое значение настоящему делу, Министерство Юстиции принимает все меры к тому, чтобы обеспечить всестороннее, и успешное, и быстрое производство расследования по этому делу. В том же направлении действует и следственная власть в лице судебного следователя по особо важным делам Соколова, на которого в последнее время возложено производство следствия. […] Подлинное подписал:
Министр юстиции Старынкевич».
Заметим, что с точки зрения министерства юстиции допрос арестованного должен был производиться следователем Соколовым, а никак не отстраненным от дела Сергеевым и на момент написания письма – 19 февраля 1919 года – такого допроса не было. Однако мы имеем протокол допроса П.С. Медведева агентом Алексеевым, якобы проведенного в присутствии прокурора Пермского окружного суда Шама-рина еще 12 февраля 1919 года. Сам П.Я. Шамарин также утверждал, что в его присутствии агент уголовного розыска С.И. Алексеев (12 февраля 1919 года в Перми), а спустя десять дней – И. А. Сергеев (21–22 февраля в Екатеринбурге) допрашивали П.С. Медведева-Бобылева. Но в материалах следственного дела ни в протоколе, подготовленном С.И. Алексеевым, ни, соответственно, в протоколе, подписанном И.А. Сергеевым, упоминаний о присутствие при допросе кого-либо, кроме следователя и подозреваемого, нет. Если учесть, что и Алексеев, и Сергеев были профессионалами, то подобное упущение в столь важной официальной бумаге, как протокол допроса ключевого свидетеля, представляется невероятным.
Генерал М.К. Дитерихс в своей книге тем не менее пишет:
«…Сергееву уже не пришлось пользоваться всеми этими лицами (имеются в виду Медведев и другие свидетели. – Примеч. авт.), и они попали на изучение к новому следователю (Соколову. – Примеч. авт.)».
Подобное замечание может говорить лишь об одном: допроса Медведева-Бобылева, будто бы проведенного отстраненным от дела И.А. Сергеевым, вообще не было!
Нужно отметить, что и сами «показания» Медведева (даже если предположить, что задержанный действительно был Медведевым и его допросы действительно производились) не содержали в себе ничего нового, о чем бы ранее не говорили уже известные следствию «очевидцы».
Сам арестованный упорно отрицал, что он участвовал в расстреле, и даже тогда, когда «ему была сделана очная ставка с его женой (документальное подтверждение очной ставки в материалах дела отсутствует. – Примеч. авт.), он говорил, что в момент самого расстрела Янкелъ Юровский послал его на улицу послушать, будут ли слышны выстрелы. Но показания Летемина, Проскурякова, Якимова и жены Медведева определенно устанавливают, что Медведев никуда в это время не выходил и был единственным из охранников, который участвовал фактически в расстреле».
В самих показаниях можно обнаружить очень много разного рода несоответствий. На первом допросе Алексеевым задержанный называет имена великих княжон, впрочем, с ошибкой (Ксения вместо Анастасии), но уже на допросе Сергеева уверяет, что, хотя он и видел княжон ежедневно, он не знает их имен.
Будучи то ли караульным начальником, то ли разводящим (его должность так и не установлена!), на допросе у Сергеева Медведев уверенно утверждает, что приступил к службе 24 мая 1918 года и в тот же самый день туда прибыла вся семья Романовых, которую он «пересчитал» вместе с Авдеевым и Мошкиным. Но это невозможно, так как Николай Александрович, Александра Федоровна с дочерью Марией прибыли в Екатеринбург из Тобольска 30 апреля, а все остальные – в ночь на 23 мая 1918 года. Разумеется, некоторая путаница всегда возможна. Но ее количество в «показаниях» Медведева превышает любые допустимые возможности.
Впрочем, просидеть в екатеринбургской тюрьме Медведеву-Бобылеву пришлось недолго. 25 марта 1919 года он умер от сыпного тифа и 27-го того же месяца похоронен. Событие это занесено в метрические книгах Градо-Екатеринбургской Михайло-Архангельской церкви за 1919 год в ст. № 50 и подписано священником А. Глубоковским. Официальное свидетельство о смерти, оформляемое в подобных случаях начальником тюрьмы и тюремным врачом, отсутствует.
