355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александра Рипли » Возвращение в Чарлстон » Текст книги (страница 11)
Возвращение в Чарлстон
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 22:32

Текст книги "Возвращение в Чарлстон"


Автор книги: Александра Рипли



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 48 страниц)

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
1918–1923

24

«Ты нужен дяде Сэму».

Этот плакат висел в приемной банка, Стюарт как раз проходил мимо него. Но Стюарт больше не пригибался, не чувствовал себя униженным – ему было не до этого. Он был слишком несчастен. Он ненавидел банковское дело, ему было тошно сопровождать Маргарет на приемы и танцевать с девушками, которые были на голову выше его; и его уже трясло при виде стариков и старух, которые наперебой твердили ему, как он похож на своего отца или, еще лучше, на деда. Кого-кого, а стариков в Чарлстоне хватало.

– Доброе утро, Стюарт.

– Доброе утро, мистер Эндрю.

– Один из наших клиентов хочет сделать особый вклад. Мистеру Уолкеру потребуется твоя помощь. – И Эндрю Энсон подмигнул Стюарту.

Стюарт кивнул с вымученной улыбкой. Когда-то эта затея с особыми вкладами его забавляла. Но сейчас он подумал только о том, что снова перемажет костюм или рубашку и мать прочтет ему очередную лекцию. В ячейках всегда было полно мусора, во многих и паутины, и занозить там руки было проще простого.

Сделать особый вклад означало спрятать ликеры и виски. Сторонники сухого закона уже победили в столице Южной Каролины Колумбии и теперь, несомненно, должны были победить в Вашингтоне. Восемнадцатая поправка победоносно шествовала по всей стране. В сентябре на территории штата запретили производство виски. Потом возьмут и запретят импорт. И кто может поручиться, что в конце концов законодатели не запретят держать в доме спиртное?

Эндрю Энсон сделал пристройку к банку – просторное помещение, сплошь уставленное стеллажами от пола до потолка. По городу быстро распространился слух о появлении «ячеек для особых вкладов», и многие клиенты поспешили зарезервировать места для запасов спиртного, которые хранили у себя дома, а также для новых партий, заказанных у поставщиков.

Стюарт с улыбкой подумал о перегонном кубе, который Сэм прятал у себя за магазином, в роще. Сэм Раггс иногда разрешал ему сходить туда и подбросить дровишек в огонь. Юноша живо вспомнил резкий, приторный запах булькающего варева и то, как в него падали мухи. Они кружились слишком низко над открытыми чанами и пьянели от алкогольных испарений. Иногда работники, приставленные к кубу, заключали пари, сколько насекомых встретит смерть в ближайшие десять минут.

Стюарт был готов биться об заклад, что благодаря сухому закону дела у Сэма пойдут в гору. Самогонный бизнес станет куда прибыльнее агентства по продаже «фордов». Но как же не хватало Стюарту честной трудовой грязи на ладонях и под ногтями, как тосковали по моторам его ловкие пальцы!

– Мистер Трэдд? Мне нужна ваша помощь. Зайдите за дом.

– Да, сэр, мистер Уолкер. Иду. – Ноги у Стюарта не слушались, были как ватные. «Я ненавижу это место, – думал он. – Еще больше, чем школу. В школе хоть каникулы бывали. А я все прошлое лето не вылезал из города. Пегги и Гарден были в Барони, а я что? Весь день в банке и весь вечер – мамины нотации. Что бы ей уехать из города и оставить меня в покое… Я бы хоть с друзьями встречался. Так нет, ей тоже надо было остаться. Ей необходимы все эти званые чаепития с приятельницами и нужен я, чтобы в жару таскать для них мебель по этому дурацкому тесному дому».

– Мистер Трэдд!

– Да, сэр, мистер Уолкер, я иду.

Эндрю Энсон, наблюдавший за этой сценой из противоположного угла помещения, вздохнул. Стюарта не выгонят, он, Эндрю, дал слово. Но как бы ему хотелось подыскать для Стюарта хоть какое-то дело, которое мальчик сумеет не провалить. И еще ему хотелось бы, чтобы вид у Стюарта был не такой несчастный.

