Текст книги "Сон войны (сборник)"

Автор книги: Александр Рубан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)

14

Два добрых молодца, с мечами наголо и с каменными лицами, застыли слева и справа от моего стула. Пострадавших уводили и уносили через разбитую дверь к винтоплану. Дашку тоже было погнали вон, но я не позволил… Книгу Саргассы кто-то успел подобрать и спрятать. Наверное, Дашка: уж очень неподвижно она сидела на перине, заплетая косу и с большим интересом наблюдая разборку.

Харитонову шпагу, два десятка дубинок и столько же парализаторов добры молодцы аккуратно сложили в мешок, предварительно повынимав из рукояток энергообоймы. Мешок завязали и вручили Харитону Петину.

Относительно вынутых обойм и лядунок с запасными обоймами возникли разногласия: добры молодцы не хотели их отдавать. К разборке подключились новые лица: с одной стороны – филер Савка, а с другой – двое штатских из только что приземлившегося винтоплана.

Одного из штатских я знал, и очень хорошо. Это был столоначальник Приказа по делам иноземцев (чернильная крыса, по нескольку дней волокитившая каждый пустяк и неоднократно получавшая от меня на лапу). Он в основном помалкивал и поддакивал второму: старцу в крестах и звездах, при короткой шпажонке на золоченой перевязи, который разорялся о неприкосновенности опричного имущества. Савка в ответ напирал на самоуправство Петина, незаконно вторгшегося в частное владение и нанесшего ущерб, долженствующий быть возмещенным.

В конце концов был найден компромисс: филер Савка сбегал за ключом, все обоймы были ссыпаны в правый ларь и заперты в нем. Пустые лядунки были вручены Петину, а ключ от замка старцу. Тот, однако, не успокоился, пока лично не опечатал замок, закапав скважину сургучом и приложив к нему перстень (Савке опять пришлось куда-то бегать – за сургучом и свечкой).

Потом Савка очень официально осведомился о дальнейшей судьбе самоуправца Петина. Старец, не говоря ни слова, повернулся к сотскому, привстал на цыпочки, ухватил пальцами посеребренный брандебур и, сильно дернув, оторвал. Петин, продолжая стоять навытяжку, громко скрипнул зубами и просверлил взглядом нервного. Нервный вжал голову в плечи. Дашка хихикнула.

Старец неодобрительно покосился на нее, скользнул взглядом по мне и опять повернулся к Савке.

– Кому служишь, Савелий? – горько осведомился он.

– Сильному, Викентий Ильич, – улыбнулся Савка.

– А не ошибаешься? Целое больше части. Значит, сильнее.

– Истинно так.

– Кого же ты полагаешь большей силой? Марсову Губернию, или ее гражданина господина Волконогова?

– Россия больше своей малой части. России служу.

– Глупо, Савелий! Все эти ваши инсценировки, шутовство, мистическая чепуха…

– А вы вот у них спросите, ваше высокопревосходительство, – Савка кивнул на опричников, – чепуха ли?

Старец поморщился.

– Вы свободны, – бросил он Петину. – Госпитализируйте людей и немедленно садитесь за рапорт.

– Осмелюсь доложить… – начал Петин.

– В рапорте, в рапорте!

Петин мрачно козырнул, скомандовал опричникам: «Кругом, марш!..» – и все четверо ушли, унося мешок с оружием и связку пустых лядунок.

– Они глупы, – продолжил старец. – Но ты, Савелий! Тебя я никогда не считал дураком. Я знал, что ты подлец, предатель, доносчик – но не дурак.

– Вы меня изрядно аттестовали, – Савка опять улыбнулся, – признав за мною все четыре качества, необходимые в моей профессии. Польщен-с.

– Три, – поправил старец. – Потому что все-таки ты дурак, если полагаешь возможным реанимировать сгнивший труп.

– А вы, Викентий Ильич, неужели не верите в воскрешение господа нашего Иисуса Христа? После смерти-с?

– Христос воскрес через три дня. Мы говорим о разложившемся трупе.

– Я говорю о великой России, – возразил Савка. – Что для нее три столетия? Все равно что для нас три дня. Россия воскресе, Викентий Ильич. И господин Волконогов…

– Господин Волконогов занимается чепухой! – вспылил старец. Заставляя нас заниматься тем же! Мы изымаем книги, запрещаем книги, наказываем за чтение книг – вот до какой чепухи мы докатились. Уже сегодня над нами смеется весь Марс, а завтра будет смеяться вся Диаспора… Но это глупые книги, и нам приходится пресекать глупость, потому что она опасна. Ибо это о ней, о человеческой глупости сказано: «И поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему и кто может сразиться с ним?»

– «…и дано было ему вести войну со святыми и победить их», продолжил цитату Савка. – Вы святой человек, Викентий Ильич. Значит, я поступил умно, уйдя из Приказа.

– И прихватив кое-какие бумаги.

– Все свое уношу с собой… – Савка скромно потупился.

– Подлец!

– Благодарствуйте-с.

По всему было видно, что Викентий Ильич с превеликим бы удовольствием закатил Савке пощечину; но, покосившись на вооруженных свидетелей, сдержался.

– Ладно, – сказал он. – Мое почтение господину Волконогову! – и, прикоснувшись двумя пальцами к треуголке, направился было к разбитой двери.

Чернильная крыса из Приказа по делам иноземцев, до сих пор почтительно молчавшая в сторонке, ухватила его за рукав и что-то зашептала.

– Прости, милейший, чуть не забыл, – сказал ей Викентий Ильич и опять повернулся к Савке. – Эта ваша кукла, землянин Щагин, еще не коронована? осведомился он. – Мне не обязательно целовать пыль на его шлепанцах, чтобы поговорить с ним?

– Смею предположить, – Савка сделал неопределенный жест в мою сторону, – что светлый князь Андрей Павлович не откажется выслушать вас… Разумеется, вам надлежит держать себя в рамках вежливости, а целовать пыль – зачем же?

Викентий Ильич кивнул и направился ко мне, а чернильная крыса засеменила следом. Дашка дернулась было встать при их приближении, но вместо этого уселась еще плотнее, расправив сарафан и сложив руки на коленях (значит, запрещенная книга была под ней). Добры молодцы с лязгом взяли на караул.

Я приосанился (играть так играть!), хотя без штанов это получалось как-то неубедительно.

– Господин Щагин? – спросил Викентий Ильич.

Я с достоинством кивнул.

– Андрей Павлович?

Я снова кивнул.

– Вы говорить умеете?

– Да, – сказал я. – Здравствуйте.

– Спасибо… Уроженец города Норильск, Сибирская Федерация, Земля?

– Да.

– Счастлив сообщить вам, Андрей Павлович, что ваше прошение о натурализации в СМГ удовлетворено. С этой минуты вы являетесь гражданином Суверенной Марсовой Губернии, со всеми вытекающими отсюда правами и обязанностями. Новый паспорт, в виде исключения, мы вам вручим прямо сейчас, но за остальными документами, а равно и для того, чтобы аннулировать…

– Это провокация, светлый князь! – крикнул Савка и, подбежав к чернильной крысе, ухватил его за руки, не давая открыть портфель. – Не берите, светлый князь, и в Тайный Приказ не ходите – вас там незамедлительно арестуют!

– Помилуй, Савелий, да за что же? – Викентий Ильич удивленно вскинул брови.

– Найдете за что, выше высокопревосходительство, найдете-с! А не найдете, так придумаете! Семнадцать лет под вашим началом работал – знаю-с! Вот для чего орлы ваши сюда вламывались!

– Вздор, Савелий. Да отпусти ты господина столоначальника! Не хотите паспорт – не надо. Господин Щагин так и так уже гражданин СМГ. Вот только за паспортом ему надо будет в Приказ идти…

– Вы, светлый князь, ничего не слышали – а если у них диктофончик, так мы сотрем-с. Будьте покойны! Там ваших всего два словечка, пустяк-с…

– Рация, Савелий. Диктофон в Приказе стоит и все пишет. Ты уж лучше не нарывайся.

– Так. – Савелий отпустил чернильную крысу и отступил на шаг. Вручайте паспорт, как обещано-с.

Чернильная крыса извлекла из портфеля паспорт, передала Викентию Ильичу, а Викентий Ильич (с издевательским, как мне показалось, поклоном) протянул его мне. Я молча взял паспорт и молча сунул в карман кафтана. Говорить что бы то ни было я уже опасался, но, подумав, все-таки спросил:

– О каких обязанностях вы упоминали?

– О губернских законах и уложениях и об указах господина Председателя губернского Собрания вплоть до самых последних, кои распространяются на всех граждан СМГ, – любезно объяснил Викентий Ильич, не объяснив ничего.

– Все? – спросил Савка. – До свидания-с!

– В Приказе, – уточнил Викентий Ильич, глядя мне в глаза строго и ласково. – В течение трех дней.

Они удалились. Викентий Ильич вышагивал широко и прямо, что-то насвистывая, а чернильная крыса, семеня, ковырялась в портфеле – наверное, отключала рацию.

Самое смешное было то, что две недели назад я действительно подавал прошение о натурализации, надеясь, в перспективе, получить выездную визу в Марсо-Фриско. И вот эта самая чернильная крыса в Приказе по делам иноземцев, глядя на меня пустыми глазами, прозрачно намекнула, что для успешного прохождения бумаг потребуется никак не менее полугода (марсианского) – или трех тысяч целковых в разные лапы…

15

– Дашка, – позвал я негромко, когда оба винтоплана бесшумно взмыли и пропали из поля зрения.

– Ай? – откликнулась Дашка.

– Книжка у тебя?

– Туточки. – Дашка похлопала обеими руками по перине.

– Давай сюда.

– Не соизволит ли светлый князь… – заговорил Савка.

– Не соизволит, – оборвал я, беря у Дашки книгу.

– Темновато здесь, – не смирился Савка.

– Принеси свет.

– Дует…

– Навесь двери.

– Бояре ждут…

– Я князь или не князь? – спросил я, листая книгу.

– Истинно, князь! – Савка низко поклонился.

– Тогда убери стражу и убирайся сам. – (Кажется, я начал входить во вкус роли. А что мне еще оставалось?..) – И принеси нормальную одежду. И пожрать чего-нибудь. Сюда.

– Как прикажете-с. – Савка посмотрел на добрых молодцев, и они гурьбой кинулись в обе двери. – А только лучше бы вам в светлицу подняться. Дует, а двери навешивать – долгая песня. Заодно и опочивальню обставят – ранее не успели-с…

Я захлопнул книгу и набрал полные легкие, дабы рявкнуть что-нибудь, приличествующее роли и случаю. Савка смотрел на меня ясными преданными глазами, а Дашка, открыв рот, с любопытством ждала, что именно я рявкну.

– Бысть по сему… – сказал я. Выпустил излишки воздуха, сунул книгу под мышку и стал слезать со стула.

– И бояре заждались, – приободрился Савка.

– Девятнадцать лет ждали? Подождут и еще, до вечера… – Я запахнул кафтан и посмотрел, не видна ли из-под него сорочка. Сорочка была не видна. – Завтрак нам с Дашкой в светлицу подашь. Веди.

– Девку к себе берете? – удивился Савка.

– Беру, если она не против. Кстати: Саньку посади в холодную. Без порток.

– Кого-с?

– Ну этого, как он там… старого черта. Как его звать-то? – обратился я к Дашке.

– Ой, не надо, Андрей Павлович, я пошутила! Он же старенький.

– Он тебя порол?

– Порол. Так ведь не по злоб[/]е порол, а для порядку!

– У меня другие порядки будут. Семка, вот его как! Семку Бутикова – в холодную. До утра.

– Никак нельзя, светлый князь.

– Это почему?

– Там, где он сейчас – и без того холодно – холодней некуда. – Савка вздохнул. – Помер Семка Бутиков-Стукач, Парамонов сын – пора пришла… Ни разу Парамонычем не зван, помер, как писано.

– Ой, – сказала Дашка, закрывая ладошкой рот. – А я-то…

– Бутиков-Стукач? – переспросил я. – Так это же…

– Папаня мой, – кивнул Савка.

– Ну, извини.

– А ничего, светлый князь, все помрем. Вот и я помру, и тоже по вашей милости. Папаня мой удавился, как вы ему ручку дать не изволили. Мне же кровью истечь написано. И еще много смертей будет… Зато Россия воскресе!

– Господи, – сказал я. – Все-таки вы тут все сумасшедшие. Зачем же давиться-то было? Ну, дурак я был, ну не в себе. Не понимал ни черта – и сейчас не понимаю…

– Прощения папаня испрашивал – а вы не даровали-с.

– Да за что?

– Опричную экзекуторскую помните?

– Еще бы.

– А исполнителя?

– Нет: он же всегда в маске был. Погоди! Так это…

– Он-с.

– Н-да… – Я посмотрел на Дашку. – Выходит, одна и та же плетка по нашим спинам гуляла – а, Дарья? Тебя-то за что?

– За всякое. То румяна не так наложу, то паркет недовощен, а то перевощен. Мне же, окромя постели, все внове было.

– Папаня на девках руку правил, – объяснил Савка. – Чтобы не больно, а с виду хлестко. Знал, кого пороть будет. Опричнине по закону не велено исполнителей содержать, добровольцы порют. Вот он и готовился, вас поджидаючи… А что удавился, так это обычное дело, и вы себя, светлый князь, не казните. В нашей династии все нехорошей смертью мрут.

– Так написано?

– Так написано…

– Здесь? – я ткнул пальцем в книгу, которую все еще держал под мышкой.

– На роду-с. Ну, и здесь тоже, только не все.

– Ну вот что, Савелий Семенович…

– Семенов, светлый князь. Савка Семенов.

– Ладно, тебе виднее… Вот что, Савка: похоже, застрял я тут у вас надолго и прочно, а понять ни черта не могу. Так что, пока не прочту, – я похлопал по книге, – ни в каких ваших спектаклях играть не буду. Считай это моей княжьей волей, если тебе так понятнее. Веди в светлицу.

– И девку тоже?

– Это как она скажет. Пойдешь? – спросил я Дашку.

– Только приоденусь, Андрей Павлович. Не в желтом же, в княжью светлицу-то.

– Ладно. Буду ждать.

Идти пришлось через трапезную. В ней было полно «бояр». А может, и просто бояр, без кавычек, кто их тут знает… Все они были бородаты, и бороды у них, в отличие от метрдотеля и гусляра в кабаке «Вояжера», были настоящие, не накладные – в этом я еще вчера убедился. Бояре при моем появлении встали. Многие (не все) поснимали шапки, кое-кто согнулся в низком поклоне… Не зная, как на это реагировать, я сделал строгое лицо и целеустремленно шагал за Савкой, придерживая полы кафтана. Обошлось без инцидентов.

Светлица оказалась уютной двухсветной комнаткой в юго-восточном углу терема, обставленной пышно и тесно. Стекла были прозрачными, без витражей. Но я не стал обозревать окрестности, а выбрал кресло поудобнее (возле окна), придвинул к нему низенький столик с перламутровой инкрустацией, уселся и открыл книгу на пятьсот сорок третьей странице.

– Правильно, светлый князь, – одобрительно прокомментировал Савка. Лучше всего с варяга начать, с Грюндальфссона. Гишпанец мудрено пишет, да и не всегда знает, о чем. А варяжья душа – почти русская…

Я отмахнулся.

16

Маасме Грюндальфссон

Опыт некритического прочтения романа(Л.К.Саргассы «Я червь, я Богъ».

…Новгородцы призвали варяжского князя Рюрика володеть Русью.

Рюрик родил Игоря.

Игорь родил Святослава.

Святослав родил Ярополка и Владимира, крестившего Русь.

Владимир родил Ярослава. (Между Владимиром и Ярославом четыре года княжил Святополк Окаянный, сын Ярополков.)

Ярослав родил Владимира, Изяслава, Святослава, Всеволода, Вячеслава и Игоря. Междоусобиями сих сыновей Ярославовых нарушилось прямое наследование русского престола, но генетическая линия Рюрика без труда прослеживается вплоть до Иоанна IV Васильевича (Грозного).

Cыновья Иоанна IV уже не правили Русью: благостный Феодор был марионеткой в руках Годунова, а мальчик Дима смертельно порезался ножичком в Угличе…

Т. о., первая династия российских правителей насчитывает более семи веков – с 862 по 1598 год.

Лео Кристоф Саргасса, испаноязычный писатель из Монтевидео, пристрастно перечел Карамзина и внес уточнения.

…Новгородцы призвали варяжских князей Рюрика, Синеуса и Трувора володеть Русью. Младшие братья – Синеус и Трувор – подозрительно быстро умерли, а Рюрик объединил Русь.

Рюрик родил Игоря.

Игорь родил Святослава.

Святослав родил Ярополка, Олега и рабича Владимира (от рабыни-ключницы) и разделил между ними Русь.

Ярополк убил Олега, выгнал из Новгорода рабича Владимира и снова объединил Русь.

Владимир вернулся с варягами, убил Ярополка и взял себе его беременную жену. Святополка (сына Ярополкова, рожденного после смерти отца) Владимир усыновил и посадил его княжить в Турове.

Владимир родил: Изяслава, Мстислава, Ярослава, Всеволода; Вышеслава; Святослава, Мстислава; Бориса, Глеба; Станислава, Позвизда и Судислава (всего двенадцать). Крещеную Русь он разделил между сыновьями и усыновленным Святополком.

Святополк убил Бориса, Глеба и Святослава, устрашил остальных своих названных братьев и начал объединять Русь.

Ярослав, княживший в Новгороде, поднял на Святополка новгородцев, а потом привел и варягов и в последней яростной битве на Альте разбил Святополкову рать. Святополк (прозванный Окаянным) бежал на запад и сгинул где-то в Богемских п[/]устынях…

На этом, по Л.К.Саргассе, династия прерывается. С 1019 года, после битвы на Альте, все русские правители, начиная с Ярослава и кончая Иоанном IV Грозным, были не рюриковичи, но рабичи – потомки незаконнорожденного Владимира, сына ключницы.

Действие романа «Я червь, я Богъ» открывается битвой на Альте и бегством Святополка на восток. На запад, в Богемию, бежал постельничий окаянного князя, обмотав лицо и обрядясь в княжьи одежды. Отсюда – слух о расслаблении Святополка, о том, что он даже не мог сидеть на коне, и воины принесли его к Бресту. Действительно, постельничий не умел ездить верхом, зато внешне был очень похож на своего господина…

Прервемся.

«Газоколлоидный купол Монтевидео воздвигался на месте руин одноименного города…» Эта фраза из путеводителя мало что скажет нам, обитателям северных куполов Земли. Похвально, конечно, однако вполне обычно. Потому что уже восстановлены Версаль и Монмартр под куполами Парижа, Сити и Тауэр в Лондоне, возрождается Манхэттен, полным ходом идут раскопки Кремля и Тадж-Махала.

Но уругваец поймет уругвайца.

Монтевидео оказался на краю озонового слоя атмосферы. К западу от него простираются сухие льды Аргентинских пустынь. На востоке бушуют кипящие воды Южной Атлантики, из-под которых вырастает новый материк. С юга циклоны и смерчи нередко приносят «звенящий» песок Антарктиды…

Уругваец поймет уругвайца: купол Монтевидео воздвигался руками аборигенов, не пожелавших принять ни мудрый совет, ни сыновнюю помощь Диаспоры. В конце концов, диаспориане сами возвели второй купол на севере бывшего Уругвая. Но этот «Малый Монтевидео» (который, кстати, прочнее и вдвое просторнее «старого») до последнего времени оставался практически незаселенным. Зато теперь «старый» Монтевидео – это действительно старый Монтевидео: один из немногих, почти полностью и почти достоверно восстановленных городов Земли.

Лео Кристоф Саргасса – уроженец «старого» Монтевидео, и всю свою сознательную жизнь он провел в восстановленных припортовых кварталах. Его интерес к истории не случаен.

Родной купол он покидал только дважды: шестнадцатилетним юношей принимал участие в «народных раскопках» Минаса, а тремя годами позднее – в подводной экспедиции на дно Фолклендской (Мальвинской) впадины.

Как литератор Лео состоялся очень рано: уже к 17 годам были написаны и частично опубликованы его «Камни теряют память» – небольшие выразительные зарисовки (скорее ностальгического, чем исторического характера) из жизни докатастрофного Уругвая. Впоследствии Лео Саргасса объединил их в цикл и напечатал отдельным изданием, скрупулезно восстановив первоначальный текст (с начинающим литератором не церемонились и редактировали все, кому не лень). Первой его крупной вещью был «Архипелаг боли» – повесть, посвященная давно забытой (а может, и вовсе не бывшей) «двухнедельной войне» между Британией и Аргентиной в конце предгероического XX века. Эту свою работу он не любил и не переиздавал ни разу, ссылаясь на то, что потерял черновики.

Постепенно расширяя географический диапазон своего творчества, Саргасса издал: «99 лет» (очерк истории Панамского канала), «Прямые дороги лжи» (хроники революций и диктатур в странах Латинской Америки), «Айсберг, айсберг!» (лирическая драма, развернутая на фоне грандиозной войны за Аляску в середине XX века – на этот раз, действительно, никогда не бывшей войны), «Рисунки венского еврея» (альтернативная биография Гитлера)…

Небольшой по объему, но очень насыщенный людьми и событиями роман «Твои генералы» (биография Наполеона Бонапарта, исполненная в необычной манере – от второго лица) знаменовал собою двойной поворот в писательской судьбе Л.Саргассы. Во-первых, его перестали править: он приобрел достаточную известность, чтобы диктовать свои условия издателю. А во-вторых, он наконец взломал не только географические (Западное полушарие), но и временн[/]ые рамки, выйдя за пределы излюбленного XX века. Причем, в обоих направлениях: горечь «Твоих генералов» явственно перекликается с настроениями конца Героического XXI века, а в уста одного из ближайших сподвижников императора автор не случайно вкладывает упрощенную формулировку Теоремы Геделя-Тяжко: «Экспансия асимптотически предельна»… В этом же романе впервые, но пока что не в полную силу прозвучали два немаловажных для будущего автора «Я червь, я Богъ» мотива: мотив фатальной предопределенности Истории – и связанный с ним мотив поиска «народа-мессии», якобы ответственного за эту предопределенность.

Так, незримые собеседники Бонапарта (его генералы и маршалы, живущие или погибшие в других, альтернативных нашему, мирах) попрекают своего императора чем угодно, но не итогами русской кампании 1812 года. «Русская» тема замалчивается так старательно, что становится едва ли не главной в романе. Более того: один из маршалов, обмолвясь, называет себя «сибирским наместником» – и тут же дается понять, что именно в его альтернативном мире, где даже Сибирь на какое-то время стала французской колонией, империю Бонапарта постиг особенно убедительный крах. Все и везде могло быть по-другому, карту любой страны можно было перекроить вовремя сказанным словом и вовремя сделанным жестом – но не России!

Разумеется, оба мотива были замечены критикой, и в Лео Саргассу немедленно полетели язвительные стрелы. Если бы он адекватно реагировал на уколы, он стал бы похож на ощетиненного дикобраза. Но его отношения с критикой были сложными… Точнее, отношение критиков к нему было сложным. Сам Лео просто перестал их замечать – сразу, как только переиздал свои первые книги с восстановленным авторским текстом. И лишь однажды он обронил в интервью несколько фраз, адресованных, по всей видимости, именно критикам:

«Я не литератор, а регистратор. Не беллетрист, а стенографист. Не сочинитель историй, а секретарь Истории. Мне чуждо понятие «персонаж»: люди, которые появляются в моих книгах, действительно жили, могли бы жить, или будут».

Это многозначительное «или будут» в особенности раздражило критиков, и на Саргассу обрушился шквал ярлыков-обвинений: от «солипсиста» до «лжепророка» и «фальсификатора».

Лео невозмутимо продолжал сочинять («регистрировать»?). Один за другим выходили в свет: «Копыта и котурны» (повесть о Калигуле); «Автохаракири» (предыстория банкротства «Мицубиси Дэнси»); «Убивай!» (противопартизанская тактика разных времен и народов); «Здравствуй, оружие!» (роман о Семилетнем фермерском мятеже на Ганимеде)…