Екатеринбургский прокурор В.Ф. Иорданский в переписке с казанским коллегой Никандром Миролюбовым (из собрания Гуверовского института университета в Стэнфорде) писал о смерти Медведева:
«I am hurrying to let you know of the most deplorable news I have just received. A short while ago Medvedev, the prisoner connected with the imperial case, fell ill with typhus, and on 25 March when he was already in the typhus block, he died. Before he was placed in the prison, a cell had been prepared according to my special instructions; despite the fact that there had been no illness in it, it was specially scrubbed down, because there had been a lot of illness in the same prison… Medvedev died on 25 March, but his death was only communicated to me by the head of the prison on 29 March. I was not informed at all of his illness… one cannot help wondering whether there was some sort of corruption in this matter, and whether he disappeared or escaped with somebody's collaboration. This is only speculation, but with that in mind I gave the militia instructions to carry out a detailed inquest, giving personal orders to this end and demanding a death certificate… in the light of the incorrect handling of the affair by the prison governor, I demanded through the prison inspector to know why neither I nor Investigator Sokolov were informed of Medvedevs illness, and why we were told so late of his death… this is also unsatisfactory because, although he was questioned thoroughly according to what facts were known at the time, he should have been questioned a second time».
(«Спешу сообщить крайне прискорбное известие, только что полученное мной. Недавно заключенный Медведев, замешанный в Царском Деле, заболел тифом и скончался 25 марта в тифозном бараке. Перед тем как он был доставлен в тюрьму, для него была приготовлена, согласно моим инструкциям, одиночная камера, и возможность инфекции была исключена, камеру буквально выскребли, ведь в тюрьме свирепствовала эпидемия… Медведев умер 25 марта, однако о его смерти мне было сообщено начальником тюрьмы лишь 29-го. О его болезни мне ничего не доложили… поневоле задумаешься, не подстроена ли вся эта темная подозрительная история с его смертью: не исчез ли Медведев, не сумел ли он бежать с чьей-то помощью. Это всего лишь предположение, но именно это я имел в виду, когда отдал милиции распоряжение провести тщательное расследование случившегося и потребовал представить свидетельство о смерти… в свете неправильного отношения к произошедшему начальника тюрьмы я потребовал через тюремного инспектора объяснений, почему ни мне, ни следователю Соколову не было доложено о болезни Медведева и почему нам так поздно сообщили о его смерти… все это так некстати еще и потому, что хоть Медведев и был тщательно допрошен по поводу известных в то время обстоятельств дела, его должны были допросить второй раз».)
Эти слова Иорданского прямо подтверждают наше предположение о том, что никакого повторного допроса арестанта никогда и никем не производилось.
В 1928 году бывший товарищ прокурора Екатеринбурга Николай Остроумов в письме великой княгине Ксении Георгиевне (в связи с делом Анны Андерсон) категорически утверждал, что на повторном допросе Медведева, проводимом Сергеевым, присутствовал именно он сам, а не пермский окружной прокурор П.Я. Шамарин:
«There were only three people present at the examination – myself, Sergeyev and Medvedev. It was an uncanny, fearful, and never-to-be-forgotten experience. Medvedev, white as a sheet, sitting on a chair by the desk facing Sergeyev. The realization that he was about to die showed on his face. He knew that nothing could save him from his punishment for the crime of regicide. Medvedev, in a low excited voice, told of how the emperor had been killed, the empress, the sick Tsarevich Alexei, the grand duchesses, and their servants».
(«На допросе присутствовали лишь мы трое — я, Сергеев и Медведев. Это было непередаваемое по своей жути ощущение, его невозможно забыть. Медведев, мертвенно-бледный, белее полотна, сидел на стуле напротив Сергеева. На его лице читалось предчувствие близкой смерти. Он знал – его уже ничто не спасет от возмездия за преступление цареубийства. Медведев рассказывал тихим взволнованным голосом, как были убиты император, императрица, больной Царевич Алексей, великие княжны и их слуги».)
В записках же французского коменданта Жозефа Ласье «Сибирская трагедия»[140]140
Lasies Joseph. La Tragedie Siberienne. Paris, 1920.
[Закрыть] автор приводит реплику самого следователя Соколова, вырвавшую в разговоре с Ласье, произошедшем немедленно после получения известия о смерти Медведева:
«– Alas, the witness died of typhus without giving anything away…» («Увы, свидетель умер от тифа, так ничего и не выдав»).