Маргарет занимали те же мысли. В чем дело, что происходит с ее детьми? Она искренне не могла понять, почему они не чувствуют себя счастливыми. Ограниченность и полное отсутствие воображения – эти далеко не лучшие качества были для самой Маргарет в каком-то смысле подарком судьбы: ей и в голову не приходило, что у других людей могут быть цели и честолюбивые устремления, отличные от ее собственных.

А ее цель в жизни была достигнута. Трэдды жили в городе и были приняты в обществе. Почему Стюарт и Пегги упираются и не желают ходить на приемы? Почему Гарден стала такой хмурой? Наконец-то она учится вместе с девочками своего круга и ей разрешено с ними дружить. И что, пригласила она хоть раз кого-нибудь из одноклассниц к себе домой? Ни-ко-го. И сама ни во что не играет, а слоняется по дому с унылым видом, и только. Занзи все время ворчит, что Гарден путается у нее под ногами… Занзи… Да, и Занзи очень изменилась. Дети теперь куда больше действуют ей на нервы. Конечно, она тоже не молодеет. «Интересно, сколько ей лет? – лениво подумала Маргарет. – С этими чернокожими никогда не поймешь». И вдруг холодок пробежал у нее по спине.

«Через мою могилу гусь перепрыгнул». Она вспомнила эту примету и заставила себя отбросить мысли о возрасте. Маргарет уже исполнилось тридцать три. В свой день рождения она плакала, пристально вглядывалась в зеркало, делала неприятные открытия и снова плакала. К тому времени Трэдды уже несколько месяцев провели на Трэдд-стрит, и жизнь Маргарет вошла в определенную колею, миссис Трэдд заняла свое место в том чередовании приемов и ответных визитов, под знаком которого проходили дни любой чарлстонской светской дамы средних лет. В первые недели после переезда с Шарлотт-стрит, когда новость о том, что Трэдды снова поселились в городе, только начала распространяться, на подносе у Маргарет в прихожей скапливалось особенно много визитных карточек.

И ее настойчиво просили возвращать визиты. Она выпивала в гостиных галлоны чая и разговаривала столько, что у нее садился голос. И узнавала многое о том единственном, что ее интересовало: о светском обществе Чарлстона.

Она узнала, что может появляться на улицах без сопровождения, что леди не только ходят в магазины и в гости, но даже совершают моцион в одиночестве, и ничего предосудительного в этом нет. Она услышала и приняла к сведенью множество сплетен. Она выяснила, что понапрасну стыдилась, живя на Шарлотт-стрит, – на той же улице в глубине сада стоял дом Уилсонов, а они играли заметную роль в светской жизни. И оказывается, в стесненном положении находились решительно все, а те, кто не находился, делали вид – считалось, что «приличные люди все потеряли во время войны». Маргарет видела, что ей и ее детям здесь рады, что чарлстонцы приветствуют их возвращение в свой прежний круг. И главное, Маргарет поняла, что она из девушки превратилась в матрону. Время вальсов безвозвратно прошло, ее коробке с сувенирами уже пятнадцать лет, и царицей балов нельзя стать на четвертом десятке. Но об этом лучше не думать, а то леди может расплакаться.

От этого портятся глаза и появляются морщинки, а даму с морщинками никто и никогда не пригласит танцевать. Непоследовательность Маргарет снова помогла ей сохранить присутствие духа; Маргарет всегда ухитрялась с жестокой трезвостью смотреть на вещи и в упор не видеть неприемлемых для себя истин.

Маргарет, сидя в постели, потянулась к звонку; вошла Занзи.

– Занзи, растопи камин и подай мне шаль. Я не встану, пока комната не прогреется, я не могу одеваться на холоде. И еще, принеси мне газету. Утром Пегги ее у меня просто выхватила, я ее и просмотреть не успела. Пегги думает, что в этом доме никто, кроме нее, не умеет читать.

А Пегги в это время читала брошюру о жизни Сьюзен Б. Энтони. Одновременно девушка отскребала огромную суповую кастрюлю. Дело происходило в судомойне при столовой Красного Креста, где работали все юные леди города. Это был их вклад в будущую победу над Германией. Пегги бы охотнее пошла в медсестры, но это было для дам постарше. А на долю молоденьких девушек оставалась столовая. Хорошенькие работали подавальщицами, менее эффектные личики можно было увидеть на кухне. Пегги, как оказалось, плохо готовила; ее поставили мыть посуду.

Она вытерла мыльные руки о передник и перелистнула страницу. Перед тем как погрузиться в чтение, она с трудом приподняла кастрюлю.

– Позвольте, я помогу вам, – прозвучал у нее за спиной мужской голос.

Пегги с усилием наклонила кастрюлю, из нее полилась мыльная вода.

– Я не нуждаюсь в помощи, – отрезала Пегги. – Женщина может справиться с любым делом не хуже мужчины. – Она резко опустила кастрюлю в чистую воду, чтобы ополоснуть. Раздался громкий хлюпающий звук. – Ну вот, – с торжеством в голосе сказала Пегги.

– Прекрасно. Но мне кажется, если человек что-то делает, он должен делать это хорошо, независимо от того, мужчина он или женщина.

Пегги обернулась к незнакомцу:

– Кто посмеет сказать, что я сделала это плохо?

– Боюсь, что я. – Это был курсант из Цитадели, одетый в парадную форму: белые перчатки, золотые галуны на рукавах и фуражке и блестящая, украшенная султаном сабля на перевязи винного цвета.

– Что? – Пегги опустила руку в чистую воду и кончиками пальцев нащупала у края кастрюли прикипевшие остатки супа.

– Благодарю вас, господин ревизор, – буркнула она. – Я исправлюсь. – Пегги снова погрузила кастрюлю в мыльную воду, забрызгав подол своего форменного платья, и схватила щеточку.

Курсант протянул руку к ее брошюре.

– Не вздумайте трогать! – Пегги яростно взмахнула щеткой.

Курсант выронил книжку:

– Простите, пожалуйста. Я просто подумал, не Гоголь ли это.

Пегги от удивления опустила щеточку:

– Что вы сказали?

– Вы назвали меня ревизором. Есть такая пьеса, ее автор русский писатель Гоголь. Когда я вошел, я заметил, что вы читали. И я подумал, что, может быть…

– Я знаю, кто такой Гоголь. – Пегги почему-то рассвирепела. И удивилась. Она думала, что, кроме нее, здесь, в этом городе, про Гоголя не знает никто.

– Меня зовут Боб Ферстон.

– Я – Пегги Трэдд.

– Ясно. Как Трэдд-стрит.

– Полагаю, что да. – Пегги почувствовала, что еще немного – и она, как обычно, двух слов связать не сможет. Ей всегда было очень трудно разговаривать с молодыми людьми. Именно поэтому она так не любила ходить на приемы, без которых Маргарет не мыслила себе жизни. В гостях Пегги становилась неуклюжей, наступала на ноги партнерам по танцам. Она ни на минуту не забывала, что у нее рябое лицо, что она некрасива. И она не умела того, что требовалось от девушки: улыбаться, ворковать, кокетничать с молодыми людьми и говорить им любезности. Так долго, как с Бобом Ферстоном, она еще ни с кем из молодых людей не беседовала… разве что со Стюартом и с мальчиками из старой школы у Бейкон Бридж, но они словно не замечали, что она девочка, и относились к ней просто по-товарищески.

Пегги наконец увидела, что платье у нее залито мыльной водой и что она обрызгала Боба Ферстона. На его форме темнели мокрые пятна. Пегги растерянно уставилась на это загубленное парадное великолепие, потом подняла глаза на лицо юноши. И вдруг поняла, что он красив, как киноактер, что он похож на Фрэнсиса Бушмена? Нет, этот слишком стар, скорее, на Дугласа Фербенкса. Пегги захотелось провалиться сквозь землю. Она вцепилась в кастрюлю и стала тереть ее с такой силой, что от щетки фонтаном полетели брызги и Боб Ферстон отскочил в сторону.

– Прошу прощения, мисс Трэдд. Я разыскиваю мисс Эмили Прингл. Не подскажете ли вы мне, как ее найти?

Пегги старательно не отрывала глаз от кастрюли.

– На входе. Раздает пончики, – буркнула она.

Она услышала, как он сделал несколько шагов и остановился.

– Что ж, всего доброго.

Пегги подняла глаза:

– До свиданья.

Боб Ферстон красивым движением отдал честь и вышел.

– Как я сожалею, что я ему нагрубила, – прошептала Пегги. – А потом швырнула щеточку на пол. – Ничего я не сожалею, – сказала она этому орудию производства. – Он как раз подходит для Эмили. Во всяком случае, если судить не по словам, а по его поступкам.

Какое нахальство делать мне замечания насчет кастрюли! Мыл бы ее сам, если уж так любит чистоту. – Она прополоскала кастрюлю и с грохотом поставила ее на барьер. – И с какой это стати он берет чужие книги?

И в ожидании очередной порции грязной посуды Пегги изо всех сил сосредоточилась на жизнеописании Сьюзен Б. Энтони.

Тележка с грязной посудой появилась, ее толкала Эмили Прингл.

– Ох, Пегги, – высоким от восторга голосом заверещала она, – какой этот Боб Ферстон красавчик, я никого красивее в жизни не видела! С ума сойти, как я волнуюсь. Его сосед по комнате должен был сопровождать меня сегодня на чайный бал, но сделал у себя в училище что-то не так, и его не отпустят. Поэтому вместо него со мной пойдет Боб Ферстон. С ума сойти, просто не верится! Он сказал, что ты ему объяснила, как меня найти. Пегги, он говорил что-нибудь такое? Он расспрашивал обо мне? Как ты думаешь, он мною интересуется?

Пегги начала вынимать из тележки посуду.

– Он просто спросил, где тебя искать. И ничего содержательного он не сказал.

– Господи, Пегги, да из тебя слова не вытянешь! Как он при этом выглядел? Когда он произносил мое имя, ты ничего не заметила? Какой у него был вид?

– Вид как вид. Он не знал, куда идти, а больше там замечать было нечего.

– А я-то так надеялась, – вздохнула Эмили. – Мне-то он сказал: «Ваша интересная приятельница мисс Трэдд указала мне дорогу». И я подумала, а вдруг он и тебе про меня что-нибудь сказал.

– Нет, Эмили. – Тон у Пегги стал куда более теплым. – Действительно ни-че-го. Если бы что-то было, я бы не стала от тебя скрывать.

В этот день Пегги после работы не вошла, а влетела в дом.

– Я перемыла столько посуды, что у меня, по-моему, на руках вся кожа слезет, – объявила она. – Обед готов? Я умираю с голоду.

– Думаю, мне стоит вымыть голову, – сказала она за столом, тщательно разравнивая масло на ломтике хлеба. – Мне почему-то кажется, мама, что ты заставишь меня пойти на этот ужасный чайный бал.

25

– Что это случилось с нашей мисс Трэдд? – спросила дама, ответственная за столовую Красного Креста. – Она вдруг стала такая приятная.

– Должно быть, у нее появился поклонник, – ответила даме помощница. – Поклонник – вот лучшее средство, чтобы у девушки исправились настроение и характер.

После их случайного знакомства Пегги разговаривала с Бобом Ферстоном еще три раза. Беседовали они не очень подолгу. Они виделись на трех чайных балах – так назывались первые всплески светской активности, которые подготавливали триумфальное шествие сезона.

Боб, как и полагалось по правилам, сперва танцевал с хозяйкой и почетной гостьей и только потом приглашал Пегги. После нее он танцевал со всеми дебютантками по очереди. «Для этого я здесь и нахожусь, – объяснял он Пегги. – В Чарлстоне на фронт ушло большинство мужчин и партнеров по танцам найти нелегко. Поэтому хозяйки домов, где устраивается бал, звонят нашему командиру и заказывают нужное количество курсантов. Так что танцевать – наш воинский долг»

Пегги было подумала, что и с ней он танцует из чувства долга. Но потом заметила, что Боб танцевал только с дебютантками и с ней. А ей ровно года не хватало до семнадцати – до возраста, когда состоится ее дебют и она начнет по-настоящему бывать в свете.

И сам традиционный дебют, то есть церемониал введения девушки в общество, который Пегги раньше так сильно презирала, считая следование этой традиции рабством для белых, теперь казался ей очень хорошим обычаем. А как бы иначе люди могли познакомиться и узнать друг друга?

Ее мнение о дебютах изменилось, когда Цитадель закрыли на рождественские каникулы и Боб Ферстон уехал домой.

– Все время ходить на приемы, – жаловалась Пегги, – и видеть все тех же нудных людей. Правда, и я их, наверное, раздражаю, – честно добавляла она.

Но наконец, за день до Рождества, Пегги получила письмо.

«Я вернусь в Чарлстон второго января, – сообщал Боб Ферстон. – Могу ли я вас навестить?»

Все в семье были очень удивлены: Пегги изо всех сил обняла и в обе щеки расцеловала сидевшую рядом с ней Гарден. «С днем рождения, сестричка! Счастья тебе, счастья, счастья!»

До почты на Брод-стрит Пегги бежала не останавливаясь; на почте дала телеграмму: «Письмо получила тчк приходите тчк буду весь день дома тчк». Уже пройдя полквартала, она бегом вернулась на почту, чтобы дописать: «Счастливого Рождества». Получилось больше десяти слов, но ее это не заботило.

Боб Ферстон был серьезный молодой человек. Когда он сделал Пегги замечание относительно недомытой кастрюли, он вовсе не пытался завязать разговор с незнакомой молодой девушкой, он действительно обращал ее внимание на плохое исполнение долга.

Верность долгу и ответственность – на этих принципах основывалась вся его жизнь.

Он был родом из интересной семьи. Его отец, Уолтер, был жителем штата Висконсин. В Южную Каролину он приехал в 1886 году, чтобы получить сведения об Ассоциации фермеров – так называлось массовое политическое движение во главе с Бенджамином Тиллманом. Уолтер Ферстон всю жизнь поддерживал Роберта Ла Фоллета, члена Палаты представителей, прогрессивного деятеля Республиканской партии в штате Висконсин, и был его ближайшим другом.

Ему-то Уолтер и написал благожелательный отзыв о целях движения и об организации работы на местах. И еще он написал, что не намерен возвращаться в Висконсин. В Южной Каролине, в маленьком городке под названием Маллинс, обязанном своим существованием переработке табака, он встретил некую мисс Бетти Истер.

Мисс Истер согласилась выйти за него замуж, но только при условии, что он останется в Маллинсе. Бетти Истер была старшим ребенком в многодетной семье, своему брату и трем сестрам она заменила мать, умершую при родах последнего ребенка. Бетти Истер не могла переехать в Висконсин: у нее было слишком развито чувство долга.

Уолтер Ферстон сначала стал компаньоном своего тестя, оптового торговца табаком, а когда тот через два года после свадьбы дочери умер, единоличным владельцем дела. Он и жена вырастили ее брата и троих сестер, а также троих собственных детей и дали всем образование. Боб был младшим в семье, его полное имя было Роберт Ла Фоллет Ферстон. Уолтер не потерял связи со своим другом и не изменил его идеям.

– Так что, как видите, я наполовину янки, – сообщил Боб девушке, – и, по мнению многих, наполовину социалист.

– Социалист! – обрадовалась Пегги. – Я тоже социалистка. Керенский был достойным руководителем, именно он, а не этот ужасный Ленин мог сделать что-то для несчастных русских крестьян. – И Пегги с возрастающей горячностью стала излагать Бобу свои путаные представления о революции, происходившей в России.

Боб слушал ее очень внимательно. Когда она наконец спустила пары, он старательно и подробно разъяснил ей суть таких явлений, как социализм, коммунизм и русская революция.

– Ну ладно, – сказала Пегги. – Если это социализм, то я, пожалуй, не настоящая социалистка. Но кто-то же должен что-то сделать для несчастных крестьян. Знаете, у них там такие суровые зимы, что им приходится есть древесную кору.

Боб улыбнулся:

– Вас это так заботит?

– Да, заботит. Я не могу перенести того, что вокруг столько несправедливости и что одни люди так скверно поступают с другими. – Пегги была абсолютно серьезна.

Зато ее лицо озарилось сияющей улыбкой чуть позже, когда она узнала, что Боб тоже страстный поклонник поэзии Эмили Дикинсон.

Боб навещал Пегги каждую неделю, в субботу вечером. А в субботу днем они ходили гулять. Разговаривали. Говорили о книгах, о политике и – все больше и больше – о себе.

– У Пегги появился поклонник, – сообщила приятельницам Маргарет. – Мне самой трудно в это поверить. Она ничуть не изменилась, такая же шумная, резкая и самоуверенная, а он красивый юноша, намного старше ее, и ему все это нравится. Вот уж действительно, на вкус и цвет товарищей нет.

А причины взаимной симпатии Пегги и Боба были просты. У них было много общего: жажда знаний, гуманистическая ориентация, широта интересов и ранний опыт социальной изоляции. Оба, и Боб, и Пегги, были среди сверстников почти изгоями. Пегги стремилась к серьезному образованию, и это углубляло разрыв между ней и другими девочками, чьи мысли были заняты вещами, более подходящими для юных леди. А Боб со своими популистскими теориями выглядел подозрительным элементом для членов мужского сообщества, где царила жесткая иерархия отношений и люди четко делились на черных и белых, хозяев и работников, демократов (то есть членов Демократической партии) и просто дикарей.

И Боб, и Пегги шли своим жизненным путем самостоятельно, обоим было одиноко. Они подходили друг другу как две половинки одной монеты. После того как за две недели они убедились в своей духовной общности, Пегги уже не вспоминала, что Боб похож на киногероя. А Боб никогда не замечал, что Пегги отнюдь не красавица.

В те первые месяцы 1918 года Маргарет была так же довольна жизнью, как Пегги. Маргарет тоже работала на Красный Крест: она скатывала бинты. Дважды в неделю она встречалась с другими дамами в подвале здания, принадлежавшего масонской ложе, и за работой с удовольствием болтала ни о чем, то есть обо всем на свете.

Им выдали белые халаты и косынки, чтобы нитки от бинтов не цеплялись к волосам и платью, и в этой одежде дамы были похожи на ангелов милосердия – так, во всяком случае, им кто-то сказал.

Еще Маргарет участвовала в благотворительной деятельности прихожанок церкви Святого Михаила. После того как закрыли приход Святого Андрея, Маргарет вообще перестала посещать церковь, она даже не позаботилась о том, чтобы ее дети ходили в воскресную школу. Бытовые религиозные привычки Трэддов после переезда на Шарлотт-стрит не изменились. Маргарет и дети молились перед едой и после нее, на ночь дети произносили: «Боже, я иду ко сну». По воскресеньям семья спала чуть ли не до полудня, а потом отправлялась в город на поиски развлечений.

Но после переезда в центр Маргарет пришлось вспомнить, что она по-прежнему принадлежит к епископальной церкви. Храм посещали все. Маргарет узнала, что у Трэддов есть собственная скамья в соборе Святого Михаила, и теперь их видели там каждую неделю.

Кроме того, Маргарет каждый четверг присоединялась к дамам, которые занимались упаковкой одежды и одеял, пожертвованных для бельгийцев.

У нее оставалось два дня, свободных от церковных дел и служения обществу: один – чтобы в послеполуденное время наносить визиты, другой – чтобы принимать гостей. Маргарет веселым голосом жаловалась на занятость, она говорила, что для себя уже не может выкроить времени.

Беспокоил ее только рост цен, особенно на те предметы первой необходимости, которых стало не хватать из-за войны.

– Стюарт, – как-то сказала она, – весной будет уже год, как ты в банке. Попроси мистера Энсона о прибавке к жалованью.

– Мама, я не могу.

– Хорошо, попрошу я.

Стюарт сумел убедить ее, что справится сам, – такие вопросы мужчины должны решать между собой. Неделей позже количество денег в его конверте с жалованьем удвоилось. Маргарет расцеловала его и рассказала всем знакомым дамам об успехах сына.

– Конечно, он хотел пойти в армию, – поспешила добавить она. – Но его не взяли. Он слишком молод.

У многих приятельниц Маргарет сыновья в это время находились на пути во Францию, к театру военных действий.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю