355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александра Рипли » Возвращение в Чарлстон » Текст книги (страница 6)
Возвращение в Чарлстон
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 22:32

Текст книги "Возвращение в Чарлстон"


Автор книги: Александра Рипли



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 48 страниц)

11

И Стюарт первым нашел выход. Чтобы рассчитаться с долгами за сезон 1901 года, он велел своему поверенному продать кусок земли по другую сторону дороги из Чарлстона в Саммервиль. Покупателя звали Сэм Раггс.

Сэм Раггс, хитрый краснолицый плотный человек лет тридцати, был, что называется, рубаха-парень. Сын издольщика, он еще мальчишкой дал себе клятву, что никогда ни на кого не будет работать. Уже в одиннадцать лет у него был собственный бизнес – контрабанда виски. Несмотря на штрафы и частые отсидки, ему постепенно удалось собрать кругленькую сумму в зеленых. Тогда он сказал «прости» своей семье, друзьям, покупателям и местным властям, которые его так хорошо знали. Сэм покинул родную Джорджию ради Южной Каролины и будущей респектабельности.

На земле, купленной у Стюарта Трэдда, он построил маленький универсальный магазинчик. Место идеально подходило для его целей: из чужих сюда мало кто заглядывал, и в лесу поблизости можно было спрятать перегонный куб. Магазинчик был достаточно близко от Чарлстона и Саммервиля для постоянных покупателей Сэма, а негритянский поселок в Барони служил хорошим прикрытием – отсюда к Сэму стекались покупатели его убогих законных товаров. Никакому шерифу и в голову не пришло бы спрашивать, с чего это он, Сэм, сюда забрался.

Под магазин была отведена одна большая комната. Сэм занимал три еще больших в задней части дома. Они были обставлены прекрасной мебелью и натоплены так, что это казалось роскошью. Готовить и убирать Сэм нанял негритянку из поселка. Ее звали Мериголд, и она была такая же жизнерадостная, как это имя.[1]1
  Мериголд – ноготки, календула (англ.).


[Закрыть]
Она совершенно избаловала Сэма. А когда с ним подружился Стюарт, она избаловала и Стюарта.

Контраст между неуютным, раздираемым распрями домом Стюарта и жилищем Сэма был разительным. Стюарту никогда не хотелось уезжать от Сэма домой. Но в комнатах за магазином его прельщал не только комфорт. Раггс дорожил мнением Стюарта, спрашивал его советов насчет того, как расширить дело и какие новые товары выставить на прилавок. Благодаря Сэму Стюарт чувствовал себя важным и значительным и вскоре почти все время стал проводить у Сэма.

Маргарет призналась Энсону, что ей уютнее и спокойнее, когда Стюарта нет в лесном доме. Энсон ничего не ответил. Порядочность не позволила ему согласиться. Но в глубине души он просто блаженствовал, когда Стюарт бывал в отъезде, потому что в это время Энсон мог доставлять Маргарет маленькие радости. Он начал вывозить ее на короткие экскурсии, они съездили в двуколке в ее старый дом, в Саммервиль, к церкви Святого Андрея, безмолвной, с закрытыми ставнями. Маргарет каждый раз так ликовала, что эти совместные вылазки становились все чаще и продолжительней. С приходом весны они начали ездить в Чарлстон, и восторгу Маргарет не было предела.

Энсон с тревогой думал о Стюарте. Им следовало бы приглашать его, говорил он себе. В конце концов, Маргарет его жена. Но были и другие причины для беспокойства. Энсон слышал, о чем судачат работники. Они считали, что Стюарт напрасно держится накоротке с Сэмом Раггсом и теми сомнительными дамами, которые захаживают в комнаты за магазином. Для негров Раггс был, что называется, белой швалью, и Трэдду никак не подобало водить с ним компанию.

Но пока Энсон размышлял над этой проблемой, Сэм Раггс ее решил. Он купил исключительное право продавать в Южной Каролине одну из моделей новых безлошадных экипажей и сделал Стюарта своим партнером.

– Брат! – прокричал Стюарт. – У тебя на глазах происходит революция. Это «кюрвд дэш олд». Смотри, какой красавец!

Стюарт сидел на высоком черном кожаном сиденье автомобиля. Сам автомобиль был тоже черный, с квадратным капотом и огромными украшенными красным и золотым колесами. Блестящие медные фонари, прикрепленные и спереди, и сзади, вибрировали в такт работе мотора, от них на траве плясали солнечные зайчики. Стюарт был в темных очках и в кепи, на лице у него сияла широченная счастливая улыбка. Такой улыбки Энсон не видел у него уже несколько лет.

Условия делового сотрудничества с Сэмом были крайне просты. Стюарт должен разъезжать на «олдсе» по всему штату, демонстрировать его и принимать заказы. Его комиссионные должны были пойти на уплату долга: Стюарт написал Сэму расписку на половину стоимости лицензии и стал его равноправным партнером по продаже «олдсов».

Стюарт немного прокатил брата и Маргарет, взял у Энсона немного денег, упаковал чемоданчик и уселся в машину.

– Ждите меня, я вернусь – когда-нибудь! – рявкнул он, нажал на клаксон и с грохотом и ревом умчался.

Он отсутствовал неделями, возвращался домой возбужденный, в прекрасном настроении, проводил вечер, рассказывая Энсону и Маргарет о своих дорожных приключениях, а наутро опять отъезжал от крыльца на бешеной скорости. Жизнь Энсона и Маргарет была куда менее захватывающей. Для развлечений они выбирались из дома раз или два в неделю, обыкновенно в Чарлстон. Они ходили на концерты оркестра в парк Уайт Пойнт Гарденс или в Воздушный купол – так назывался театр на открытом воздухе в Хемптон-парке. Они обнаружили поразительный новый магазин на Кинг-стрит, где на прилавках блестела всякая всячина и все стоило пять или десять центов, и подолгу застревали там. Они съездили на экскурсионном поезде в Бофорт и обратно, уложив в корзинку для пикников бутерброды и аккуратно перевязав их ленточками. Они прокатились на туристическом пароходике на остров Пальм, где весь вечер играл Первый артиллерийский оркестр и профессор Уолдо Э. Лайон, чемпион по акробатической езде на велосипеде, давал бесплатные часовые представления через каждый час.

– Я никогда в жизни не была так счастлива, – повторяла Маргарет.

А Энсон носил ее счастье в своем сердце как потаенное сокровище.

Наступила осень, дни сделались короче, но Маргарет упрашивала Энсона не обращать на это внимания.

Еще не холодно, мы можем еще разочек съездить на пикник или покататься на лодке, – настаивала она.

И Энсон не мог ей отказать. В ноябре она подхватила простуду, которая с ужасающей скоростью переросла в воспаление легких.

Стюарт был в отъезде. Стюарт всегда был в отъезде. Он пропустил дни рождения детей, день рождения Маргарет и даже свой собственный. Энсон и Занзи по очереди дежурили у постели Маргарет и вместе радовались, когда миновал кризис.

Болезнь была недолгой, но Маргарет понадобилось больше полугода, чтобы окончательно оправиться. Энсон заботился о ней. Он окружил ее такой любовью и нежностью, что даже Маргарет увидела в этом нечто необыкновенное. Ее всю жизнь баловали, ей всю жизнь потакали, но ни с чем подобным чувству Энсона она еще не сталкивалась. Много лет подавляемое, оно теперь, благодаря слабости и беспомощности Маргарет, вырвалось и хлынуло наружу. Он угадывал ее желания еще до того, как она осознавала их сама, он изобретал для нее маленькие сюрпризы и удовольствия, он умел ее утешить и успокоить, – она жила, окруженная теплом и уютом его постоянного внимания.

– Не уходи, не оставляй меня, Энсон, – просила она, когда дела требовали его присутствия.

– Я скоро вернусь, – неизменно отвечал он.

– И так всегда? Ты всегда будешь возвращаться? Ты обещаешь, что никогда меня не покинешь?

И Энсон пообещал.

Когда Маргарет немного окрепла, они стали совершать короткие прогулки или объезжали на двуколке плантацию, любуясь, как оживают леса и парки с приходом весны. Мир вокруг них расцветал, менялся, становился нежнее. И они менялись вместе с ним. Не отдавая себе отчета в том, что происходит, они переселились в страну под названием Как Будто. Они жили в странном и невинном подобии брака: они делили кров, но не постель, обменивались взглядами, но не ласками. Эта игра доставляла им огромное наслаждение. Хрупкий мирок, который они построили, мог существовать только в совершенной замкнутости, заключенный в радужный мыльный пузырь любовного обмана.

Когда Стюарт приезжал домой, они возвращались в реальный мир и смотрели на этот мир с недоверием и враждебностью. Но Стюарт не задерживался надолго, и они снова оставались вдвоем, сосредоточенные друг на друге, счастливые.

Они не старались сознательно кого-либо обмануть. Они открыто выказывали друг другу свою влюбленность. Но чувство их было таким нежным и Энсон оберегал его так истово, что в глаза бросалась только невинность их отношений. Даже слуги не замечали никаких перемен. На их взгляд, Энсон продолжал по-прежнему заботиться о мисс Маргарет, хотя она уже поправилась. Занзи знала, что Маргарет любит Энсона, у Маргарет не было от нее секретов. О нравственности или безнравственности этого чувства Занзи не задумывалась. Ее девочка была счастлива; все остальное не имело значения.

Жизнь их была приятной; казалось, природа и люди, сговорившись, заботились об этом. Небо даровало им в нужное время солнце и в нужное время дождь, и такого хорошего урожая на их памяти в имении еще не было. Слугам надоело тратить силы на борьбу с Занзи, и они вернулись к своим прежним привычкам. Обеды были превосходны, дом сиял чистотой, свежее белье хрустело. Маленькому Стюарту исполнилось четыре, Пегги – три. У них был свой собственный детский мир, и они редко вторгались в мир Энсона и Маргарет. Но им следовало бы понимать, как опасен их нереальный мир. Следовало бы знать, что он слишком прекрасен, слишком хрупок и слишком дорог им обоим, чтобы быть долговечным.

Маргарет Гарден Трэдд по сути своей была глупой и балованной женщиной-ребенком. Ее увлечение приемами и бальными платьями осталось в прошлом – она с легкостью отвергла все приглашения на этот сезон, потому что не могла выезжать с Энсоном, часами не расставалась с коробкой сувениров, перебирая то, что сохранила на память о сезоне 1901 года. Кукла, купленная для Пегги, стояла у Маргарет в комнате, и Маргарет меняла ее роскошные наряды не реже раза в неделю. Она часами лежала в ароматизированной воде, каждый день подолгу выбирала себе одежду и пыталась по-новому уложить волосы. Ее не интересовали ни ее дети, ни кто-либо вообще, кроме нее самой. Ни даже Энсон – вначале.

И только когда она стала для Энсона женой-грезой, Маргарет начала постепенно понимать, что такое любовь. Сначала она пыталась просто подражать ему, действовать по его правилам в той игре, которую они затеяли. Когда Энсон делал ей маленький подарок, она старалась сразу же придумать ответный. Когда Энсон отодвигал со сквозняка ее стул, она немедленно поправляла занавески, чтобы солнце не било ему в глаза.

Потом, когда Маргарет поняла, насколько хорошо она себя чувствует, окруженная восхищением Энсона, она стала старательно придумывать, чем бы порадовать его, не дожидаясь первых шагов с его стороны. И тут она поняла, что быть таким внимательным, как Энсон, совсем не просто. Он был сущим гением по части угадывания ее желаний, а у нее ни на что подобное не хватало воображения. Но она узнавала его все лучше и наконец, после года вдвоем, поняла, что его радует. Его радовало ее счастье. Энсон действительно жил ради нее, радовался, когда радовалась она. Маргарет была изумлена, испытывала чуть ли не священный ужас. Она никогда не думала, что это и означает «любить». Она почувствовала себя недостойной подобного обожания и преданности – на это ее душевной щедрости хватило – и впервые в жизни, думая только об Энсоне и не думая о себе, Маргарет испытала любовь. Она полюбила Энсона.

Это было первое недетское чувство, первый шаг Маргарет на пути к взрослости. Ей было двадцать лет.

Маргарет была потрясена. Она чувствовала, что открыла величайшую в мире тайну. «Нужно рассказать об этом Энсону», – первое, что подумала она, стремясь излить свою душу. А потом тихонько рассмеялась.

– Глупости, – громким шепотом сказала она, – Энсон и так знает.

Кроме того, было уже поздно. Он наверняка крепко спит. Она стала думать об Энсоне, о том, какой он чудесный, Энсон, она обнимала себя от радости, что так его любит. В ней зашевелилось что-то новое – что-то незнакомое ей и древнее, как сама жизнь.

Маргарет взяла свечу и неслышными шагами прошла через холл к его спальне. Она отворила дверь и так же бесшумно ее за собой закрыла. Высоко подняв свечу, она приблизилась к постели.

Во сне Энсон выглядел юным и беззащитным. Маргарет стояла, с любовью глядя на него. Потом она задула свечу и швырнула ее на пол. Поверх нее она бросила свою одежду, скользнула под одеяло и легла возле Энсона, наслаждаясь его теплом.

– Энсон, – прошептала она. – Энсон, хватит спать.

– Что? – Энсон пошевелился, почувствовал ее рядом с собой и, мгновенно проснувшись, сел в постели – прямой, как столбик. – Маргарет? Что случилось? Что происходит?

Маргарет обняла Энсона за шею и пригнула его голову к себе, так чтобы их губы встретились. Это был их первый поцелуй.

– Я люблю тебя, – сказала она, коснувшись губами его губ.

Самообладание Энсона, окрепшее за эти долгие годы, мгновенно растаяло под ее требовательными руками. Остались только нежность и сверхъестественная способность угадывать каждое ее желание. Его терпеливость и бережность в нужный момент сменилась горячностью, требовательностью и настойчивостью. Он был девственником, а Маргарет – искушенной замужней женщиной, но благодаря ему она испытала такое блаженство и такую свободу, о самой возможности которых прежде не догадывалась. Их иллюзорный союз стал навеки реальным, совершенным союзом двух тел, сердец и душ.

Когда Маргарет проснулась, в комнате было темно, но по ярким полосам света у краев задернутых занавесок она поняла, что уже наступило позднее утро.

– Мы проспали, – прошептала она со смехом.

Она шевельнулась, чтобы толкнуть локтем Энсона. Ее рука упала на холодную взбитую подушку.

Маргарет села в постели. Она была у себя в спальне, одна; ее одежда, аккуратно сложенная, висела на стуле. Она хихикнула. Наверное, Энсон перенес ее сюда, когда она заснула. Напрасно он беспокоился. Она гордилась своей любовью к нему, она не боялась, что об этом узнают. Но она понимала, что Энсон хотел ее защитить. Он всегда оберегал ее и о ней заботился. Маргарет почувствовала, что изнемогает от любви к Энсону.

Она вскочила с постели так торопливо, что чуть не упала; ей надо было поскорее одеться и бегом бежать, чтобы найти Энсона. Когда она потянулась к расческе, на глаза ей попался конверт. «Любовное письмо, – подумала она. – Да, Энсон само совершенство». Она торопливо разорвала бумагу на сгибе.

– «Мне нет прощения за то, что я сделал, – прочла она. – Я предал нас всех. С этим бесчестьем я не могу жить. Умоляю, прости меня. Прощай».

У Маргарет перехватило дыхание. Она почувствовала, что ее сковал смертельный холод. Закатив глаза, она мешком рухнула на ковер.

12

Горе Маргарет было таким острым, что ей не захотелось жить. «Он обещал, – мысленно выкрикивала она, – остаться со мной навсегда. И он ушел». Она отказывалась есть и не могла спать. Она не хотела ничего, кроме забвения.

Стюарт вернулся домой тремя неделями позже, в тот день, когда негры из поселка прекратили искать тело Энсона. Должно быть, он утопился, говорили они, и его тело унесло течением в залив, а потом в открытое море. Но Стюарт отказывался верить. Он потребовал, чтобы они снова обшарили все леса, и день за днем на взмыленной лошади скакал от одной поисковой партии к другой, подгоняя черных, выкрикивая имя Энсона.

– Этого не может быть, – плачущим голосом повторял Стюарт, – он не мог исчезнуть.

Стюарт истощил все силы на бесплодные поиски и, когда стало ясно, что больше ничего сделать нельзя, ввалился в дом и растянулся на полу, измученный и отчаявшийся. Он уснул тяжелым, похожим на беспамятство сном.

Разбудила его Маргарет. На лице у нее была написана злоба, глаза горели. Снедавшая ее ярость была так сильна, что Маргарет вся трепетала от возбуждения. Ее любовь к Энсону превратилась в чистейшую ненависть, когда она поняла, что беременна.

– Сейчас я тебе кое-что расскажу о твоем обожаемом маленьком братике, – прошипела она, наклонившись к уху Стюарта. – Он наставил тебе рога, вот что. А потом ему стало страшно взглянуть в лицо тебе или мне. Поэтому он и покончил с собой. Потому что был трусом.

Маргарет говорила и верила собственным словам. Воспоминания стерлись, перепутались и превратились в твердую уверенность, что Энсон с обдуманным намерением соблазнил ее, а потом бросил. И теперь, твердо зная, что говорит правду, она изливала на почти глухого к внешнему миру Стюарта свою ненависть. Когда наконец смысл сказанного дошел до него, Стюарт застонал, заорал и велел ей замолчать. Маргарет качнулась назад и, сидя на корточках, рассмеялась хриплым, каркающим смехом.

Стюарт, пошатнувшись, встал на ноги, выбежал из дома и бросился к автомобилю. Он не возвращался три месяца.

Когда он, грязный и заросший, наконец вошел в дом, от него пахло дешевым виски, но он был абсолютно трезв и обратился к Маргарет с ледяным спокойствием.

– Я намерен признать твоего ублюдка, – сказал он, – потому что не хочу, чтобы на моих детей пал позор их матери. Но я не желаю видеть его, Маргарет, и не желаю видеть тебя. Я распоряжусь, чтобы мои вещи перенесли в главный дом, и ты никогда не переступишь его порога. Если тебе понадобится что-то мне сообщить, ты напишешь записку и слуга ее отнесет.

Стюарт вышел, не оглянувшись на жену. Неловкий от усталости, он влез в автомобиль и поехал в сторону главного дома. Оказавшись между двух пыльных, голых, незасаженных полей, он остановился и уронил голову на руль.

– Энсон! – проговорил он и заплакал.

В этот же день, помывшись, побрившись и переменив одежду, Стюарт отправился навестить Сэма Раггса.

Сэм встретил его с шумной радостью. Оказывается, он как раз дожидался Стюарта. У него, у Сэма, прекрасные новости. Они оба разбогатеют.

Радостное возбуждение Сэма оказалось заразительным. На минуту Стюарт забыл все свои несчастья и с легким сердцем поднял стакан, чтобы вместе с Сэмом выпить за будущее.

Однако новости Сэма едва ли обрадовали Стюарта. У Сэма теперь имелось исключительное право на продажу автомобилей Форда в Чарлстоне, и Сэм хотел, чтобы Стюарт стал его партнером в этом деле на прежних условиях.

– Даю голову на отсечение, – уверял Сэм, – что «форд» будет продаваться в десять раз лучше «олдса». А может, и в сто.

Стюарт отставил стакан:

– Нет, Сэм, это не для меня. Я должен развязаться с автомобилями и заняться имением. Теперь, кроме меня, это делать некому. На самом деле я зашел еще и потолковать насчет нашей торговли «олдсами». Я хочу продать свою долю.

Сэм снова налил им обоим. Дело в том, объяснил он, что с «олдсами» уже покончено. Он уже продал лицензию на них одному парню из Саммервиля. Но Стюарту причитается не больше пятидесяти долларов. Комиссионные, которые он успел собрать, едва покрывают стоимость демонстрационной модели.

– Мне очень жаль, Стюарт, но бизнес есть бизнес. – И Сэм протянул руку. – Надеюсь, мы не поссорились?

Стюарт ответил рукопожатием.

– Нет, Сэм, не поссорились. Надеюсь, и виски у тебя хуже не стало. Мне не помешала бы бутылка-другая твоего зелья. Я съезжу по делам и возьму его по дороге домой.

Автомобиль Стюарта стоял у порога. В лучах безжалостного послеполуденного солнца Стюарт увидел его с пугающей четкостью. Яркая отделка, золотая и красная, облупилась и потускнела под слоем дорожной пыли. Медные фонари уже не блестели, передний держался на одном винте. Он покачивался, готовый упасть.

Стюарт улыбнулся, как всегда залихватски погудел в рожок и нажал на газ. Когда из магазина его было уже не видно, плечи у него беспомощно поникли.

В бумагах Энсона по имению остались записи, что и как сажать в следующем году. Стюарт очень старался действовать по указаниям брата, но у него не было опыта, и дела шли скверно. Изо дня в день он возвращался в главный дом измученный, злой, павший духом. Бежать от действительности ему помогало виски. Обычно это было дешевое крепчайшее зелье Сэма. Каждый вечер повторялось одно и то же: сначала Стюарт произносил сардонические тосты, обращаясь к портретам своих предков, затем в припадке ярости проклинал судьбу, потом затихал, охваченный угрюмой жалостью к себе, и наконец заливался пьяными слезами, восклицая в порыве чувствительности: «О мои бедные дети!» Он был убежден, что только они, маленький Стюарт и Пегги, его не предали.

Случалось, в этом состоянии он отправлялся в лесной дом и громко вызывал кого-нибудь из слуг, требуя привести к нему детей. Он обнимал малышей с такой силой, что они пугались и начинали плакать. Тогда он отталкивал их и торопливо уходил, рыдая и бормоча, что Маргарет пытается настроить против него его малюток.

Накануне Рождества Стюарт распорядился, чтобы Стюарта-младшего и Пегги привели к нему в главный дом на ежегодную церемонию вручения подарков. Мальчику исполнилось шесть лет, и, как решил его отец, ему уже пора понемногу узнавать, чего от него ждут в будущем.

– В конце концов, – сказал Стюарт-старший портретам предков, – это ради него я гроблю себя на плантации. Когда-нибудь он ее унаследует.

Рождественское утро встретило его солнцем и свежестью, легкий ветер с реки шевелил испанский мох на деревьях и осушал от росы огромные, вытянувшиеся сверх всякой меры кусты ярко-алых камелий. Стоя на нижней ступеньке парадной лестницы, устремлявшейся к массивному украшенному колоннами порталу, Стюарт ощущал и груз традиций, и исходящее от них успокоение. Когда-то он так же стоял рядом со своим отцом, а теперь рядом с ним стоит его сын.

Негры из имения по очереди подходили за своими подарками, мужчинам полагалась бутылка вина и новые рубашка и брюки, женщинам – отрез ситца, а детям – сласти. «Рождественский подарок», каждый раз говорилось Стюарту, и «счастливого Рождества». Он отвечал тем же пожеланием. Дочь и сын хором подхватывали его слова. Они раздавали леденцы и, возбужденные происходящим, хихикали вместе с каждым подошедшим чернокожим ребенком.

Когда с подарками было покончено, негры начали петь. Трэдды тоже запели, их захватил бодрый, энергичный ритм, они притопывали и хлопали в ладоши. «Родился у Марии сын», – зазвучало в утреннем воздухе, а затем: «Посмотри, пастух к яслям подходит».

– Войдите в дом, – сказал Стюарт детям, – и вы увидите, что папа для вас подготовил. – Он надеялся порадовать их множеством дорогих и совершенно неподходящих игрушек.

– Вчера вечером Санта Клаус принес нам сестричку, – сообщила Пегги. – Ух, у нее такой нелепый вид!

Стюарт нахмурился. Ему удалось забыть о прошлом, но ненадолго. Пегги не заметила перемены в его настроении и продолжала болтать:

– Занзи говорит, что у всех белых младенцев дурацкий вид и что она исправится. Но ей придется очень исправиться, чтобы с ней можно было играть. А сейчас она противная, мне больше нравятся куклы. Они не плачут. Занзи говорит, что мамины папа и мама смотрят с небес на сестричку и улыбаются, потому что мама назвала ее Гарден. Но я думаю, что мама об этом не знает. Я слышала, как она сказала Занзи, что назвала сестричку Гарден, потому что хотела бы по-прежнему носить это имя. Папа, а что это значит?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю